Пока не кончится зима

Боль. Боль опоясывала изнурённое тело и тонкой, острой леской пробиралась под кожу, под рёбра и ещё глубже, резала внутренности и сковывала дыхание, заставляя лежать смирно. Противный холодный пот покрывал виски, и не было сил даже на то, чтобы облизать пересушенные, стянутые корочкой запёкшейся крови, губы. Едва вбирая в лёгкие больничный запах хлорки, сырого сквозняка из окна и обречённости, Миша почти не моргал. Он по десятому кругу разглядывал облупленную пожелтевшую, а местами и почерневшую, штукатурку и, наверное, ни о чём не думал. Думать сейчас тоже было слишком мучительно. Думать было хуже самоубийства, потому что Миша уже ощущал себя мертвецом, почему-то ещё обязанным влачить и дальше своё существование. - Сколько времени?… - он выдавил из себя самое важное, надеясь на то, что мелкий поймёт. - Блин, - Лёха суетливо завертелся по сторонам в поисках настенных часов, и Миша сжал его запястье — не то, Лёх, не о том, - А… Ну… Ты день проспал. Уже день, целый день. Сколько всего может произойти за один день? И выживают ли после такого дня? - Я принёс тут, Миш, всё, что надо… Они сказали, у них нет нихуя, так что мы сами должны… Я продал кое-что… За лекарствами я сгонял, но тебе, вроде, обезболки… Миш? Приглушённый, потому что вокруг лежали той же или большей степени покалеченные, лёхин голос долетал обрывочно и, честно, волновал Мишу в последнюю очередь. Вряд ли в мире оставалось хоть что-то, что могло Мишу по-настоящему разволновать. Он чувствовал такую горечь, что перебивала всё, абсолютно всё, и уж его поганое физическое состояние тем более. - Ладно, положу к тебе, - буркнул Лёша и закопошился у тумбочки. Миша не мог учуять — нос у него пока не справлялся со своими функциями — но он и так знал, что Лёша измотан. Собрал тут Мише какие-то трусы с носками, как будто Миша будет их куда-то носить, и тарелки с ложками, как будто Миша будет что-то есть. Как будто жизнь продолжалась, а вовсе не прервалась на том моменте, когда Андрея выдрали прямо из мишиных рук, из мишиной постели, из мишиной квартиры. Как будто это нормально — хлебать суп и идти на поправку, не имея ни малейшего понятия, где твой омега, как твой омега. Хотя нет, Миша как раз-таки это всё отлично знал, и против этого знания ему не помогала ни одна таблетка. - И это… вот, - на живот Мише опустилось что-то тёплое, и Миша правда не собирался ни на что реагировать, но перевёл взгляд, и глаза мгновенно заволокло влагой, - На Андрее был. Это я потом, у подъезда нашёл. Сквозь затянувшийся спазм из горла вырвался всхлип, и в следующее мгновение Миша позорно укрывал лицо андреевым свитером, понимая прекрасно, что все его и видят, и слышат. Он вцепился пальцами в вязанный комок, пытаясь перестать рыдать, но всё было безрезультатно. Да и какая теперь разница, он всё равно слабак, очевидно же — никого не может уберечь, ни семью, ни любимого. Мысль о том, что с Андрея содрали последнее, что у него было от Миши, катком проезжалась по мишиному сердцу, и если там до этого оставались хоть какие-то осколки, то сейчас они окончательно перемалывались в кашицу. «Я тебя не отдам». В висках стреляло, и отбитые мышцы сводило от каждого, даже самого мелкого движения, но это была вообще хуйня полнейшая по сравнению с тем, что творилось у Миши в голове в этот момент. - Мих, Господи, Мих, - Лёша держал его за руки, не придумав ничего лучше — обнимать его такого буйного и болезного хрен обнимешь, а Миша только захлёбывался слезами и мечтал откинуться вот прямо сейчас. Ну почему это так сложно, почему нельзя просто раз и по собственному желанию? - Мих… - Что они с ним сделали? - Миша взвыл, отдаваясь лёхиным уже откровенно утешающим касаниям, и только сейчас признался себе, что думал, обо всём он думал, и о том, как Андрея, такого вкусного, течного, сразу по кругу пустили, и как наказали, снова отпечатав на его нежной коже ужасающие фиолетовые отметины, и как накидали уже чем-нибудь. Он ведь Мише рассказывал, какие у них для беглецов введены штрафы, и про самый надёжный поводок в виде иглы тоже рассказывал. Что ему уже пришлось перенести, и что ещё его ждёт впереди? Если он живой вообще… - Я не знаю, Миш, я… - мишина истерия, похоже, дестабилизировала и Лёху, и Миша заметил, что тот тоже задрожал и захлюпал носом, тоже ведь не дышащим нихрена, и Миша резко вынырнул на свет, скидывая с себя свитер и впервые за всё то время, пока Лёха сидел здесь, на краешке больничной койки, решаясь посмотреть Лёхе в глаза. Какой же он всё-таки размазня, у него тут брат младший, омега вообще-то, в нём нуждается, как никогда, в его защите, которую Миша не сможет дать, и поддержке, которую Миша не сможет из себя выжать. Бледный, с красными опухшими веками и отёкшим носом, Лёша растерянно хлопал ресницами и поджимал губы, чтобы не разныться с Мишей за компанию. - А с тобой? - произнёс Миша, не зная, как ему это удалось — он очень, очень боялся услышать ответ. Сколько раз он перед Лёшкой виноват был, не сосчитать, и теперь вот… снова. - Н-ничего такого, - Лёша бросился почему-то гладить Мишу — а ведь должно быть совсем наоборот сейчас — по волосам, наверняка засаленным, грязным жутко, но Лёше, конечно, не впервой, - Запугали до усрачки, да. Расписывали в красках, как и что, если они своего беглого… если Андрея не найдут. Ты прости меня, Миш… - За что? - он боднул лёхины ладони, чтобы убрал — не достоин Миша никаких утешений — а Лёха ещё покрепче обхватил его голову и с трясущимся подбородком зашептал: - Я же… я же только одну ночь у тёти провёл. Свалил потом к этому говнюку... Да, прости! Мы посрались, он меня выгнал посреди ночи, а до тёти далеко пиздошить, и денег на такси нет. Ну я домой. Меня возле парадной уже культурно так, знаешь, спросили «Горшенёв?», а я и ляпнул, что да. Не подумал вообще ни о чём, Миш! Убегать надо было сразу, да и жить у тётки, как ты велел, а я… это из-за меня всё, это я… О нет, если бы это было просто из-за них самих, если бы они хоть что-то решали. У Миши не было никаких сомнений, что виноватых среди них нет, есть только дико, бесконечно и непреодолимо невезучие они с Андреем, и ничто бы их не спасло. Игнорируя ломоту во всём теле — а может, и наслаждаясь ей, ведь она отвлекает — Миша всё-таки сгрёб мелкого в охапку, прижимая к себе, а тот с готовностью обнял Мишу тоже и ещё долго каялся в мишино плечо. Главное, что Лёшка цел, что одним испугом отделался, ведь если бы ещё и с ним что сотворили… Миша убил бы. Да, пожалуй, именно это он и хотел бы сделать. И должен сделать. И сможет сделать. Что его остановит? У него один лишь выход остался — грохнуть Реника, забрать Андрея, сбежать. В худшем случае, если забирать уже некого, грохнуть Реника и самовыпилиться в знакомом подвальчике — прости, Дань, но у тебя удобнее всего. Мише даже понравился этот внезапный прилив сил. Ещё минуту назад он ощущал себя медузой, выброшенной на берег, а сейчас у него был план, была цель, ради которой ещё можно было бы поесть притараненный Лёхой супчик. Миша попытался подняться, опираясь на руки, и, всё-таки поддерживаемый братом, просипел: - Уноси домой, чё ты там припёр? Я здесь долго валяться не буду. Наверное, зря он раньше отказывался быть злым. Злость даёт запал, помогающий выкарабкаться из самой глубокой, ещё и сверху присыпанной пеплом, ямы. Мише казалось, он даже уснуть мог исключительно просчитывая свой путь и договариваясь с самим собой, что прорвётся. Он больше не испытывал страх, ведь всё самое душераздирающее с ним уже случилось. Он что-то ел, что-то пил, почти ни на что не жаловался — лишь бы зажило всё уже, заросло, как на псине. Он бы хотел совсем окаменеть, чтобы ещё быстрее восстановиться, но по ночам всё равно водил пальцами по вязанным строчкам и вспоминал дюшин смех, дюшины руки и дюшин запах. Через пару дней обоняние начало возвращаться, и Миша уже по-настоящему, не из снов и воображаемых объятий, улавливал любимый душистый луг, и это было и удавкой ему на шею, и страховочным тросом — вытягивало, уговаривало, обещало такую малую, но крупицу надежды. Он не мог подвергнуть Лёшу ещё большей опасности, чем до этого, поэтому не просил его сходить в тот район, к той стене, не просил его ничего узнавать, но как же ему не терпелось. Хотя бы просто заглянуть в родные глаза, даже если они будут пустые, как стёклышки, даже если они будут заплывшие, фингалами сияющие — главное, живые ещё. День, и ещё один день, и ещё несколько дней, и Миша, пусть сквозь слабость и боль, встанет и снова пойдёт знакомым маршрутом, уверенный, что это уже точно в последний раз. * * * Задыхаясь, спотыкаясь о бесконечные коряги и уворачиваясь от веток в лицо, он бежал, падал, сдирал кожу на руках и снова бежал, не оглядываясь назад, только съёживаясь от жуткого воя за его спиной. Впереди не было ни единого огонька, ни звёзд, ни луны на чёрном, заволоченном тучами небе — со всех сторон его окружали тьма и страх, и он, обнажённый, продрогший и взмокший, не представлял куда, но бежал. Во сне он всегда бежал, просто мчался подальше, лишь бы оторваться от мрачных созданий, жаждущих откусить от него кусочек. Он почему-то знал, что это они, он знал, что они не оставят его в покое. Огромная когтистая лапа всё-таки достала до его плеча, и он вскрикнул, подскакивая в ужасе, и обнаружил себя на том самом потёртом кожаном диване, где ему удалось уснуть пару часов назад. - Опять орёт, ёбнутый, - пьяно пробубнили над ухом, и Андрей перевернулся на спину по воле вцепившейся в него руки с огромными накладными ногтями, - Может, кляп ему воткнуть всё-таки? - А кто сосать будет тогда? Прикрывая затуманенные усталостью глаза обратно, Андрей никак не отреагировал на выпады его «коллег» — поебать ему на это всё было. Трясущийся уже по-настоящему, в реальном мире, он поджал ледяные пальцы на ступнях и поднёс ко рту туго стянутые ремнём онемевшие руки, чтобы подуть теплом хоть немного. Странно, но тепло всё ещё находилось в нём, хотя ему каждый раз казалось, что он вот-вот не проснётся, околеет и всё, все страдания на этом и закончатся. И это было бы просто восхитительно, это было бы самым лучшим исходом для такого, как он — издохнуть и никогда, никогда не возвращаться сюда больше. Никогда не ощущать себя снова в этом грязном, заляпанном водкой, соком, вазелином, чужой смазкой, спермой, потом и ещё хуй знает чем, саднящем во всех местах, безвольном теле. Никогда не вонять так мерзко, никогда не быть этой побитой мозаикой, которую разбирают и разбирают, а после не возвращают детальки на место. Уже не пытаясь прикрыть свою наготу — все присутствующие этой ночью видели его со всех ракурсов и трогали его во всех местах — Андрей вздрогнул по-крупному лишь тогда, когда ног коснулись большие и тёплые ладони, и это было бы даже приятно, если бы не отягчающие обстоятельства. - Где шмотки? - произнёс Реник и звонко и обжигающе, как будто ему и так мало досталось, похлопал Андрея по бедру, попутно расстёгивая второй ремень на андреевых лодыжках, - Где бросил? Молчишь? Голым назад поедешь, походу, да? Из груди сам вырвался едва слышный стон — облегчения, тошноты и изнеможения одновременно. Наконец-то можно было хоть немного пошевелить ногами по-человечески, поёрзать, морщась от колких мурашек, побежавших по затёкшим мышцам. Руки ему, естественно, развязывать никто не будет, не сейчас, он на это и не надеялся. Ренику хватило одного раза, когда Андрею удалось добраться до забытой кем-то на столе волыны и без тени сомнения приставить дуло к своему виску. Тогда Андрея опередили на какую-то жалкую секунду, и выбитый из его руки пистолет выстрелил в пол — за порчу которого Андрея потом наказали отдельно — но всем теперь было ясно, какой у него план действий, и было ясно, что он собирается покончить с этим всем и с самим собой как можно быстрее. И что он будет использовать все доступные ему способы, в любой момент. Андрея сдёрнули с дивана и, поскольку подкашивающиеся ноги он переставлял очень и очень вяло, протащили до самой тачки, а там уже Ренегат, судя по всему, пожалел портить салон, и всё-таки завернул Андрея в чью-то рубашку. Отрешённый и равнодушный ко всему происходящему, без вопросов отдающий себя на растерзание и не проронивший ни слова после возвращения в бордель, он как будто бы стал Ренику не так интересен, но это точно было лишь напускное. За восемь месяцев этого ада Андрей достаточно хорошо изучил повадки и реакции своего «хозяина», чтобы понимать, что это ещё не всё. Андрей отбывает наказание, Андрей в немилости, Андрей должен усвоить, где его место, но это ещё не всё. - Три минуты, - как обычно проронил Реник, усаживая тряпичного Андрея на обхарканный унитаз и осматривая пространство вокруг на наличие колюще-режущих предметов. Пригревшись в машине, Андрей снова уснул по пути на квартиры, и поэтому сейчас он просто ссутулился и залип взглядом на тошнотную заплесневелую стену под вечно протекающей раковиной. Ренегат забрал чью-то бритву, маникюрные ножницы и даже пинцет с булавками для волос — надо же, как пёкся об андреевой сохранности. Похоже, он оставлял Андрею одну, самую эпичную возможность отойти в мир иной — разбиться головой о стену — и, похоже, Андрей всерьёз об этом задумывался. - Давай-давай, больше вариантов не будет, - Реник наконец-то освободил Андрею руки, и у Андрея в груди даже что-то ёкнуло от его кроваво-алых, исполосованных запястий. Натёртая кожа не успевала нормально зажить и с каждым днём становилась только тоньше, местами лопаясь, несмотря на то, что Андрей уже и не рыпался выдирать ладонь из петли. Вариантов ему, и правда, теперь не предоставляли, теперь он был куклой, секс-игрушкой на все сто процентов — ел и пил почти с рук, если достаточно хорошо себя вёл, справлял все свои человеческие нужды тогда, когда разрешали, отрубался сразу, как только про него забывали, и подо всё подставлялся, как будто он просто оператор этого убогого вместилища под названием тело. Обычный поход в туалет теперь должен был считаться за праздник, а уж если Реник снимал с Андрея железный замок… что случалось крайне редко и то, наверное, из-за рук, постоянно тянущихся почесать. Какая же это была пытка, он уже и забыл, как тяжело привыкал к этой штуке, прячущей член, в самом начале. «К хорошему привыкают быстро» - скользко улыбаясь, говорила директриса в детдоме, когда в показательный день открытых дверей дети боялись есть котлетки целиком, ведь все давно усвоили, что им положена только половина. К какому такому хорошему люди быстро привыкают, Андрей тогда всё никак не мог врубиться, а сейчас вот познавал на личном опыте. Он всё-таки ещё шарил по хлипким полкам в надежде найти что-нибудь подходящее, когда Реник вернулся и заставил его перелезть бортик их отвратной ванны. К хорошему быстро привыкают… По старым трубам загудела вода, а у Андрея голова загудела, как пожарная сирена — ещё так свежи были воспоминания о мишиных руках на его теле. Он механически намыливался, борясь с непрекращающимся желанием упасть лицом вниз и утопить себя в этой застоявшейся луже, и жмурился, но вовсе не из-за того, что пена щипала глаза. Под шум воды Миша гладил его и нежил, целовал так, что тряслись поджилки от восторга, а теперь они тряслись из-за брезгливости к этому месту и себе самому. К хорошему привыкают быстро… Вот и Андрею было едва ли выносимо без мишиных убаюкивающих объятий, без ставшего таким родным запаха и, главное, без обещаний, заверений, что нужно всего лишь чуточку потерпеть, и всё пройдёт. Отпихивая подальше тревожный голос благоразумия, твердящий «нет, тебе нельзя, ты сделаешь только хуже», Андрей так любил прыгать в мишин костёр и загораться, оживать, чувствовать. Прошла, предположительно, неделя или около того, а тоска по Мише не притуплялась, она росла, врастала в сами кости, ломотой напоминая о себе всякий раз, когда по Андрею скользили чужие сальные взгляды и липкие ладони. Миша, Миша, Миша… Как же тошно было помнить о Мише и вдыхать других альф, как же больно было не знать, как он, что с ним, оклемался ли он уже и… отпустил ли он Андрея, ведь необходимо было отпустить, иного варианта выжить у него попросту нет. - Нормально мойся, сегодня на важные дела едешь, - проговорил Реник и сам же засмеял, что сказал, - По твою задницу дела. Как будто это было что-то новенькое. Прикусив нижнюю губу, чтобы по-прежнему не проронить ни звука, Андрей открутил лейку у душа, убавил напор воды и приставил шланг к своей дырочке, тут же отозвавшейся болью, и, как ни старался быть хладнокровным, всё равно всхлипнул. Они сами опускают его, измарывая и внутри, и снаружи, а потом почему-то хотят, чтобы он снова был чистым. Как это вообще возможно? Он запачкан безвозвратно, и никакой, вообще никакой душ ему не поможет. Поначалу он грызся с Реником по каждому поводу, играя в протест просто ради того, чтобы осложнить ему жизнь, но всё заканчивалось одним и тем же — мордой в кафель — поэтому теперь было проще повиноваться. Какая разница, если Андрей собрался как можно скорее сдохнуть. Точнее, разница как раз была — нужно было усыпить бдительность, показать, что он на всё согласен, что он смирился, всё принял, и, когда его наконец забудут стреножить, не допустить больше никаких ошибок. Сделать всё чётко, быстро и бесстрашно — он больше не мог жить, больше никак. Закончив со всеми своими процедурами, Андрей выполз из ванны и, прислоняясь ко всем вертикальным поверхностям, вытирался чьим-то полотенцем. Реник лениво курил — и как же тоже хотелось сигаретку, почти так же, как сдохнуть — развалившись на крышке унитаза, и безотрывно следил за всем, что Андрей делает, и Андрей чувствовал, каждым вздыбленным волоском на коже чувствовал недоброе напряжение между ними. Ну почему Реник так сильно именно к нему приебался? Андрей не один такой косяк, не один он взбрыкнул и вырвался на пьянящую свободу, тем более в течку, через это, можно сказать, все проходили и не по одному разу, но Реник ни с кем так не возился. Это была не только показательная порка, это было что-то ещё. Ему определенно нравилось наблюдать, и даже если он кривил от Андрея лицо, Андрей видел, что это специально, наигранно будто. Ему вкусно, ему всегда было вкусно, но почему он не брал? - Саш, - на свой страх и риск прошептал Андрей, и Ренегат удивленно вскинул брови и замер с сигаретой у рта — явно не ждал, что Андрей заговорит с ним так скоро. Было так сложно снова выдавливать из себя звуки, как признавать себя существом разумным, но Андрею казалось, что время попробовать точно пришло. Хуже вряд ли уже могло быть, к тому же, если и будет хуже, то значит, это приблизит его к цели? Серые глаза смотрели в упор и оставались насмешливо-равнодушными, и если обычно Андрей побыстрее отворачивался или опускал взгляд в пол, то тут решил задержаться. Он явно был не в лучшей форме, у него точно пухли мешки под глазами и ещё не до конца поджила губа, у него ныла каждая клеточка тела и каждая крупиночка души, но Ренику, похоже, именно такое и нравилось больше всего. Забитый, загнанный в угол, униженный настолько, что будет просить сам. Да, вот оно — в памяти чётко всплыла и прошлая течка, когда Андрей сам умолял его остаться, и все те слова, что Реник говорил ему позже. «Я бы и так тебя выебал, да это неинтересно» «Я подожду, когда ты снова будешь сам мне подставляться и, кстати, ещё подумаю, дать ли тебе» Андрея словно впервые осенило — так вот в чём была проблема, Саше хотелось, чтобы его хотели. Наверное, Андрей и раньше мог бы это заметить, но он не думал об этом вообще, потому что старался выживать так, чтобы его лишний раз не трогали. Теперь понятно, что у Ренегата сто процентов были планы на его течную задницу, но всё сложилось иначе. Приободрённый своими выводами, Андрей бросил полотенце и шагнул ближе, останавливаясь у широко расставленных ног и протягивая руку к сашиным завитушкам на кончиках волос. Отросшие по плечи, они делали его лицо даже милым, тем более когда он был таким — слегка опешившим от андреевой наглости. Боязнь сделать что-то не так у Андрея уже атрофировалась — ну а что он за это получит, ещё одно наказание? — поэтому он крутил между пальцев мягкие волосы, вроде и ненавязчиво, но в то же время так интимно. К Ренику он ещё никогда так не подкрадывался. - Саш, - уже увереннее проговорил Андрей и облизал сухие от лёгкого волнения губы, замечая, как от этого обыденного движения дрогнули сашины ресницы, - Сколько я ещё буду наказан? Тихо хмыкнув, Реник окинул Андрея заинтересованным взглядом — сразу просёк, что к чему — завозился, устраиваясь поудобнее, и словно случайно коснулся подушечками пальцев андреевой коленки. Андрей раньше думал, если это когда-нибудь случится, то это будет что-то из ряда вон выходящее, что-то сверх того, что он уже перенёс, но нет, в этот момент он не чувствовал ровным счётом ничего. Ничто не дрогнуло в его сердечке, никакой паники, просто пусть Реник получит то, о чём мечтал, пусть обманется, тогда и Андрей возьмёт своё. - Когда я пойму, что ты усвоил урок, - Саша ответил в своей обычной манере, показывая, кто здесь главный, и Андрею почему-то с этого так забавно стало — зачем постоянно доказывать то, что, вроде как, и так всем понятно? - Я усвоил, - плавно погладив прядь, Андрей спустился ниже и с осторожностью провёл пальцами по сашиному плечу, словно из воздуха черпая информацию, что ему можно, - Мне так жаль, что я не вернулся сразу. Это всё из-за ментов и течки, такой я глупый… Я бы ни за что от тебя сам не убежал, Саш. Мне так хочется искупить свою вину… Может, я бы что-то ещё мог для тебя сделать? Первой реакцией обученного быть начеку чутья было испуганно сжаться, когда Реник одним рывком подтолкнул Андрея на себя. Второй — незримое ликование, что всё идёт так, как нужно. Конечно, они оба осознавали, что все эти слова лишь сиропчик, которым пытаются прикрыть протухшую начинку, но тот факт, что Ренегат согласился на такую игру, окрылял. Уперевшись ладонями в сашину грудь, чтобы не упасть, в следующую же секунду Андрей уже гладил, скользил по футболке и пробирался на тёплую, разгорающуюся кожу на шее, пока его самого, ещё влажного после душа, исследовали сашины ладони. Странно, но Реник не стремился причинить боль, он лишь с нескрываемым воодушевлением сминал бока и ягодицы, осматривал Андрея всего, словно прикидывая, как с ним лучше всего поступить. Чтобы не дать ему возможности передумать, Андрей первым нагнулся, задевая сашин нос своим — намекая максимально прозрачно, что он имеет в виду — и тут уже и Саша потянулся навстречу и сразу властно впечатался губами в андреевы губы. Требовательная рука сгребла волосы на затылке, и по рецепторам ударил терпкий, жёсткий аромат кожаного армейского ремня, как по щелчку заставляя пульс разгоняться, но вовсе не из-за возбуждения, а от так не вовремя нахлынувших воспоминаний. Реник бил его, Реник отнял его у Миши, Реник издевался над Мишей. Андрей затрясся от омерзения и ненависти, но ещё настойчивее вклинился между ног и ещё отчаяннее углубил поцелуй, не позволяя себе отступить — не сейчас, уже слишком поздно быть тем, прежним хлюпиком. Ренегату этот приступ «страсти» пришёлся по нутру, он даже затянулся воздухом вовсю и простонал утробно, хватая омегу везде, жадно, крепко, и Андрей уже успел подобраться руками к ширинке, когда Саша скользнул ладонью между андреевых ягодиц. - Сука, - выпалил Реник, со всей силы отшвыривая Андрея на пол, но тот устоял, врезавшись в пятой точкой в узкие полки, - Кого ты пытаешься наебать? - Нет, Саш, подожди, - Андрей решил продолжать свою комедию до конца, раз уж начал, и залепетал как можно жалобнее: - У меня же всегда так, всегда… Всегда не течёт. Ёбаная пустыня, заставляющая его смазывать себя заранее, растягиваться получше, ныкать тюбики вазелина во всех карманах, тырить их у других, умолять Машу сходить в аптеку… - Всегда, - снова презрительно сощурившись, выплюнул Реник и утёр рот тыльной стороной ладони, и этот жест почему-то заставил Андрея поёжиться от так хорошо ему знакомого предчувствия пиздеца, - Но только если не с уродцем твоим, да? С ним растёкся, вся хата провоняла, всю машину мне уделали… - Чё же ты тогда только смотрел? - ощетинившись, прошипел Андрей и сам охуел от своей дерзости — да всё уже, похуй. Реник с дружками выдернул его из рая, переломал ему крылья, перемолол его пёрышки, пожрал его свободу, и хоть напоследок, но Андрей покажет ему, что в рот ебал все их опостылевшие авторитеты. Он подобрался весь, готовясь к наверняка бессмысленной выходке и нащупывая за собой хоть что-нибудь стоящее, и на грани истеричного смеха добавил: - Пока твои уёбки пользовались моментом, хули ты только смотрел? Хочешь чего-то, блять, особенного? Нихуя у тебя в жизни особенного не будет, ублюдок, «не будет больше вариантов», только грязь и гниль, такая же, как ты сам! Взревев от ярости, Реник подскочил с унитаза, но Андрей очень этого ждал. Он зацепил рукой вскрытую коробку стирального порошка, швыряя её перед собой, и её содержимое прилетело чётко в сашино лицо. Пока альфа затормозил, прочищая глаза и выкрикивая трёхэтажный матерный Андрею вслед, Андрей уже мчался по бесконечному коридору, расталкивая всех первым, чтобы не успели среагировать — на кухню, на кухне есть то, что ему нужно. На кухне есть нож.