На смертном одре

Тимур прошелся уставшими глазами по тумбе в коридоре. Некоторое время подумав, он выдыхает, подхватывая тяжелую ручку и белоснежный лист бумаги. На сегодняшний вечер у него большие планы и откладывать их не хочется. Холод пустой квартиры, лишенной каких-либо живых красок, хоть как ни будь разжигающие в груди тепло давило на вязкий разум. Реальность воспринималась туманной. Сейчас Старику казалось, что он уже мертв. Пожалуй, это не отходило далеко от правды. Ему было морозно. Слабо скрипнула дверь под рукой мужчины, впуская его в собственную оружейную коллекцию, отдающую запахом пороха и неприятной легкой сыростью. Когда-то это оружие искренне радовало его разум и глаза, а сейчас, проходясь по стволу ружья, возникала лишь одна мысль: «застрелиться». Тимур бесшумно сел на пол, вытянул ноги и тихо шикнул на резко обжигающую боль под ребрами с левой стороны совсем недавно возникшей гематомы. Это определенно надо было заканчивать. Он опустил руку на листок, потупил взгляд. Старик никогда не задумывался о том, как пишутся подобные текста и уж точно не думал, что сам будет писать нечто подобное. Мысли в голове варились густой кашей. Азиат не мог выловить из водоворота ни одного предложения, которое понесло бы за собой смысл. Шарик ручки пару раз ударился о бумагу, прежде чем первые буквы были коряво выведены твердыми пальцами военного, оставляя едва заметные точки. «Я не оправдываю себя ничем. В нынешней ситуации неправильно будет и думать о подобном.» - Тимур сурово оглядел написанное, расслабляя взгляд. Волноваться больше не стоило, он принял решение и отступать не будет. Он не хочет отступать, бросать дело незавершенным. А что писать дальше? Мужчина поднял взгляд, упер его в дверь. Сердце неприятно и болезненно защемило. Вот бы сейчас кто зашел и остановил его. Как хорошо было бы, поговори с ним кто ни будь. Если бы только кто-то разделил с ним этот вечер. В том лишь его вина. Тимур не смог рассказать никому о том, что чувствует, а что печальней, даже намека не давал на то, что ему нужна помощь. Последующее вывелось само собой: «Наверное, стоило сказать тем, кто дорог заранее. Вы простите меня, сейчас, как и последние двадцать два дня, я просто не вижу другого способа решения проблемы.» Казалось, на том и стоило закончить. Рука Тимура любовно поглаживала темно серый корпус пистолета Sig Sauer P226, ловким движением снимая с предохранителя. Но остановился, вновь пройдясь глазами по тем незначительным строчкам, брошенным на кусок обработанного дерева. «Да, очень эгоистично, некрасиво. Подло.» Сейчас больше всего стало ясно, что ему много перед кем стоит извинится. Жизнь стремительно прокручивалась на пленке в голове, заставляя Тимура поджать губы. За себя было стыдно. Азиат не был хорошим человеком, да и не считал себя таковым никогда. Все пороки своей жизни он хорошо помнил и никогда не давал продыху своим мыслям. Он не позволял себе забыть события как молодых, так и старых годов своей жизни. Кара самому себе. «Кэли. Прости меня, пожалуйста.» - Рука задрожала, почерк стал прерывистым, дерганным. Писать становилось труднее с каждой секундой, что он вспоминал свое детство, тех, кто окружал его и то, какую боль причинил тем, кто действительно заботился о нем, любил его. Глупец, да и только. – «Твоя смерть стала переворотным моментом в моей жизни и за это я хочу сказать спасибо, за что мне стыдно. Ты изменила мой мир, и, моя любовь к тебе хоть и остыла, твой смех забыть я не смог. Скоро я буду с тобой» - Тимур замер, решая стоит ли писать то, что крутится в голове последние несколько минут. Собравшись, он аккуратно выводит несколько слов и почти сразу же вычеркивая их: « и с нашим не родившимся ребенком.» Он смотрит на лист бумаги. Мокрые капли быстро скатываются по щекам, растворяясь в бородке, не так давно вновь отращенной. Потакать желаниям Тапио азиат больше не хотел. Пожалуй, не стоило и начинать. «Надеюсь ты обрела истинный покой. Скоро встретимся, моя дорогая первая любовь.» В голове сразу после точки всплыл образ не самого последнего дорогого человека. Мужчина сжал ручку, бумагу, от чего еще ровный лист помялся, покрылся складками и местами легонько порвался. Дочь бросать одну на растерзание жестокому миру было труднее всего. Но она справится, Анель куда сильнее, чем Тимур. Как никак, а общего между ними ничего. Удивительно, что Старику и в голову не приходили мысли о том, что он может приходиться ей не родным отцом. В верности своей мертвой жены он был необоснованно уверен. «Перед тобой мне стыдно, мой маленький лучик света. Прости меня, дорогая, что не говорю тебе в лицо, а так, кое как выскребывая буквы на бумаге.» - капли соленых слез пробрались сквозь волосню на лице, разбились о бумагу и почти моментально впитались, размазывая синюю пасту в некоторых местах. Текст все еще был читабельным. В любом случае, поймут записку или нет Тимура не волновало. Просто от самого процесса написания и понимания, что, хоть и не в живую, но он попрощался с теми, с кем считал необходимым, успокаивало. Ему казалось, что подобным образом он получит своеобразную лицензию на разрешение суицида, белый билет на ту сторону. «Я не могу смотреть на тебя без сожалений о собственных мыслях. Мне так неловко и особенно грустно, что оставляю тебя одну в этом мире, но очень надеюсь, что Тилл», - рука заметно дрогнула, от чего имя немца вышло едва ли узнаваемым. Стало так противно от самого себя, от боли где-то в районе нутра, «…позаботится о тебе, мое сладкое чудо. Моя маленькая Анель. Просто знай, что я люблю тебя и никогда ни в чем не винил. Прости еще раз.» Вновь постучав пару раз кончиком ручки о бумагу, будто бы в трансе, азиат вывел одну букву за другой, увеличивая размер каждого повторного слова: «Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости!» Тимур откинулся назад, опер спину о стену. Долго так сидеть не пришлось. Дыхание сперло, поджатые губы от онемения задрожали. Поджав колени ближе к себе, Старик уперся в них лицом. Отпускать Тилла тогда, в день их расставания, не хотелось совсем. Тимур мог взять его руку, удержать, взмолиться о том, чтобы возлюбленный остался подле, иначе он не вывезет, но не сделал. Он поклялся себе никогда больше не принуждать кого либо к действиям, неинтересные им, особенно уничижающим собственное достоинство способом. Что уж говорить про насилие. Точно не после того, как Кэли не выдержала давления с его стороны. Повесилась девушка и нет ее больше. А Тимур остался с голой головой, совсем не понимая, что и почему происходит. Повторения подобной ситуации он точно больше не допустит. Он саркастично хмыкнул, смеясь над собой. Иронично вышло, мир этот он покинет так же, как покинула его «жертва». Паршивость на душе проскребла уже дыру, когда мысли зашли в русло, касающееся Тапио. Он мог себе позволить отказаться, перекрыть все их встречи и на обрез прекратить общение с этим нацистом. Но не подумал даже о подобных вариантах. Оправдание себе дать не может. Предположить, зато мог почему и как. И от них становилось до ужаса тошно. Принять факт того, что просто хотелось хоть какого-то внимания и регулярного секса было тяжело. Особенно учитывая тот интерес, который проявлял Тапио. Это было явно не тем, что требовалось раненному сердцу азиата. Но будучи страдальцем, в очередной раз решил, что заслужил. «Знаешь, Тилл, я ведь все еще люблю тебя.» - Тимур писал неуверенно, будто пятиклассник, впервые признающийся в любви восьмикласснице. Он, как в первый раз, боялся признаться. И почерк соответствующе изменился. Более скомканный, вытянутый вверх и часто слишком плавными изгибами букв, делающие почти невозможным их прочитать. «Прости, твой образ так и не смог выйти не только из головы, но и из сердца с душой. Как бы я этого не отрицал, но моя любовь к тебе горит тусклым, но постоянным огнем и понимать, что мы уже никогда не сможем быть вместе чертовски больно. Я не виню тебя в том, что твои чувства угасли ко мне, я не виню тебя и в том, что я до сих пор хочу тебя.» - ручка то и дело выводила словосочетания и почти сразу же вычеркивала их. – «Просто я тот еще ублюдок, желающий больше, чем положено. Я извиняюсь перед тобой за все те недалекие споры и неловкости, за все мои грубые слова к тебе, за мое грязное поведение.» Старик призадумался, не моргая совершенно просидел чуть меньше минуты и твердой рукой приписал: «И сейчас хочу извиниться и за то, что прошу тебя последить за Анель, пока она не будет готова выйти в свет. Очень прошу, не оставь мою девочку одну. Пожалуйста, обними ее крепко-крепко за меня.» Анель Тимур очень любил. Так крепко и так слащаво, что девочка и половину жесткого мира не видела. Отец боялся за нее, боялся того, что она его бросит и не важно каким образом. Старик хотел держать ее в безопасности столько, сколько это будет возможно, но не переходить грань. Ему еще только предстояло научить ее многому из бытовой жизни. У них впереди должны были быть множество счастливых моментов. А сейчас Тимур сам бросает ее. «Рик, Дэш, Фархад и Елеазар – вы славные ребята. Не бедокурьте и не доставляйте хлопот людям, раз меня не стало. Позаботьтесь друг о друге.» - В голове само собой разумеющемся всплыли задорные подчиненные, всегда способные поднять настроение полковнику. Даже сейчас, просто прописывая, казалось, забытые за кличками имена, становилось тепло. – «И прошу, передайте Кассандре и Иезекилю мои слова благодарности. Они лучшие и я рад, что хоть и не родной, но все же их сын.» Рука полезла в карман джинс, выуживая мобильный телефон и отпуская ручку. Тимур зашел в мессенджер, пролистал вниз и открыл чат с Тиллом. Глаза упали на последнее сообщение-фотографию рисунка Анель, датируемое четырехмесячной давностью. Палец открыл клавиатуру и просто застыл. Нет, написать ему не сможет. Ни за что. Какая бы дружба между ними не сохранилась, Тимуру просто не хватит смелости потревожить спокойствие певца. Не на долго. Мужчина бросил короткий взгляд на текст, прошелся поверхностно. Ручка вновь оказалась в руке. «Тапио, хотел бы сказать в лицо, но не могу, увы. Я завидую тем, кто тебя не знает. Просто иди нахуй.» Лицо скривилось от воспоминаний со встреч с этим мужчиной. Ссадины, ушибы и не многочисленные гематомы, будто бы еще больше подстрекая Тимура на действие, заныли, напоминая о той жизни, которую он проживает последние три года. Поежившись, он осторожно складывает листок в руке, так, чтобы обнаружить его не было проблемой и подставляет дуло заряженного пистолета к виску. Выстрел. Дверной замок квартиры загремел, когда Анель вставила ключи в проем. Дверь открылась не сразу, потихоньку. - Пап, что на ужин? – довольный голос подростка разрезал непривычную тишину квартиры. – Пап? Анель прошла внутрь, оставляя обувь на пороге и в первую очередь заглядывая на кухню, щуря глаза в очках. Даже в них уже становилось почти невозможным видеть. Пожав плечами, девчушка прошлась по остальным комнатам, не заставая отца ни в одной из них. В целом, не в первый раз. Уверенные шаги направились к небольшой комнатушке в конце квартиры – отцовская оружейная коллекция. Тимур проводил в ней много времени. Он не только любовался тем арсеналом, которым располагал, но и регулярно чистил его, разбирал и вновь собирал. Не один раз Анель заставала его увлеченным за работой настолько, что Старик не сразу замечал прихода своего чада. Тем не менее ее это особо не беспокоило. Без задних мыслей девочка смело открыла дверь, сразу цепляясь за все еще различимый силуэт отца на полу. - Отец? – Анель подошла ближе, приобняла одной рукой родителя за плечо и осторожно тряхнула в попытке разбудить. – Па-а-ап, – протянула девочка, - Ты чего тут спать решил? Она заглянула в лицо мужчины, наконец подмечая красные следы. Отпустив плечо, он взглянула на свою ладонь, запачканную в крови. Осознание не приходило. - Пап? – уже не так воодушевленно окликнула Анель, подмечая отсутствие дыхания. – Пап. – твердо произнес подросток, вспотевшей холодным потом рукой тянясь за телефоном. На интуитивном уровне, она рефлекторно набрала номер человека, которому могла доверять. Предчувствие было плохим и стоило догадаться, что происходит. Гудки в трубке, длящиеся не больше трех секунд, показались девочке невероятно долгими. - Тилл, папа не дышит и почему-то он в чем-то красном. – растерянно произнесла Анель. – кажется это кровь. Я, – она замялась, - я не понимаю, что происходит. Почему папа мне не отвечает?