Найди свою звезду

Сумерки в Берлине похожи на тонкую дымчатую вуаль, которая медленно опускается на город — и вот облака темнеют, небо становится таинственным темно-синим, а закат загорается нежными оттенками розового и желтого… Хан Джисон остановился у панорамного окна и, не в силах оторвать взгляда от этого прекрасного зрелища, задержался на какое-то время. Город, раскинувшийся перед ним, был прекрасен: хитросплетение улиц, серебристые башни небоскребов, в одном из которых он сейчас находился. Под низкими облаками Джисон увидел самолет: он заходил на посадку в Берлинский аэропорт. Шумный аэровокзал, куда он сам прилетел полгода назад, полная радужных планов… — Хан! — на плечо ему легла широкая ладонь. — Тебя ищет Чан. — Да, уже иду. — парень с трудом оторвался от созерцания вечернего Берлина, обернулся и наградил потревожившего его человека ослепительной улыбкой. — Спасибо, Чонин. Молодой официант поспешно отвел глаза и стремительно покраснел; Джисон тактично сделал вид, что не заметил замешательства приятеля и, осторожно сняв его руку со своего плеча, направился в бар. Чонин был неравнодушен к коллеге с первого дня его появления в заведении Чана. Джисону пришлось объяснить парню, что перспектив у него не имеется: Чонин был вовсе не в его вкусе, хотя, в общем и целом, парни ему нравились. Но не молоденькие студенты с еще не сошедшими с лица юношескими прыщами, внезапно краснеющие, словно девицы поры викторианской Англии. — Может быть, сходим вечером в кино? — Чонин, к чести его сказать, был упорным поклонником. Даже жаль, что нечем его обнадежить. — Нет, прости, я занят, — обронил Джисон как можно равнодушнее, распахивая зеркальные двери бара. Чем отстраненнее он будет себя вести, тем скорее Чонин переключится на другого парня, что пойдет ему только на пользу: возможно, появятся шансы на взаимность. Чан, как обычно, пребывал за стойкой. Как правило, хозяева заведения предпочитают появляться в своих владениях только для осуществления общего руководства или тотальной проверки, однако Чан любил лично приглядывать за баром. В молодости этот накаченный розовощекий немец-кореец умудрился вылететь из Гейдельбергского университета из-за разногласий с преподавателями (и, говорят, дочка ректора тоже была как-то в этом замешана), ничуть не расстроился по этому поводу и устроился работать барменом. Со временем Чану удалось сколотить небольшое состояние и удачно вложить деньги в недвижимость, что позволило позже приобрести собственный бар, да не где-нибудь, а в одном из фешенебельных небоскребов. Сюда захаживала изысканная публика: богатые туристы, местные газетные и телевизионные светила, завзятые тусовщики, респектабельные пенсионеры — все умудрялись уживаться под крышей бара под совсем не по-немецки эксцентричным названием «Пиво и сосиски — братья навек». Кроме пива и сосисок, однако, здесь чего только не подавали. Заведение Чана слыло одним из самых популярных в городе. — Ну наконец-то! — хозяин бара отставил в сторону сверкающую пивную кружку, которую до этого протирал белоснежным полотенцем, и мрачно сдвинул брови. Джисона не испугала кажущаяся суровость Чана: человека добродушнее надо было еще поискать. — И это называется — отлучиться в туалет на пять минут? Я жду тебя больше получаса! — Вы преувеличиваете! — улыбнулся Джисон. — Всего семнадцать минут. — Опять смотрел в окно? — буркнул Чан. — Да. Город такой красивый… — Он такой. — на лице хозяина бара появилось довольное выражение, как будто Берлин принадлежал ему лично. — И не понимаю, почему его многие не любят, — Джисон ждал, пока Чан разольет пиво по кружкам, чтобы отнести к столику, за которым уже сидели первые посетители. — Тут жизнь бьет ключом. — Возможно, за это и не любят. — Чан выставил кружки на поднос. — Давай, работай, мальчик. Это твои соотечественники, и они заказали фирменные сосиски «Радость желудка». — О, им предстоит многое испытать! — хмыкнул Джисон и, ловко подхватив поднос, поспешил к столику, за которым уже начинали нервничать хмурые клиенты, выглядевшие так, будто знаменитые сосиски Чана уже были съедены и не пошли впрок. Английская пара — а в том, что эти люди прибыли с Манчестера, Джисон не сомневался ни минуты, — встретили официанта настороженными взглядами. Джисон одарил их фирменной улыбкой, приблизительный перевод которой был таков: «Боже, вы мне роднее мамы и папы, я столько лет ждал, когда вы посетите наш бар!». — Добрый вечер. Ваше пиво, сэр, мэм, — произнес парень на чистейшем английском языке с Великобританским акцентом. — О! — мужчина, пожилой брюнет, с удивлением воззрился на Джисона и отложил в сторону английско-немецкий разговорник. — Вы говорите по-английски! — обрадовалась его спутница, немолодая дама в классическом брючном костюме. — Я кореец-англичан, мэм. — Джисон поставил пиво и вновь улыбнулся. — Ваш заказ выполняется и будет готов в течение четверти часа. Что-нибудь еще? — Будем вам исключительно признательны, если поможете нам с меню. Мы оба говорим по-французски, а по-немецки понимаем с большим трудом, — пояснил мужчина. — Поэтому и заказали только то, что смогли перевести, — засмеялась женщина. — Разумеется, я помогу, — кивнул Джисон. — Что вас интересует прежде всего? Салаты, супы, холодные закуски?.. Хан Джисон не мечтал быть официантом; честно говоря, он хоть и планировал для себя работу с людьми, но несколько другого сорта работу. Однако судьба распорядилась иначе. Джисон родился и вырос в суровой огромной многоэтажке в центре Лондона. Его родители ничем особенным не выделялись: отец занимал руководящий пост в судостроительной компании и увлекался историей парусных судов, а мать преподавала немецкий язык в элитном колледже. Благодаря профессиям родителей, Джисон с детства отлично говорил по-немецки и мог отличить топсель от фока стакселя. Первое умение, несомненно, было для Джисона гораздо полезнее второго, хотя периодически ему удавалось сражать парней и девушек своими знаниями корабельных премудростей. Несмотря на то, что отец у себя в фирме занимался руководством, в семье всем заправляла мать. То ли папочке было лень спорить с женой, то ли ему на работе надоедало раздавать указания и поэтому дома он предпочитал их выполнять — Джисон не знал. Сколько он себя помнил, мама решала все: куда отправиться в отпуск всей семьей, какой стол купить в гостиную и в какой колледж определить сына. В детстве Джисон подчинялся матери беспрекословно, в юности начал бунтовать. Как ни странно, Хан Джиу отнеслась с пониманием к подростковому бунту сына и разрешила ему делать многое из того, что другие родители своим отпрыскам категорически и беспрекословно запрещают. Видимо, миссис Хан полагала, что так Джисон скорее научится самостоятельности. Сын научился — не только самостоятельности, но и собственноручно прокалывать дырки в ухе, курить марихуану и сочинять стихи. Было время, когда в ушах Джисона торчало по семь сережек в каждом, лак для ногтей он покупал исключительно черный, а тетрадки пестрели изображениями готических символов. Однако, не получив ощутимого сопротивления, Джисон предпочел прекратить бессмысленный бунт против равнодушного общества и спокойных, как удавы, родителей и начал искать дело, которым хотел бы заниматься в жизни. Искать долго не пришлось. С самого детства Джисон отлично сочинял коротенькие истории, одно время был редактором школьной газеты, а пару его заметок даже напечатал местный журнал. Для самого парня это было великим взлетом в зенит, и он, недолго думая, еще в январе того года, когда оканчивал школу, подал заявки на поступление в шесть престижных университетов Сеула и по специальности «журналистика». В Лондонском университете журналистского отделения не было, поэтому Джисон уже предвкушал, как отправится в Сеул или в другой крупный город: новая самостоятельная жизнь манила неизведанностью. Отец, расстроенный тем, что сын хочет уехать подальше от семьи, долго уговаривал его подать заявку на вступительные экзамены в Лондонский университет на инженерный факультет, отделение кораблестроения, но Джисон вежливо отказал папе. Ему нравились корабли, однако не настолько, чтобы посвятить им несколько лет единственной и неповторимой жизни и после все равно заниматься чем-то другим. Журналистика и только журналистика — к этому его тянуло, этим он хотел заниматься всегда. В мечтах Джисон представлялся собственный просторный и солнечный кабинет, где он будет сидеть за ноутбуком (это обязательно будет Mac новейшей версии!) и писать статьи, которые потрясут мир. Еще представлялся «полевая служба», когда он, одетый в костюм цвета хаки, пробирается по джунглям к небольшой африканской деревушке, чтобы сделать шокирующий репортаж о ее жителях: оказывается, они вот уже тысячу лет употребляют в пищу исключительно крокодилов… На деле же все оказалось гораздо печальнее. Кардиффский университет отказал Хан Джисону — очень вежливо, но отказал. Лондонская школа экономики и политических наук, где существовало отделение средств массовой информации и связей с общественностью, также прислала вежливое письмо с отказом. Университет Стерлинга, находящийся в самом центре Шотландии, направил Джисону приглашение на интервью. Парень съездил в Стерлинг, однако видно было, что он не произвел впечатления. То ли растерялся, то ли вековая вражда между англичанами и шотландцами вдруг проявилась в изощренной форме. В университет Суссекса он также ездил на собеседование, держался гораздо увереннее, чем в Шотландии, но через некоторое время получил все тот же вежливый отказ — похоже было, что университеты списывают эти письма друг у друга. Ройял Холлоуэй, не мудрствуя лукаво, отписался о том, что заявку им следовало подавать еще в сентябре. И, наконец, тот самый университет, на поступление в который Джисон больше всего рассчитывал — Городской университет Лондона, — потребовал получить на выпускных экзаменах определенное количество баллов, и в достижении этого рубежа Джисон был вовсе не уверен. Тем более проживание и обучение в этом университете стоило больших денег, а среднеобеспеченная семья Хана не могла себе этого позволить. Джисон был растерян. Он и помыслить не мог, что судьба обойдется с ним подобным образом. Школу Джисон оканчивал в полнейшей прострации и, хотя и старался набрать на выпускных экзаменах побольше баллов, чтобы в сентябре снова подавать заявки в университеты и колледжи, не особо в этом преуспел. Все это сильно смахивало на всемирный разговор. Родители отнеслись к провалу Джисона по-философски. — Это не самая большая беда в мире, — увещевал его отец, когда парень во время очередного разговора «по душам» разревелся в папином кабинете. — Подумаешь, не поступил. Отдыхай, готовься, поработай в нашей местной газете и в следующем учебном году подавай заявки куда захочешь. Мама и вовсе высказалась коротко: — Это твоя жизнь, и только тебе решать, что с ней делать. Мы с отцом всегда тебя поддержим. Внимание родителей оказало благотворное действие. Джисон вспомнил времена своего подросткового бунта, выкурил пару сигарет с марихуаной, напился коктейлей вместе с лучшей подружкой Хёнджином в одном из самых модных баров Лондона и начал думать. Возможно, размышлял Джисон, проблема не в мировом заговоре, а действительно в нем самом. Что такое школьная газета и пара заметок в журналах? Практически ничего. Неудивительно, что у приемной комиссии в Стерлинге просто лица вытянулись, когда парень перечислил свои немногочисленные публикации. Наверняка те люди, которые приходят учиться на факультеты журналистики, уже имеют за плечами солидный журналистский багаж. Соответственно, нужно наработать материал и уже после этого подавать заявки в университеты. Чем раньше он начнет работать, тем лучше. Правильно родители советуют поработать в газете. Только вот… Лучше в какой-нибудь престижной и крупной, а не в местном новостном листке! Собственный кабинет по-прежнему виделся Джисону в сладких мечтах, однако он осознавал, что для его получения придется пройти длинный и тернистый путь. Пока парень строил планы, отец поговорил со своим начальством, и Джисона пристроили младшим корреспондентом в Лондонский еженедельный журнал, публиковавший в основном заметки о компаниях, деятельность которых так или иначе была связана с торговым портом и кораблестроением. Через полтора месяца Джисону надоело там работать. До зубовного скрежета. Его душа жаждала приключений и крокодилов, а не коротеньких занудных заметок на восемнадцатой странице. Умом Джисон понимал, что ему надлежит быть терпеливым. Однако насколько терпеливым можно быть в девятнадцать лет? Если бы устроиться корреспондентом в «Таймс» или «Дэйли телеграф» — вот это была бы жизнь! Однако понятно, что человека с улицы туда никто не возьмет, а устраиваться курьером и надеяться, что однажды удастся подсунуть свою заметку на стол главному редактору, и тот немедленно взвоет от восторга — в такое не верят даже натуральные блондинки. А Джисон был черно-синим, и его мама преподавала разумный немецкий язык. Какие уж тут иллюзии. Лето шло на убыль, приближалась пора подачи заявок в университеты, а Джисон все больше погружался в пучину непонятной тоски. Парню вдруг отчетливо стало ясно, что его снова ждет провал: «интеллектуальный багаж» в виде работы в еженедельнике не радовал разнообразием. Обычно ему приходилось брать интервью у начальников средней степени потасканности и занудства. Заметки не блистали шокирующими открытиями, хотя и были написаны хорошо и грамотно. Средненькая работа — так оценивал свою деятельность Джисон. В конце концов он сформулировал для себя простую мысль: надо уехать. Англия отнеслась к нему плохо? Отлично! Родная страна еще затянет печальную песню, когда Джисон найдет в другом государстве хорошо оплачиваемую и перспективную работу и вернется на берега Туманного Альбиона с венком триумфатора на челе. Тогда он сможет поступить в любой университет — высшее образование все-таки нужно получить, — и одновременно будет работать в каком-нибудь влиятельном таблоиде. Он очень этого хочет, и он этого добьется. В родном Лондоне можно сдохнуть от тоски, здесь он рискует растерять все зачатки журналистского дара, которые у него имеются. Кажется. Джисон подошел к делу основательно. Выбор страны был обусловлен языковыми навыками: Сеул или Германия. Может быть, Швейцария, но не любой кантон. Парень засел в Интернете, и в результате долгого блуждания по сайтам выяснил, что ему очень хочется стать постоянным корреспондентом. Панорама города, найденная на сайте «Википедии», радовала глаз. Большой город, где находятся главные офисы нескольких крупных банков, жизнь так и кипит. Можно сказать, что Джисон влюбился в Берлин с первого взгляда. Оставалось только туда попасть. Когда Джисон изложил родителям свой план, мама попыталась его отговорить. Отец в дискуссии участия не принимал, хотя всем своим видом не одобрял эту затею. Мать же пустила в ход массу убийственных аргументов от «как ты один будешь в чужой стране» до «как мы тут будем без тебя». — Мама, я уже не маленький! — наконец взорвался Джисон, не выдержав упреков. Часть из них была справедлива: затея смотрелась чистой воды авантюрой, однако парень и не думал отказываться от своей задумки. Он понимал, что если сейчас не уедет, то ему придется вообще отказаться от мечты о журналистике, закончить экономический факультет какого-нибудь колледжа и засесть менеджером в провинциальной фирме по продаже подгузников. — Вы сами говорили мне, что это моя жизнь и я могу делать с нею все что угодно! Я хочу уехать работать в Европу! Пожалуйста! Это для меня очень важно! После полуторачасовых уговоров Джиу махнула рукой, и семья Хана начала паковать багаж Джисона для отъезда Европу. Скромный отец, у которого, оказывается, повсюду были связи, позвонил своему старому школьному товарищу, который нынче жил и работал в Берлине. Этот чудесный человек подыскал для Джисона квартирку в Берлине — правда, очень огромную и прямо в центре (за четыре тысячи долларов в месяц!). Джисон не рассчитывал, что вначале у него будет большая зарплата, и потому собирался экономить деньги, но товарищ указал, чтоб будет платить, ведь бриллиантовую ложку он все же выловил. Родители и любимая подружка Хёнджин со слезами проводили юного авантюриста в аэропорт, и мистер Хан, будущий великий корреспондент, отправился навстречу судьбе. *** Сентябрьский Берлин приветствовал Джисона холодным дождем и туманом. Парня встречал тот самый одноклассник отца — Ким Доун. Он оказался лысым и невысоким джентльменом, в корейской речи которого уже явственно проскальзывал немецкий акцент. — Джисон, рад с вами познакомиться! — Ким крепко пожал Джисону руку, перехватил сумку и повел парня к парковке. — Как долетели? — Спасибо, отлично. — Джисон старался выглядеть бывалым путешественником. — Только не ожидал, что будет так холодно. В Лондоне погода лучше. — Думаю, дня через два теплая европейская осень вернется. — Мистер Ким распахнул перед Джисоном дверцу «пежо». — Прошу! Вечерний Берлин понравился Джисону. Он был очень… живой, что ли. Настоящий. В нем чувствовался ровный пульс, как, например, в Лондоне. И хотя дождь разогнал большую часть прохожих, витрины светились празднично, а небоскребы сверкали огнями, словно модные новогодние елки в стиле хай-тек. Джисон сидел в теплой машине, слушал болтовню мистера Кима и улыбался. Квартирка на двадцать пятом этаже оказалась огромной: комната, ванная, туалет, зал, стояла кухня «островок». Седьмое по счету окно выходило во двор, где уныло мокли под дождем одинокие качели. И все равно Джисону тут понравилось. Это был его первый личный дом, пусть и арендованный. — Конечно, не бог весть что, — извиняющимся тоном произнес мистер Ким, для которого такие квартиры — ужас в чистом виде, — но вы сами просили подыскать вариант. — Все в порядке. Это даже лучше, чем родительская квартира в Лондоне, — успокоил его Джисон. Ким познакомил его с квартирной хозяйкой, оказавшейся добродушной немкой лет тридцати. Она говорила с сильным саксонским акцентом, так что часть ее речи Джисон не понял, но вполне смог усвоить нехитрые правила проживания. Голова шла кругом от новой информации. Наконец, выпроводив и Кима, и хозяйку, получившую задаток за квартиру, Джисон вздохнул свободнее и начал распаковывать вещи. На следующий же день он отправился в редакцию — чего ждать, когда осуществление мечты рядом? Офис газеты оказался достаточно пафосен, чтобы кто-то другой оробел, но закаленный неудачами Джисон почувствовал прилив энергии. Впрочем, к большому начальству его не пустили, и пришлось беседовать со скучным герром Кюнгом, начальником отдела кадров. — Нет, мистер Хан, — равнодушным тоном говорил этот реликт, которому было лет шестьдесят, что казалось девятнадцатилетнему Джисону чуть ли не преступлением против человечества. — В данный момент у нас нет свободных вакансий штатных корреспондентов. И внештатных тоже. Если бы вас прислали на стажировку, мы бы вели другой разговор, но, насколько я понял, вы действуете по собственному почину? — Да. — Джисон гордо вскинул голову. — По собственному. — Тогда, боюсь, мне нечем вас обрадовать. — Герр Кюнг улыбнулся ему впечатляющей акульей улыбкой и намекнул, что разговор окончен. Джисон вышел на улицу, бормоча «ну и ладно». В глубине души он понимал, что весь его авантюризм бессилен перед суровыми законами делового мира. Взять цитадель с наскока не получилось; что ж, придется пробовать другие пути. В Берлине имеется сотня периодических изданий: от ежедневных газет до ежемесячных глянцевых журналов. В качестве моральной компенсации Джисон купил себе в ближайшем магазинчике веселые носки с котами и отправился домой пить чай. Однако через неделю его радужный оптимизм почти угас. Джисон ходил на собеседования, старался представить себя в лучшем свете, однако наличие мизерного опыта работы отпугивало даже руководителей крохотных газетенок. Джисону предложили стать постоянным автором рубрики в газете «Мечта рыболова», но с тем же успехом парень мог бы не уезжать из родного Лондона. Подработку он, тем не менее, взял: теперь не следовало пренебрегать даже небольшими деньгами. Привезенные из Англии сбережения стремительно таяли, и Джисону приходилось сильно экономить. Через полторы недели он сел и подвел итог: ничего не изменилось. Ошеломляющий Берлин оказался в плане трудоустройства не лучше, чем Лондон: но Джисон все равно велел себе не сдаваться. То ли в нему заговорило английское-корейское упрямство, то ли включилась уже немецкая практичность. Джисон позвонил домой, соврал родителям, что устроился на стажировку в одну из местных газет, а сам отправился с соседом по барам, чтобы один раз качественно напиться, а потом снова придумать, как обмануть судьбу. С соседом Джисон познакомился на следующий же день по прибытии в Берлин. Оказалось, что студент из Сиднея (Джисон понятия не имеет, где он находится) снимает квартиру напротив. Парень оказался высоченный, как каланча, а звали его странно — Ли Феликс. (что вообще не вписывается в представление Джисона о корейцах). Оказывается, Феликс был австралийцем и разговаривал исключительно на Английском и немецком. Он столкнулся с Джисоном на лестничной клетке, немедленно затеял знакомство и выложил о себе все как на духу: учится на юриста, подрабатывает в музыкальном магазине, а в свободное время играет на бас-гитаре в никому неизвестной группе. Феликс понравился парню, он не распускал руки и не имел никаких далеко идущих планов на его счет. В выходной день они вместе отправились бродить по городу, куда, как и предсказывал мистер Ким, вернулось почти летнее тепло, и Феликс познакомил Джисона с Берлином. В тот день, когда Джисон захотел напиться с горя и тем самым поставить веху в своей жизни, полной неудач, Феликс расщедрился и пригласил его в бар «Пиво и сосиски: братья навек». Там, за стойкой уже чуточку нетрезвый Джисон познакомился с Чаном, покорил его английским акцентом и умением выпить три «Клубничных Маргариты» залпом, и был — совершенно неожиданно — принят на работу: у Чана только что уволилась официантка, а новую он еще не подыскал. По словам самого Чана, он ненавидел проводить собеседования. Симпатичный англичан-кореец, доверчиво рассказавший ему о своих неприятностях, понравился хозяину бара, и он предложил ему хорошую работу. В «Пиве и сосисках» работали в основном студенты, Чан любил молодежь и считал, что именно «свежая кровь» помогает бару удерживаться в первой десятке самых популярных заведений города… Рабочий день катился к концу, то есть приближался рассвет. Бар работал до пяти часов утра, после этого всех оставшихся клиентов вежливо выпроваживали, и официанты могли расходиться по домам. Джисон едва с ног не валился: пятница — сумасшедший день, некоторые тусовщики готовы были гулять всю ночь напролет. Закончена рабочая неделя, можно расслабиться. Завтра посетителей в баре будет вдвое меньше, а в ночь с воскресенья на понедельник вообще можно будет поскучать. В компании официантов Джисон выпил крепкого кофе и, переодевшись в свою обычную одежду — джинсы, кроссовки, толстовка, ветровка, — вышел в зал. Чан протирал стойку. — Она и так блестит. — Джисон залез на высокий стул, положил руки на стойку, а голову — на руки. — Хочу домой, спать… — Так иди, — философски заметил Чан. — У тебя два выходных. — Я помню. — Выходные полагались Джисону раз в две недели, но эти он еще не придумал, как потратить. — Это и удручает. — По-моему, тебе пора завести парня. Или девушку, — заметил Чан. Он закончил со стойкой и взялся за кассовый аппарат: следовало пересчитать выручку и закрыть кассу. — Может быть, — буркнул Джисон. Он работал у Чана уже больше полугода — приехал в конце сентября, а сейчас начинался апрель. За это время Джисон научился отлично лавировать в толпе, держа в руках перегруженный поднос, но так и не нашел себе парня. Он некоторое время встречался с молодым французским инженером, работавшим по контракту в Берлин, но это была легкая связь, завершившаяся с отбытием француза на родину. — Не знаю, что делать… — Джисон вздохнул и посмотрел на Чана взглядом печального спаниеля. — Может, я завтра приду на работу? — И думать забудь! — отрезал хозяин бара. — Тебе что, действительно нечем заняться, мальчик? Отдохни, погуляй, сходи в кино. Чонин тебя давно приглашает. — Все-то вы знаете! Может быть, я не хочу в кино. — А твой приятель, Феликс, где он? Обычно вы вместе развлекаетесь. — Уехал со своей группой в Кёльн, — пробурчал Джисон. — Они играют на разогреве в каком-то местном подвальчике, гордо именуемом рок-баром. — Почему бы тебе ни съездить к нему? Дружеская поддержка всегда в цене. — Их музыку невозможно долго слушать. Проще пойти домой и три часа колотить чайником по батарее. — Джисон, тебе просто надо выспаться, — покачал головой Чан. — Когда ты долго не спишь, ты ужасно сварлив. — Это так, — печально признал парень. — Но проблема пустых выходных остается актуальной. Ну, может, я все-таки приду на работу? Чан нахмурился. Он осуждал трудоголиков. У всех должны быть положенные законом выходные, и точка. — Нет. — хозяин бара подумал. — У меня есть идея. Погоди минутку… Джисон поднял голову, чтобы лучше видеть, что делает Чан. А он достал из-под стойки коробку, куда обычно сбрасывал бумажки разной степени необходимости, и теперь сосредоточенно в ней рылся. — Вот он, — удовлетворенно сказал Чан, извлекая из кучи счетов, чеков и рекламных проспектов яркий синий прямоугольник. — Держи. Мне презентовали это неделю назад, и я практически забыл про него. Я все равно не поехал бы, а тебе будет чем заняться. Джисон скептически изучал прямоугольник, оказавшийся приглашением на одного человека. Мюзикл «Робин Гуд», идет в Берлине, в «Берлинале палас» на Потсдаммер платц. Исполнители — Ли Минхо, Пак Сонхун, Чан Вонён… Джисон никогда не увлекался мюзиклами, и предложение Чана звучало для него, по меньшей мере, странно. — Но я… — Считай это рабочим заданием, — перебил его владелец бара. — И не вздумай потом наврать мне, что съездил, и проваляться два дня дома, кисло глядя в потолок. Моя сестра была на этом мюзикле и рассказывала о впечатлениях, так что учти, в понедельник я тебя спрошу! Кто, что, как… В общем, в подробностях. Джисон почувствовал себя, словно в школе, и невольно улыбнулся. — Ладно… Он сунул приглашение в потрепанную сумку, которую приобрел за полцены на уличном лотке, и встал. — Пожалуй, действительно пора домой. Когда Джисон выходил из бара, его догнал Чонин. — Можно, я тебя провожу? — Немного. — он слишком устал, чтобы спорить с настойчивым поклонником. Сегодня утром Джисон дописывал статью для «Мечты рыболова», чтобы успеть сдать ее вовремя, и в результате не выспался. — Только до автобуса. Апрельский утренний воздух был прохладным и пах умопомрачительно — чистым городом, качественно умытым коротким дождиком, и свежей выпечкой — кафе на углу скоро откроется. Джисон медленно пошел к остановке, Чонин шел рядом, о чем-то говорил, но парень не прислушивался. Ему нравилось просто идти по утреннему городу, который еще толком не проснулся, под светлым рассветным небом, оставляя позади жемчужное высотное здание, где располагался бар. Джисон с Чонином вовремя подошли к остановке: к ней как раз подкатил автобус и с сердитым шипением открыл первую дверь. Джисон вскочил на подножку, помахал рукой Чонину, который явно рассчитывал на большее — например, на дружеский поцелуй в щеку. Но Джислн слишком устал, чтобы заниматься благотворительностью. Дома Джисон принял душ, задернул плотные шторы и расстелил постель. Вспомнив о приглашении, достал его из сумки и изучал некоторое время. Представление начинается в семь вечера, следовательно, нужно там быть хотя бы за полчаса, чтобы спокойно отыскать свое место и сесть. До Берлина ходит ICE — скоростной поезд… кажется, ехать около полтора часа. Подумав, Джисон позвонил в справочную службу и уточнил расписание и время в пути. Потом со стоном взглянул на часы: чтобы оказаться в Берлине вовремя, ему нужно было встать через пять часов. Как несправедлива жизнь! Чан над ним издевается. Джисон поставил будильник на одиннадцать и заснул, едва опустив голову на подушку. Джисон проснулся от пронзительного писка будильника, потянулся, чтобы выключить его, и конечно же уронил на пол. Ругаясь сквозь зубы, парень свесился с кровати, нашел ускакавшего под нее пронзительно верещащего мучителя и заставил его замолчать. Потом посмотрела на стрелки: одиннадцать. — Как же хочется спать… — пробормотал Джисон, но все же встал и поплелся в ванную. Черт его дернул дать Чану обещание! Хитрый качок выманил его у уставшего парня, а он теперь должен ехать к черту на кулички, чтобы посмотреть какой-то мюзикл, о котором ничего не знает! Но по мере возвращения к жизни настроение Джисона улучшалось. Он вообще не умел долго грустить и впадать в депрессию, потому что не видел в ней никакого практического смысла. Поезд оказался переполненным. Ни одного свободного местечка. В соседнее с Джисоном кресло плюхнулся толстяк, раскрыл ноутбук и погрузился в какую-то игру-стрелялку, страшные монстры так и прыгали по экрану туда-сюда и палили из немыслимых орудий. Как люди могут тратить свою жизнь на такие глупости? Джисон тихо вздохнул и отвел взгляд от монитора чужого ноутбука. Утром он решил, что поводов для депрессии нет, но сейчас что-то взгрустнулось. Чем он отличается от этого толстяка-игромана? Он тратит жизнь на стрелялки, а он — на пивные кружки и сосиски. Прошло уже несколько месяцев, но он ни на йоту не приблизился к исполнению своей мечты. Стоило ли переезжать в Германию, чтобы работать в баре? Пусть в дорогом и престижном, но все же баре? Статьи для рыболовного журнала тоже совсем не то, о чем мечталось. И на личном фронте без перемен… Если подвести итоги, здраво рассудить, то станет ясно, что кругом полный провал. Абсолютный, бесповоротный и окончательный. От возвращения домой Джисона удерживала только гордость. Представить себя возвращающимся к маме и папе без гроша за душой, без солидного багажа публикаций — и все так же без шансов поступить в университет на отделение журналистики… Нет, это абсолютно исключено! Но что же делать? Обойти второй раз все редакции? А что изменилось с прошлого раза? «Здравствуйте, я к вам уже заходил, но с тех пор я стал классным специалистом. Я все знаю о пиве, сосисках и работе официантом». Любой редактор рассмеется ему прямо в лицо и будет прав. Неужели все так окончательно плохо? И все мечты о журналистике останутся только мечтами? Джисон еще раз горестно вздохнул. Кажется, он зашел в тупик. Пусть говорят, что безвыходных положений не бывает, но тупик — это такое место, где возможен только путь назад. Мысли Джисона перескочили на личную жизнь, но тут же вернулись к журналистике. Ведь личной жизни не было как факта. Чонин не в счет. Говорят, что в журналистике, как и в кино, можно пробиться, если вступить в связь с редактором. Но чтобы приблизиться к редактору, надо прежде стать журналистом. Не набрасываться же на него в темном переулке с требованием немедленно вступить в сексуальные отношения и принять его в штат издания. От абсурдности представшей перед его мысленным взором картинки Джисон даже рассмеялся. Толстяк-сосед оторвался от экрана ноутбука и подозрительно на него уставился. Джисон решил не реагировать, и он вернулся к своим занятиям. Несмотря на приступ веселости, тоска навалилась на парня с новой силой. Тупик, темный, беспросветный тупик. С одной стороны, жизнь как-то наладилась, есть деньги, можно переехать в квартиру получше, Чан щедро платит, работа ему даже нравится, коллеги — приятные люди… Но это ведь совсем не то, о чем Джисон мечтал. А отказываться от своей мечты он не собирался. Но и пути к его осуществлению не видел. От горестных раздумий его отвлек Берлин, пролетавший за окном скоростного поезда. Город сливался в бесконечный хоровод, танцевал завораживающий танец. Лучи заходящего солнца окрашивали все в неисчислимое количество оттенков золотого и красного. Потсдаммер платц в Берлине живо напомнила Джисону уже ставший почти родным Берлин на другой стороне: такие же высотные здания вокруг, словно хрустальные башни зачарованных принцесс. Во множестве окон отражалось заходящее солнце — даже больно было смотреть. Благодаря собственной предусмотрительности, Джисон приехал достаточно рано, поэтому можно было побродить по улицам и полюбоваться местными видами. В Берлине он был в третий раз, и сюда пока не добирался. Парень забрел в торговый центр «Аркаден», там обнаружился киоск, торгующий итальянским мороженым, и Джисон с удовольствием съел два шарика — лимонный и манговый, а потом выпил на удивление хороший кофе. Теперь можно было отправляться наслаждаться искусством. В «Берлинале палас» было полно народу. Мюзикл числился среди достаточно популярных, и субботним вечером оказалось много желающих его посмотреть. Джисон порадовался, что оделся, прилично: черные широкие струящиеся брюки, белая блузка, кремовый пиджак и конверсы, как его десять зарплат. Легкое пальто, купленное с прошлой зарплаты, Джисон сдал в гардероб. Благодаря глобальному потеплению, весна выдалась на редкость теплая, даже робкие одуванчики уже проклюнулись кое-где. Скоро можно будет бегать в джинсах и футболке. Зал в итоге оказался битком набит. Место Джисону досталось очень приличное: посередине, в четвертом ряду партера. Усевшись, парень развернул программку и углубился в его изучение. Судя по промо-фотографиям, мюзикл был красочным зрелищем с участием достаточно известных звезд. Прожив в Германии полгода, Джисон теперь смутно припоминал, что имена главных исполнителей встречались ему на страницах немецкой прессы. В той же, которую парень штудировал с завидным упорством, не теряя надежды перейти туда из «Мечты рыболова», недавно была большая статья о Ли Минхо — исполнителе роли Робин Гуда. Джисон смутно помнил фотографию звезды. В программке было фото побольше, но грим делает с людьми странные вещи… Свет погас, занавес медленно раздвинулся, являя зрителям декорации Шервудского леса, и грянула музыка. Живой симфонический оркестр — это прекрасно, подумал Джисон, а потом он думать уже не мог, только смотреть. Мюзикл не зря был популярен. Прекрасные мелодии, легко запоминающиеся, отличное либретто и постановка. Сюжет не отличался большими отступлениями от канонов: знакомые Джисону с детства легенды о Робин Гуде были красиво сплетены, создатели явно читали все английские баллады, повествующие о приключениях храброго разбойника. И исполнители оказались на высоте. Когда на сцене появился Минхо, зал взорвался аплодисментами. Актеру, если Джисон правильно помнил, было уже под тридцать, однако в красивом зеленом костюме, в ярком свете софитов он смотрелся почти мальчишкой. Мягкие черные волосы убраны под лихую шапочку с пером, взгляд темных глаз — веселый и беззаботный. А уж когда он запел… У Минхо был божественный тенор, и Джисон глубоко вздохнул вместе со всем залом. Сидевшие рядом девушки даже, кажется, дышать перестали от восторга. — Скорей, веселые друзья,Будь, Джон, и ты готов;Иду в зеленые лесаИскать моих стрелков. Актерский ансамбль работал слаженно и профессионально. Хор веселых лесных стрелков заставил Джисона смеяться до слез, тем более что стрелки эти еще и танцевали, — хореограф постарался и поставил им отличную пляску. Малютка Джон, распевавший забавную песню густым басом, вызвал у зрителей настоящую смеховую истерику. Но когда на сцену вышел Пак Сонхун, исполнитель роли шерифа Ноттингемского, Джисон понял, что самое интересное только начинается. Сонхун был высок, отлично сложен и красив, как греческий бог. Черты его лица казались высеченными из мрамора, тщательно уложенные черные волосы блестели, а взгляд из-под нахмуренных бровей сражал наповал. Шериф запел, и его баритон, казалось, заполнил все уголки души Джисона. Он потрясенно смотрел на Сонхуна, не понимая ни слова из того, что он поет. Ему будто явился из сказки прекрасный принц, как он себе его представлял. Еще в детстве, играя с машинкой, Джисон придумывал ей принца (да, машинке!): у него обязательно будут черные волосы и синие глаза. И белый конь. Коня не было, но… и черт с ним! И вот этот человек стоял на сцене… Джисон не ожидал, что с ним случится подобное. Он хотел просто посмотреть спектакль и в понедельник рассказать об этом Чану. Он не рассчитывал, что увидит человека, за которым ему вдруг захочется пойти куда угодно, хоть в ад. Это было подобно удару молнии. — Я хочу, чтобы он был моим, — прошептал Джисон. Сонхун ушел со сцены, солдаты и вольные стрелки затянули хоровую арию, но парню было не до них. Он смотрел на сцену остекленевшим взглядом и бормотал: — Моим. Моим. Джисон никогда не был особо легкомысленным. Безалаберным — да, самонадеянным — возможно, но легкомыслием не страдал. Наоборот, редкая практичность и упрямство заставляли его держаться на выбранном пути, хоть он и сделал петлю по дороге к цели. Однако сейчас он не понимал, что с ним творится. Он почти не слышал, как пел Минхо — звезда этого мюзикла, рассеянно слушал их дуэт с Чан Вонен, исполнительницей роли Марианны, для него софиты вспыхивали только тогда, когда на сцену выходил Сонхун. Его магнетизм заставлял Джисона трепетать, как осиновый листок на осеннем ветру. В антракте Джисон вышел из театра и, попросив у кого-то сигарету, поднес ее ко рту дрожащей рукой. Джисон курил редко, но сейчас не мог без этого обойтись. Что произошло, почему он так отреагировал на появление совершенно незнакомого человека? Да, он влюблялся и раньше ненадолго в некоторых звезд, над его кроватью до сих пор висел плакат Бред Питта, но чтобы так… В какой-то момент Джисон почувствовал себя законченным идиотом, но тут же прогнал эту мысль. Так вот она какая, любовь с первого взгляда! Или это не любовь, а просто весна и гормоны? Ну и пусть гормоны! Пусть весна. Вполне возможно, что Джисон никогда не станет блестящим журналистом. Вероятно, все же будет когда-нибудь счастлив. Но вот такого мужчину он не встретит больше никогда в жизни! И никогда не простит себе, если хотя бы не попробует заполучить этого сказочного принца! Он вернулся обратно в зал, чтобы сесть и успокоиться, но успокоиться не получалось. Сейчас пройдет второй акт, Джисон снова увидит Сонхуна, а потом… что будет потом? Да ничего, подсказал внутренний голос, который, в отличие от Джисона, оставался в ясном уме и твердой памяти. Потом надо успеть на ICE, чтобы добраться домой вовремя. От вокзала придется брать такси. Джисон вернется в свою огромную квартирку, завтра отправится за продуктами, потому что маленький холодильник пуст, в понедельник нужно заглянуть в редакцию «Мечты рыболова» и договориться о сроках сдачи материала, потом ее ждет Чан и не слишком любимая работа в баре… Собственная жизнь вдруг показалась Джисону отвратительной и невыносимой. Но тут грянули скрипки, и он не успел додумать. Второе действие было еще масштабнее первого. Больше хоровых сцен, напряжение все нарастало. Противостояние двух сильных личностей обычно гипнотизирует — и Минхо с Сонхуном, оба обладатели яркой харизмы, загипнотизировали зал. Зрители с огромным интересом следили за ходом событий и ждали, чем же все кончится. Джисон смутно помнил, что согласно легендам Робин Гуд скончался в каком-то монастыре из-за предательства настоятельницы, которая пустила ему кровь, а остановить забыла. Но здесь, конечно, так печально все закончиться не могло. Безжалостный шериф Ноттингемский был повержен (Джисон расплакался) а Робин и Марианна поженились под хоровое пение вольных стрелков и мирных горожан. Отзвучала финальная ария, занавес закрылся, потом открылся снова — актеры вышли на поклон. Джисон аплодировал стоя, глядя на Пак Сонхуна. Он жалел, что не купил цветов: тогда можно было бы подойти и подарить букет, и… Что еще можно было бы сделать, Джисон понимал слабо. Однако когда толпа двинулась к выходу, парень понял, что не может так вот просто уйти. Он протолкался к гардеробу, забрал пальто и выскользнул на улицу.