✦✦✦
21 ноября 2023 г., 12:00
Sing to me, I am not doing well Getting tired of my own words Sing to me 'cause I can't hear myself Through the loudness of my own hurts Call me selfish when I say this, say this I'm kinda helpless, and I need you Sing to me 'cause I'm not doing well MISSIO – Sing To Me
Все начинается хорошо, даже более чем, и Лакшми чувствует себя куда более счастливой, чем за многие-многие года до этого. Она, человек, давно поставивший на себе крест и навсегда уверившийся в том, что до конца жизни останется в одиночестве, и вдруг оказывается в отношениях с тем, о котором грезила с момента знакомства еще на первом курсе. Тигнари умный, спокойный, рассудительный и невероятно красивый. Тигнари очень много знает, никогда не падает духом и мотивирует окружающих на свершения, умеет рассказывать и грамотно преподносить информацию, его очень интересно слушать и с ним всегда увлекательно общаться. Тигнари не все равно, что происходит с Лакшми, он участлив, добр и, самое главное, заинтересован в ней, ее успехах и делах, и Лакшми с удовольствием помогает ему с растениями, которые он выращивает в теплицах на кафедре. Тигнари улыбается, и его красивые необычные глаза загадочно блестят. Лакшми хочет быть для него самой-самой, она чувствует себя особенной; чтобы ей заинтересовался такой человек, должно произойти что-то невероятное, но звезды сходятся в один ряд – и Лакшми отвечает согласием на предложение начать встречаться. Она не может отказать; и никогда не могла. Только не Тигнари. Не человеку, который Лакшми с момента знакомства нарекла своим светом. Он всегда с ней нежен, всегда заботлив и добр. Кажется, что у него просто бесконечное ангельское терпение, и Лакшми искренне не знает, откуда у него вообще находятся силы терпеть все ее закидоны, которых так много, что просто не перечесть. Лакшми не идеальна. Лакшми жестокая и злая, Лакшми нетерпеливая и травмированная, Лакшми не умеет подбирать правильные слова и зачастую рубит правду наперед. Она хочет быть для Тигнари самой-самой, хочет, чтобы он никогда в ней не сомневался и видел в ее лице опору и поддержку. Ей правда хочется быть для него лучше и сильнее, чтобы он всегда знал, что она рядом, и был к ней открыт так же, как и она к нему. Тигнари занимает все ее сердце. Ей сложно говорить о своих чувствах – она не привыкла, ей странно, и внутри все трепещет, когда Лакшми необычно робко для себя шепчет, что любит его. Тигнари улыбается в ответ и целует Лакшми в висок, и она подается в объятия, неловкая и неуклюжая, как выточенная из камня статуя. Лакшми боится ошибиться. Лакшми учится на четвертом курсе географического факультета, Тигнари – на биологическом, и они, несмотря на полный завал домашними заданиями, все равно находят время, чтобы постоянно видеться. Тигнари приходит к ней на кафедру и ведет в столовую, когда Лакшми в очередной раз забывает поесть; Лакшми посещает его в теплицах и помогает ухаживать за растениями, попутно слушая рассказы, больше похожие на профессорские лекции. Она правда чувствует себя окрыленной. Тигнари и сам факт отношений с ним делает ее счастливой, и Лакшми ощущает, словно нашла свой дом. Лакшми не верит этому миру, Лакшми не верит людям, Лакшми не верит самой себе, но ей правда хочется думать, что она верит и доверяет Тигнари, единственному, к кому тянется ее душа. Наверное, это неправильно – быть настолько зависимой от человека, что буквально дышать им. Но Лакшми все равно, Лакшми хочет думать, что заслужила капельку счастья, что заслуживает быть с человеком, которого любит. Тигнари занятой. Он прилежно учится в университете, работает на двух работах, чтобы обеспечивать свою младшую сестренку, жертву домашнего насилия, постоянно участвует в каких-то студенческих проектах – как минимум следит за теплицами! – и очень сильно устает. Лакшми старается поддерживать его как может, Лакшми готова отдать всю себя ради того, чтобы Тигнари было хорошо, вывернуться наизнанку ради него и его благополучия. Она хочет всегда быть рядом, влезть под кожу; ей хочется узнать больше и больше, дышать Тигнари, буквально жить им. Лакшми знает, что у нее не все в порядке. У Лакшми непреодоленное ПТСР, и она никак не может с ним разобраться: ее преследуют галлюцинации, ей снятся страшные уродливые кошмары, из-за которых она иногда мучается бессонницей, она излишне подвергает себя риску, словно стремится самоубиться при каждом удобном случае, уже давным-давно дистанцировалась ото всех, с кем когда-то раньше была близка, зажимаясь в своем крошечном мирке, бросила рисование, любимейшее хобби, на котором она когда-то хотела зарабатывать деньги, и постоянно мучается виной выжившего. У нее никак не получается отпустить прошлое и проработать травматический опыт, и Лакшми даже не хочет пытаться, потому что считает, что не заслуживает быть спасенной, не заслуживает быть в безопасности и счастливой и радоваться жизни. Лакшми лучше бы умереть и никогда больше не возвращаться к жизни; возможно, именно поэтому она постоянно старается рисковать собой, чтобы однажды навечно уснуть и не проснуться. Камала, драгоценная сестра-близняшка, умерла из-за нее, и Лакшми хочет последовать за ней до сих пор. Но с Тигнари кошмары отступают, а дышать становится легче, и чувство вины словно притупляется. Лакшми кажется, что в мире нет никого более спокойного и адекватного, чем Тигнари, на которого она всегда может положиться. Лакшми с трудом фокусируется на реальном мире и понятия не имеет, зачем и почему она живет, но рядом с Тигнари все обретает смысл. Он словно делает Лакшми полной и целой. Не пустой безжизненной оболочкой, а самой собой, кем-то живым и способным на нормальное будущее. Способным быть счастливым в руках другого человека. И, меняя пьянящий флер вожделенной влюбленности на более приземленную и осмысленную любовь, Лакшми боится признаться самой себе, что не верит, что так действительно может быть. Что Тигнари по-настоящему любит ее, ценит ее и всегда хочет быть с ней. И подсознательно начинает искать своей теории подтверждение, тем самым допуская огромную ошибку. Надо было прервать себя сразу, чтобы не думать. Надо было остановиться в самом начале, как только Лакшми поняла, к чему все идет. Надо было заткнуть коварный шепот на грани сознания, мешающий жить. Все проблемы только у Лакшми в голове, все беды из-за того, что Лакшми ненавидит свою жизнь и не имеет ни капли уверенности в себе; Лакшми бы открутить себе голову и закопать свое тело под яблоней, цветущей во дворе общежития. Она сама все портит. Она всегда все портит, иначе и быть не может. Лакшми во всем виновата. Ей мало Тигнари. Ей всегда мало Тигнари, и она, дорвавшаяся до света тварь, прожившая последние несколько лет в кромешной тьме, отчаянно старается урвать как можно больше его внимания, чтобы хотя бы немного погреться у его костра. Лакшми чувствует себя совершенно одержимой, она вкладывается в эти отношения так, словно это последнее, что она в принципе может сделать в этой жизни. Ее мир зацикливается на Тигнари, и Лакшми – неосознанно оборвавшая все связи со своей жизнью до Лакшми – совершенно не хочет ничего менять. Она жаждет его ласки, жаждет его любви, ей все мало, мало и мало – она желает поглотить его целиком и раствориться в нем, забывая про все личные границы и нагло вмешиваясь в чужую жизнь. Да только Лакшми забывает, что если ее мир крутится вокруг Тигнари, это совсем не означает, что мир Тигнари крутится исключительно вокруг нее. И, когда до Лакшми доходит этот простой факт, она ощущает прилив такой боли, что ей становится невыносимо дышать. Ей словно отвешивают пощечину, и с нее слетают розовые очки, разбиваясь острыми стеклами внутрь. Тигнари – очень популярный студент, добрый, всегда готовый помочь. Он общительный, и у него много друзей; он является главой одного из самых крупных ботанических клубов и ведет какие-то лекции для первокурсников. Он общается на равных со всеми, никого не принижает и не выгораживает, легко делится подробностями о растениях со своими друзьями, знакомыми и однокурсниками и рассказывает те же интересные истории, которые рассказывает и Лакшми. О Лакшми словно никто не знает. Словно никому невдомек, что она вообще существует, эта девушка Тигнари, с которой он встречается уже несколько месяцев, а знаком и того больше. Она даже сначала пробует что-то ему говорить, пытается делиться своей болью и страхами, потому что она хочет верить Тигнари, хочет думать, что он ее не обидит. Тигнари обнимает ее, говорит ей успокаивающие утешающие слова, старается подбодрить и убедить в том, что он любит ее и только ее, и остаток дня проводит с ней. Только Лакшми в это верится с трудом, и от этой мысли становится страшно. И даже когда в дальнейшем ее снова скручивает в бараний рог от ревности, она все равно молчит и никогда не признается, что же ее гложет. Ревность разрушает отношения, становится катализатором движения к концу, и поэтому Лакшми старательно заглатывает ее, чтобы никогда никому не показать. Особенно Тигнари. Лакшми понимает: не ей вообще на что-то жаловаться. Она должна быть благодарна Тигнари хотя бы за то, что он в принципе с ней общается; она должна всегда улыбаться ему и говорить, что все хорошо, потому что ему не все равно, что с ней. Тигнари тактично уводит в сторону разговоры о чем-то чуть более личном и улыбается так устало, так печально, что Лакшми захлестывает чувством вины и прекращает расспросы. Она не имеет права давить на него – Тигнари и так устает на учебе и двух работах, не ей вешаться на его шею дополнительным камнем, тянущим ко дну. Даже если они встречаются, это не означает, что его мир должен смыкаться на ней. Так не бывает, он не ее собственность, не ее раб, чтобы беспрекословно находиться у ее ног. Если Лакшми тонет в пучинах депрессии и апатии, пожираемая чувством вины, и потому ограждает себя ото всего окружающего мира, он не обязан следовать ее примеру; в конце концов, они разные люди. Лакшми старается выбрасывать из головы иррациональную тупую обиду, но вместо этого зацикливается на губительных мыслях еще сильнее. И без того мрачная, замкнутая и жестокая Лакшми становится еще более мрачной, замкнутой и жестокой. Чем больше она думает, чем больше понимает, что ей не хватает Тигнари. Она ревнует его к лучшему другу с факультета истории, к товарищам по ботаническому клубу, к слушателям лекций, к фанатам со всего университета, к коллегам с работы. Тигнари удивительный и невероятный, он заслуживает всего наилучшего на этом свете и уж точно не заслуживает того, чтобы Лакшми его кошмарила и изводила своей беспочвенной ревностью, выжирающей ее изнутри ядом. Лакшми ненавидит себя. Лакшми плачет по вечерам в подушку и смотрит в зеркало с бесконечным желанием его разбить. Вся неуверенность Лакшми в отношениях рождается из чудовищно низкой самооценки, боязни потерять любимого человека и неуверенности в себе, и это ее губит. Ей плохо и больно, у нее не получается выйти из порочного круга мыслей, и в самом кошмарном из всех возможных вариантов она убеждается сначала в одном: Она не пара для Тигнари. А сразу после: Она ему не нужна. И от этой мысли, долгое время вынашиваемой и с мазохистической преданностью лелеемой в голове, однажды становится настолько больно, что Лакшми начинает задыхаться, а после – заходиться в чудовищном кашле. Она кашляет и плачет, и горло спирает ядовитой болью, и Лакшми кажется, что она умирает; и, если бы честно, наверное, чтобы она лучше все-таки умерла, потому что то, что она испытывает, невыносимо. Она кашляет, кашляет и кашляет, и по щекам текут слезы, и Лакшми задыхается так, словно вот-вот выхаркает легкие. Она лежит на кровати, свернувшись калачиком, и все одеяло под ней в багровых каплях крови. У нее нет сил кашлять, но что-то мерзко скребется где-то между ребрами, щекочет под грудью и скользит по пищеводу, и Лакшми хочется вырезать это что-то кухонным ножом, лишь бы оно ее больше не мучало. Она выплевывает на ладонь окровавленный, обслюнявленный невинно-розовый цветок и долгое время смотрит на него, а после начинает истерически смеяться и плакать одновременно. Истерика сходит на нет, только когда от боли начинает сводить живот. Лакшми вытирает мокрыми ладонями в кровавых потеках щеки и с трудом заставляет себя подняться с кровати. Ее мутит и шатает, она с трудом доходит до ванной и смотрит в зеркало, и из отражения на нее смотрит уродливое раскрасневшееся лицо с яркими зелеными глазами и паклей вместо волос. Руки дрожат, Лакшми включает воду, выкручивает ее в пробирающий до костей холод и долгое-долгое время моет лицо и ладони, пока совсем не перестает чувствовать пальцы. Плакать больше нечем, в глаза словно насыпали песка, но губы все равно отчаянно дрожат, и Лакшми закусывает нижнюю губу, пока на языке не появляется противный медный привкус. Она тупо смотрит, как вода – уже давным-давно прозрачная, без кровавых капель, – утекает в слив, и ей кажется, словно с каждым вздохом под ребрами что-то шевелится. Что-то тонкое и невесомое, нежное-нежное, как прикосновение материнских рук, выскребает легкие изнутри и превращает их в кровавую кашу. На губах горчит травянистый привкус, в воздухе витает слабый аромат миндаля. Лакшми пьет воду из-под крана до тех пор, пока в животе не появляется ощутимая резь, горло не начинает ныть тупой болью, а зубы не превращаются в осколки льда; от кошмарного привкуса это ее не избавляет. Это ей снится. Этого не может быть, не может же, правда? Лакшми не хочет дышать, чтобы не чувствовать, внутри что-то двигается, не хочет шевелиться, чтобы ненароком не потревожить это кошмарное нечто, не хочет жить. Не хочет. Почему именно в тот момент, когда казалось, что хуже быть не может, все стало еще хуже? Лакшми смотрит в зеркало и видит в отражении Камалу, и Камала улыбается ей успокаивающе и утешающе, и Лакшми искренне хочется, чтобы ее улыбка правда помогала. Она хочет ощутить руки сестры на плечах, услышать ее нежный шепот о том, что все будет хорошо, что они вдвоем справятся и со всем разберутся, как было всегда; они сестры, неделимое целое, и одна без другой никуда. Лакшми смаргивает, и отражение смотрит на нее в ответ мертвым бездушным взглядом. Она трет лицо ладонями и отворачивается, выключая воду. Ноги заплетаются от слабости, Лакшми чувствует себя пустой безжизненной оболочкой, пока плетется в спальню. Цветок – нежно-розовый, с тонкими лепестками в прожилках, – обрамленный подсохшими каплями крови, одиноко лежит посреди одеяла, словно в насмешку. Щелкает выключатель, Лакшми, подслеповато щурясь, подходит ближе. Благодаря общению с Тигнари она знает многое о растениях и их свойствах-особенностях; сердце болезненно тянет, когда она думает о нем. Лучше не думать, лучше не думать, не думать, не– Лакшми сглатывает, забираясь на кровать с ногами, и склоняется над цветком. Она протягивает к нему дрожащую ладонь, но тут же одергивает ее и всхлипывает. Ей страшно, ей очень-очень страшно, ее трясет от паники, и, что хуже всего, ей даже некому доверить свои страхи. Лакшми уже давным-давно не контактирует с семьей, у нее нет друзей на работе и в университете, вся ее жизнь ограничивается Тигнари – и по злой иронии судьбы именно Тигнари не стоит знать о том, что с ней происходит. Нельзя. Совсем нельзя. Тигнари светлый, он неизменно с ней добр, заботлив и ласков, и не его вина, что Лакшми – больная на голову идиотка, которая возомнила себе о нем невесть что и заболела ханахаки. А вдруг он правда ее не любит? Вдруг она правда ему не нужна? На Тигнари замыкается весь мир Лакшми, а она даже не может сказать ему правду; это неправильно, неправильно, неправильно, так быть не должно, она не имеет права думать плохое о человеке, которого любит и который – она уверена – любит ее в ответ. Она просто ненормальная. Ненормальная. Лакшми сгребает цветок, стрелой устремляется в ванную, сминая его в пальцах, а после швыряет в унитаз и смывает, с ненавистью наблюдая за тем, как вода поглощает нежные розовые лепестки. Она шумно дышит, чувствуя, как в груди все болит, а глаза застилает пеленой слез, а после долго-долго стоит над раковиной и компульсивно намыливает руки душистым мылом, стараясь избавиться от мерзкого ощущения влажных лепестков на ладонях, пока те не начинают гореть. Лакшми мутит от ужаса и паники, ее колотит крупной дрожью, ей кажется, что она задыхается; она дышит поверхностно и часто, в ушах кошмарно пищит от стресса, и она вот-вот упадет в обморок. Лакшми всхлипывает, когда возвращается в спальню, и старается не смотреть на бордовые брызги крови на светлых простынях. Она открывает окно настежь, с ногами забирается на стул, дрожащими руками выуживает из ящика стола пачку сигарет и прикуривает от дешевой зажигалки. Дым обжигает горло – настолько глубоко Лакшми затягивается, – и на глазах выступают горькие слезы. Она вытирает щеки рукавом кофты, делает дрожащий жалобный вздох и открывает ноутбук. Лакшми не спит всю ночь. Она гуглит ханахаки, симптомы, терапии, операции, лучшие клиники; она гуглит ханатерапевтов, упражнения для больных ханахаки, советы и рекомендации по отношениям с партнером или объектом невзаимных чувств; она гуглит причины появления ханахаки, способы избавления от него, скорости развития и этапы болезни. Она гуглит цветок, который выкашливает. Олеандр. Это кустарник, в котором прятались нереиды; кустарник, названный именем юноши, выпившего озеро; кустарник, который выкосил целую армию; кустарник, послуживший сигналом о том, что жене известно об изменах мужа. Это кустарник с ядовитыми листьями, цветками и стеблями: он поражает центральную нервную систему и желудочно-кишечный тракт и может даже вызвать остановку сердца при передозировке. От отравления олеандром не умирают, если вовремя принять меры и обратиться ко врачу: он назначит промывание желудка, внутривенную регидратационную терапию и дыхательную поддержку в виде аппарата ИВЛ, выпишет солидную дозу активированного угля в качестве сорбента и необходимые препараты для лечения прочих симптомов. От отравления олеандром не умирают, если вовремя принять меры и если он не прорастает внутри человеческих легких. Лакшми выкуривает за ночь целую пачку сигарет и принимается за вторую; ей кажется, что от ядовитого табачного дыма цветы, шевелящиеся в легких, затихают и умирают, не успев толком распуститься. У Лакшми первая стадия ханахаки, излечиться лекарственной терапией можно до третьей, операция делается до четвертой включительно; пятая – точка невозврата, после прохождения которой единицы больных ханахаки выживают даже при условии успешно проведенной операции. Хана-лекарства стоят таких денег, которых у студентки Лакшми, экономящей на всем подряд и умирающей на подработке, нет. Денег на операцию нет тем более, да и она пока еще не в том состоянии, чтобы ложиться под нож. Идти к государственному ханатерапевту? Тогда информация обязательно дойдет до университета, а значит, может случайно дойти до кого угодно, в том числе и до Тигнари, потому что нельзя недооценивать силу сарафанного радио. Она никогда не позволит Тигнари узнать, что заболела ханахаки только потому, что она ненормальный, неуверенный в себе человек, погрязший в своей травме по макушку и не способный найти из нее выход. Тигнари дает ей многое, Тигнари всегда рядом и на связи, он переживает о ней и знает про нее больше, чем большинство людей, которые знакомы с Лакшми; она просто не имеет права его так подводить. Больше всего на свете Лакшми боится, что Тигнари в ней разочаруется, что в его глазах отразится боль, и он отведет взгляд с растерянной улыбкой и потрет переносицу, и тогда сердце Лакшми обязательно разобьется на мельчайшие осколки. Все проблемы из-за того, что у Лакшми беды с головой, что ей надо лечиться, прежде чем вообще вступать хоть в какие-то нормальные отношения, потому что она неизбежно все сломает, растопчет, разрушит, потому что она создана для того, чтобы разрушать, потому что в ней нет ничего человеческого и светлого, потому что из-за Лакшми умерла Камала – и Лакшми до сих пор жалеет, что не умерла вместо нее. Лакшми не идет на пары. Она пишет старосте, что не придет на занятия, потому что приболела, и чисто технически не врет: она действительно больна, и больна не только ханахаки. Она игнорирует оживленную переписку в чате группы, забывает про то, что должна была выступать сегодня с докладом, с которым могла заполучить шанс поехать на важную конференцию, ставит на беззвучный режим сообщения от Тигнари и делает вид, что ее не существует. Хотелось бы Лакшми не существовать. Хотелось бы ей, чтобы все проблемы мигом исчезли по щелчку пальцев, но так не бывает, это невозможно; решение – попросту выйти из окна двенадцатого этажа и разбиться об асфальт кровавой кашей, и чтобы чертов олеандр пророс из ее прокуренных искореженных легких кустарником, к которому опасно даже прикасаться. Лакшми сама как олеандр: такая же ядовитая, отравляющая нутро, обманчиво безопасная, а на деле несущая смерть. Если бы не Лакшми, Камала бы была жива; Тигнари был бы счастлив и не страдал бы от того, что находится в отношениях с Лакшми, действующей ему на нервы своей ревностью; родители были бы счастливы, останься у них в живых одна дочь, лучшая из них двоих, а так они потеряли обеих. Лепестки шевелятся на каждом вдохе – или Лакшми так кажется, потому что первая стадия ханахаки не подразумевает под собой постоянное прорастание цветов в легких, лишь единичные бутоны. Она даже не представляет, сколько протянет; ханахаки – губительная, страшная болезнь, особенно вкупе с выжигающими, выжирающими изнутри чувствами. Лакшми уже и так не хочется жить, у Лакшми внутри расцветает ядовитый цветок, и чем больше она страдает от неразделенной – как она думает – любви, тем сильнее и крепче он становится. Шанса на спасение у Лашкми нет, и она не хочет его искать. Лакшми устала, у Лакшми нет больше сил, она больше не хочет бороться. Пусть лучше ее убьет ядовитый цветок, чем она по своей воле вскроется в ванной, выпрыгнет из окна или наглотается снотворного. Олеандр, змеящийся в ее легких, будет убивать ее мучительно и болезненно. Возможно, этого будет достаточно, чтобы Лакшми искупила свою бесконечную вину передо всеми, кто когда-либо подвергся ее отравляющему тлетворному влиянию. Если она заболела ханахаки, значит, так должно было случиться и Лакшми это более чем заслужила. И Лакшми смиряется. На это требуется две бессонные ночи, четыре выкуренных пачки сигарет и несколько литров кофе, а еще – один разговор с обеспокоенным Тигнари, который, кажется, словно чует подвох, а потому спрашивает о том, все ли хорошо и чем Лакшми больна, с куда большими упорством и въедливостью, чем обычно. – Ты точно в порядке? – уточняет он, когда они говорят по телефону. Из динамика слышится возня, чей-то смех; Лакшми кривит губы в расстроенной гримасе и нервно потирает рука об руку. Кончики пальцев у нее дрожат, живот крутит от голода и боли. Хочется спать. Как хорошо, что Тигнари ее не видит. – Давай я приеду? Попрошу Нахиду подменить хотя бы на время и… – Но все правда хорошо, – твердо отвечает Лакшми и улыбается: улыбка придает ее усталому тусклому голосу гораздо больше правдоподобности. – Я просто отравилась. Видимо, в столовой съела что-то не то, поэтому вчера отлеживалась, а сегодня страдала от слабости. Все хорошо, Тигнари, правда. Я завтра уже вернусь в уник, и мы встретимся там. Ладно? – Но если тебе станет хуже, сразу звони мне, – сдается Тигнари, после говорит кому-то по ту сторону телефона строгое «не трогай руками» и добавляет уже для Лакшми: – Пожалуйста, Лашкми. – Обязательно. – Я люблю тебя, – говорит Тигнари. – Я тебя тоже, – тихо отзывается Лакшми. Экран вспыхивает уведомлением о завершенном вызове, и Лакшми еще несколько секунд смотрит на него пустыми глазами. Она чешет щеку, искривляя губы в дрожащей улыбке, всхлипывает и тут же закрывает рот; врать Тигнари, когда он ее не видит, оказывается до безобразия просто. Это неправильно, это ощущается так неправильно и больно, что цветы олеандра в легких, предчувствуя подступающую истерику, сразу начинают шевелиться, и Лакшми трясет от того, насколько же мерзко это ощущается. Надо привыкать к этому на тот короткий срок, который ей отмерен. У ханахаки нет четко обозначенного периода протекания болезни, оно прогрессирует по-разному, и на это влияет множество факторов, начиная от иммунитета и заканчивая силой неразделенных чувств. Тигнари может сколько угодно говорить Лакшми, что он ее любит, но Лакшми, уверенная в обратном, не сможет ему поверить. Она любит Тигнари, она очень сильно его любит, но что он будет делать для того, чтобы попытаться вылечить Лакшми и убедить ее в том, что он любит ее и только ее, вычистить из ее бестолковой головы все лишние мысли? Бросит учебу, чтобы коротать у ее постели время двадцать четыре на семь? Перестанет ходить в теплицы, заботиться о семье, оборвет все сторонние контакты, уволится с работы, лишь бы быть рядом с Лакшми? Так нельзя, так не бывает, Лакшми не может быть той, вокруг кого крутится мир Тигнари; она понимает это и принимает, даже если сердце истерично вопит об обратном. Лакшми решает для себя, что будет молчать до последнего. Тигнари будет лучше, если недостойная его Лакшми тихо умрет так, чтобы никто не заметил. Она больше не будет капать ему на мозги, не будет донимать бессмысленной ревностью, не будет жаждать его внимания и отвлекать от важных дел. Лакшми просто исчезнет. Перестанет существовать. Но на этот раз не только для своего прошлого, но и для всего мира. Поэтому, чтобы ни у кого не возникло подозрений, Лакшми возвращается в университет. Ее бледный изможденный вид как раз прекрасно подтверждает, что она тяжело болела эти два дня, и Лакшми это не отрицает, вымученно улыбаясь. Обеспокоенное лицо Тигнари – первое, что встречает ее на входе. Он тут же окружает ее заботой и вниманием, постоянно находится рядом с ней, уточняет каждые две минуты, все ли в порядке, а на парах – заваливает милыми сообщениями в мессенджере. Лакшми старательно улыбается ему, убеждает, что все хорошо и отравление попросту ее вымотало, благодарит его за беспокойство и говорит, что любит его. Слова горчат на языке миндалем, першат в глотке и шевелятся в легких невесомыми прикосновениями нежных лепестков. На перерыве Лакшми запирается в туалете и с трудом выкашливает из легких распустившийся бутон, а после долго смотрит на то, как он плавает на поверхности воды, прежде чем нажать на смыв. Хвала архонтам, в уборную так никто и не заходит, и Лакшми вздрагивает от звука чужих шагов, только когда тщательно намыливает руки у зеркала. Голубые подведенные глаза смотрят на нее внимательно и пристально, красивая студентка с параллели – Дия, кажется? – хмурится и осторожно уточняет приятным бархатистым голосом: – Порядок? – Да, – сипит Лакшми, прокашливается и отвечает уже увереннее: – Да, все хорошо. Под пристальным взглядом она вытирает руки бумажным полотенцем, комкает его и выкидывает в мусорку, а после удобно надевает обе лямки рюкзака и вылетает из уборной пулей. Лакшми запихивает внутрь все возмущения, все недовольства, всю боль, которая в ней есть, и фокусируется на том, чтобы вести себя как можно более неприметно, чтобы не вызывать никаких подозрений. Никто не должен узнать, что с ней происходит. Никто. Поэтому, когда Тигнари в присущей ему деликатной, нежной манере пытается выспросить у Лакшми, что с ней случилось и как она чувствует себя сейчас, она прилагает все усилия, чтобы не разрыдаться у него на глазах. – Но это просто отравление, правда, – убеждает его Лакшми. Она крутит в руках вилку и поглядывает на едва ли тронутый салат, стараясь убедить себя, что нужно съесть хотя бы половину, чтобы Тигнари не переживал, хотя на самом деле чувства голода нет, а листья салата по консистенции похожи на нежные лепестки, и их совсем не хочется даже пробовать. – Я в порядке. Ты слишком много обо мне переживаешь. Лакшми старательно улыбается, и привкус лжи стягивает глотку ядом, дышать становится тяжелее, и она даже не знает, взаправду ли внутри распускаются десятки бутонов олеандра или же ей только кажется, потому что в ее случае болезнь не может прогрессировать так быстро. Или может? Внутри Лакшми цветет ядовитый цветок, а она задыхается каждый раз, когда Тигнари улыбается кому-то другому и с кем-то переписывается в мессенджере, даже несмотря на то, что это ее он зовет на свидания, ей говорит, что любит, на нее смотрит обеспокоенными глазами. Она не дает ему поцеловать себя на прощание не потому, что не хочет этого, а потому, что боится его отравить, и шутливо просит дать ей пару дней, потому что боится заразить его вирусом. Тигнари ей очевидно не верит, он выглядит слегка расстроенным, но все же крепко-крепко обнимает на прощание и смотрит на нее все то время, пока она не скрывается за дверью подъезда. Уже в квартире она запирается на все замки, прижимается спиной к стене и сползает вниз, закрывая лицо руками. Его нельзя даже целовать. А может, даже обнимать или держать за руку: а вдруг ее прикосновения тоже ядовитые, потому что внутри нее теперь цветет отравленный цветок? Впрочем, это все неважно, ей все равно осталось не так долго: она умрет гораздо-гораздо раньше, чем наступит пятая стадия ханахаки, когда бутоны и стебли начнут прорывать тонкую кожу и с болью и боем пробиваться наружу. Ей надо просто смириться. Ей надо смириться с тем, что для Тигнари она не важна и не нужна, что его доброта и нежное внимание распространяется на всех, а не только на нее, что она для него просто хороший друг, вовсе не любимая девушка, что она ровным счетом ничем не отличается ото всех, кто его окружает. Лакшми не особенная для Тигнари. И тем больнее об этом думать, если вспоминать, что когда-то она считала себя для него единственной и неповторимой. По-настоящему особенной. Действительно любимой. В конце концов, Лакшми не заслуживает ровным счетом ничего хорошего. И смерть ее будет мучительной и болезненной. И очень, очень одинокой. Поэтому Лакшми делает все для того, чтобы никто не заметил, что с ней что-то не так. Она не знает, сколько еще протянет без лечения – день, три, неделю? – и когда олеандр ее убьет. Она с трудом находит в себе силы просыпаться по утрам, забывает, какой сейчас день недели, и улыбается, улыбается, улыбается вне зависимости от того, как себя чувствует на самом деле. Она делает домашки, выступает с докладами, ходит с Тигнари на свидания, уклоняется от осторожных расспросов, не давая припереть себя к стенке, и возится с его растениями в теплицах, внимательно слушая, как он читает лекции по ботанике специально для нее. Лакшми устала. Лакшми больше ничего не хочет. Копаясь в земле и набирая лейки, рассыпая удобрения в нужных дозах и обрезая вялые и сухие листья, она думает только об одном: она правда скоро умрет и уйдет на заслуженный покой, и никогда больше никого не потревожит. Ей бы ни о чем вообще не думать, ни о чем не беспокоиться, в конце концов, Лакшми осталось жить всего ничего; ей бы угомонить болящее и тоскующее по Тигнари их отношениям сердце и сосредоточиться на остатке дней, которые она доживает. Беда в том, что Лакшми не может, что Лакшми больна не только ханахаки и на голову, Лакшми больна зацикленностью на Тигнари, и она любит его настолько сильно, что не представляет, как жить без него. Именно поэтому она не может отстраниться от него, именно поэтому не может доживать свои последние дни в абсолютном одиночестве: ее эмоциональная зависимость от Тигнари настолько сильна и страшна, что отказаться от нее Лакшми ну никак не может. И ведь она как последняя дура продолжает его ревновать, и у нее болит сердце каждый раз, когда она видит его с другими людьми. Лакшми неровен час умрет, потому что ее изнутри пожрет ядовитый цветок, а она продолжает цепляться за Тигнари – которому она не нужна – и выискивать те крохи тепла, которые размягчают ее душу и тут же убивают болью. Ей надо думать о себе, о своем состоянии – а лучше и вовсе удалиться на достаточную дистанцию от Тигнари, не видеть его и не слышать, чтобы не провоцировать олеандр, набирающий силу каждый раз, когда внутри Лакшми горечью разливается невзаимность, – а она продолжает крутиться рядом как какая-то мазохистка, покорно ожидающая момента своей смерти. Какая чушь. Какая же это все чушь. Горький запах миндаля теперь ассоциируется с ложью, которая срывается с губ перманентно. Лакшми выворачивает наизнанку от осознания, что ей приходится врать Тигнари и убеждать его, что все хорошо; ей не нравится обманывать человека, который настолько к ней добр и так о ней заботится, но она попросту не может иначе. Лакшми страшно. Лакшми до сих пор уверена, что Тигнари ее не любит, что она ему не нужна, что она для него лишь дополнение, но никак не важная часть жизни. У него есть дело, которым он горит и которым увлечен, у него есть любимая семья, а еще множество друзей и знакомых, его ждет по-настоящему великое будущее – светлое и полное бесконечных интересных и важных открытий. Будущее, где нет Лакшми. Лакшми, которая умирает, потому что у нее внутри расцветает чертов ядовитый цветник. Ей становится лишь хуже день ото дня. Она варится в собственном соку, собственных страданиях, и каждую ночь мечтает о том, когда же наконец умрет. Лакшми не может спать, потому что привычные кошмары обрастают еще более пугающими кровавыми подробностями, они пахнут миндалем и болью, прорастающей из мертвого искалеченного тела сестры, которая после превращается сначала в родителей, глядящих на Лакшми с отвращением, потом в старых позабытых друзей, кривящихся при ее виде, а после – в Тигнари, который, увитый олеандром, прорывающим тонкую светлую кожу, говорит ей: – Ты мне не нужна, Лакшми. Лучше бы тебя не было. Поэтому Лакшми не спит. Лакшми глотает кофе литрами и скуривает пачку за пачкой, от нее должно пахнуть кофе и табачным дымом, но вместо этого пахнет только горьким миндалем – этот запах окружает ее двадцать четыре на семь, въедается под кожу и забивается в ноздри. Олеандром воняет вся ее квартира, хоть открывай окна, хоть нет, и со временем Лакшми смиряется с этим. Как смиряется и с тем, что цветов в глотке становится все больше и больше, что они стоят в горле комом и мерзко шевелятся под ребрами при каждом вдохе. Каждый раз, когда Лакшми выкашливает-выблевывает из себя склизкий кровавый ком из лепестков и листьев, она думает: ты ему не нужна. Не нужна. Не интересна. Ты не особенная. Смирись с этим. Хватит с тебя боли. Хватит страдать. Хватит. Не думай об этом. Не делай все сложнее. Усложнять – просто, упрощать – сложно. У Лакшми в голосе каша из мыслей, воспоминаний, травм и боли, ее переключает с одного на другое, она не может ни на чем сосредоточиться или сфокусироваться. Она смиряется с тем, что теперь у нее всегда болит живот и дрожат руки, что зрение плывет, что координация сильно страдает, что она забывает дни недели и важные даты и теперь совсем не может спать, и мучается от мигрени, а любые еда и напитки теперь для нее по вкусу как миндаль. Лакшми выскабливает из глотки нежно-розовые листья олеандра и даже больше не плачет, ее трясет – но не от паники и ужаса, а от монолитной усталости. Она просто хочет, чтобы это все наконец-то закончилось. Она выстрадает отведенное ей кем-то свыше и просто умрет. Это все, чего она хочет. Пожалуйста. У Лакшми нет больше сил. И когда она на полпути до дома заходится в таком удушающем, раздирающим легкие кашле, что теряет сознание, она понимает, что жить ей осталось не так и много. Ее приводят в чувства неравнодушные прохожие еще до того, как приезжает скорая, но Лакшми успевает наскоро отбрехаться, что это просто приступ астмы, и улизнуть. Дома она бросает вещи в угол, встает к окну, распахивая его настежь, и высовывается почти наполовину, доставая из кармана помятую пачку сигарет. Внутри Лакшми ничего нет. Она ощущает себя пустой, несмотря на заполненность цветами, и попросту не знает, зачем это все. Она отстрадала все, что было ей положено, и эти полторы недели – две? три? а может, несколько дней? – на кой-то черт боролась с болезнью, притворялась, что у нее все хорошо, хотя ее об этом никто не просил. Лакшми затягивается, привычно ощущая, как шевелится под ребрами чертов ядовитый цветник. Руки болезненно выламывает мелкая дрожь, клонящийся к вечеру большой город расплывается перед глазами. Очень сильно хочется спать. И, что самое страшное, ее до сих пор тянет к Тигнари. К Тигнари, который ее не любит и которому она не нужна, потому что это же Лакшми, просто Лакшми, ничем не примечательная и ничем не выдающаяся. Ее попросту не за что любить. Да и незачем, раз уж на что пошло. Лакшми честно не знает, что он в ней нашел, зачем держал при себе, почему решил, что ему будет выгодно с ней встречаться. В голову лезут самые глупые алогичные мысли: неужели только ради того, чтобы она приглядывала за теплицами? Или потому, что ему нужен был благодарный молчаливый слушатель, никогда и ничего не требующий взаймы? Лакшми выдыхает табачный дым в небо, запрокидывая голову. Ноги немеют, пальцы почему-то тоже, и она их совсем не чувствует, будто окунула в прорубь с ледяной водой и оставила их там замерзать. Лакшми упирается рукой в оконный проем и с трудом помогает себе вернуть половину своего тела в комнату. Было бы нелепо, если бы у нее сейчас соскользнула ладонь и она по всем законам клишированных смертей выпала бы из окна. Ноги перестают ее держать, и Лакшми – совсем тому не удивленная – оседает по батарее мешком с картошкой. Она с трудом разворачивается, прислоняясь спиной к металлу, и выпускает дым к потолку, а после сгибается пополам от раздирающего легкие и горло кашля, и все вокруг покрывается протекающей сквозь холодные пальцы кровью вперемешку с распустившимися цветами олеандра. Если повезет и ее организм поборется еще немного – тогда Лакшми встретит сегодняшний вечер и, скорее всего, завтрашнее утро, не повезет – уже никогда ничего не встретит. Увидеть бы Тигнари, того, по кому так страдало и болело ее сердце, так хочется его увидеть. В последний раз перед смертью. Разве Лакшми так многого просит? Она прикрывает глаза. И ей кажется, будто она видит его лицо: бледное, взволнованное, со влажно блестящими разноцветными глазами и перекошенное от страха. Лакшми хочет ему что-то сказать, но из горла вырывается лишь хрип; Лакшми хочет прикоснуться к нему, но не может шевельнуть рукой. Кажется, у нее совсем не осталось времени, потому что она упрямая дура. – Лакшми! – зовет Тигнари, и в его голосе – самая настоящая паника, перемешанная с ужасом, отдающимся в словах злой дрожью. – Лакшми, приди в себя! Нет-нет-нет, милая, не спи, открой глаза, посмотри на меня, ну же… – Я вызвал скорую, – говорит чей-то полузнакомый голос, но Лакшми не понимает, кто это, лишь видит на периферии смуглое беловолосое пятно. – Они будут через пятнадцать минут. – Пятнадцать минут – слишком много, черт возьми! – отчаянно кричит Тигнари. Лакшми краем сознания отмечает, что это впервые, как она слышит, чтобы Тигнари ругался. Она определенно дурно на него влияет. За спиной Тигнари маячит провал открытой нараспашку двери. Точно. У него же был дубликат ключей, Лакшми когда-то сама их ему дала на всякий случай, но воспользоваться ими у Тигнари повода не было. Теперь появился. И повод Лакшми ему тоже дала самостоятельно. – Н-нари, – слабо сипит она. Голос выходит не громче шороха простыней, не громче шелеста листьев в университетских теплицах. Если эта галлюцинация – последнее, что Лакшми увидит перед смертью, то она вовсе не против умереть прямо сейчас. – Я люб… блю… т-те… – Все будет хорошо, Лаки, все будет хорошо, – торопливо говорит Тигнари, прижимая ладонь к ее щеке, зачесывает волосы куда-то назад. Мир переворачивается, и вот Лакшми уже смотрит в потолок, и Тигнари нависает над ней, и в его глазах столько ужаса, что впору утопиться. – Я тебя тоже люблю, потерпи немного, хорошо? Скорая вот-вот будет здесь, тебя спасут, поверь мне, тебя обязательно спасут и… Звук внезапно пропадает, в ушах закладывает, в голове воцаряется вакуум. Лакшми ничего не слышит, лишь смотрит на Тигнари и, кивая, пусто улыбается окровавленными дрожащими губами. Лакшми уже ни во что не верит: ни в то, что он ее любит, ни в то, что ее можно спасти.
