Я хочу показать тебе снег.

Дом гудит. Он живёт, скрипит старыми половицами и осыпается штукатуркой, хрустит под табунами ног и колес, костылей и стоп. Ветер завывает между стеклами, пробирается по трубам, нагло уходя под одежду, заставляя покрываться мурашками. От старых стен веяло холодом, но Дом всегда будет одаривать теплом своих детей. Старшеклассники группами ходят по его коридорам, кричат и галдят, скрипят зубами и колесами инвалидных кресел, они топчут пепел подошвами обуви, стряхивая с сигарет его остатки. От них несёт дешёвым алкоголем, табачным дымом, юношеским безрассудством. Все это скрывает животный страх, до ужаса худые тела под тоннами одежд. Они все ещё смеются, затягиваясь сигаретами вновь. О старую деревянную дверь гулко отдаются два стука. Они медленные, между ними пауза в четверть минуты, погружая все вокруг в вакуум на это время. На двери знаки об опасности, они кричат красками, предупреждают, но уже давно вовсе не останавливают. Только больше притягивают к себе внимание, манят, не оставляя иного выбора. Череп дожидается глухого «входите» по ту сторону, прежде чем коснуться холодной железной ручки, надавив на нее вниз. Дверь отпирается и косяки скрипят вместе с ней, когда парень вступает во тьму. Он запирает за собой вход в комнату, останавливаясь на пороге. Здесь темно, потому что белый, словно снег, Седой не переносит яркого света и лучей солнца. Окна зашторены плотными шторами: кажется, можно было бы задохнуться от духоты, если бы в углу не гудел своей тихой песнью освежитель воздуха и напольный кондиционер. Череп глубоко вздыхает и ступает по полу: робко обходя мандариновые кожурки, догорающие, плачущие кровавыми слезами, свечи. Он обходит весь мусор на мысках обуви, чтобы сесть на полосатый продавленный матрац на полу, спокойно выдыхая. Рядом с ним слабо дымит трубкой Седой, укутанный в флисовый голубой плед. Череп не смеет отвести глаз. Седой красив. Он бледный и острый, угловатый и белый. Его ресницы пушистыми паучьими лапами скрывают вишнёвые радужки глаз. Волосы струятся по плечам и спине жидким серебром, он похож на ворону, отличающуюся своим окрасом. Седой — хромая белая ворона, не умеющая летать. –На улице пошел снег, — Голос Черепа хрипит, когда он стягивает с головы тонкий капюшон своей синей кофты. Седой одаривает его взглядом насыщенных вишнёвых глаз, выпуская эллипсы дыма из трубки прямиком в чужое лицо. Брюнет фыркает. –Ты пришел чтобы сказать «это»? — Блондин выделяет последнее слово и его белые брови приподнимаются так, как будто для Черепа в новинку заявляться к нему раз через раз с такими заявлениями. Парень рядом с ним пожимает плечами и Хранитель Талисманов хмыкает, откладывая трубку в сторону. От Седого пахнет цитрусом, дымом и корицей, когда он вытягивается на руках, приближаясь к брюнету и почти что касаясь носом его лица. –До такого ты ещё не опускался. –Кто бы говорил, — Череп закатывает глаза и блондин улыбается этому недовольству, мельком потершись холодным носом о чужую щеку. Брюнет ничего не говорит на это действие, он просто наблюдает, как Седой подбирает ноги ближе к себе. На этот раз они в махровых носках. Один малиновый, а второй серый с жёлтую полоску. Где лежат их пары неизвестно даже директору, даже самому Дому. –Я хочу показать тебе снег, — Брюнет говорит это тише, на выдохе, тут же чувствуя на себе чужой взгляд. Седой не любил Наружность во всех ее проявлениях. Он не любил улицу. Не любил погоду. Его не любило солнце. У них была взаимная ненависть, холодная война, в ходе которой Седой оставался в своей комнате, словно принцесса в башне. И все счастливы. Ну, почти. Все, кроме Черепа. Он всегда был слишком озабочен состоянием альбиноса и он даже не уверен, почему именно. Чужие ноги казались непривычно живыми в разноцветных носках. По стекам плясали последние огоньки догорающих свечей. –А я не хочу, — Он вздыхает, наблюдая, как матрац прогибается под чужим телом и возвращается в норму, когда Череп рывком поднимается с места. Парень шастает по комнате, без разбора хватая первую попавшуюся чужую красно-зеленую короткую куртку с кровати, бросая ее в сторону Седого. Тот только вскрикивает и недовольно хмурится, успев поймать вещь до того, как она упадет прямиком в горячий воск свечей. Череп не обращает внимания. Он оборачивается, чтобы одеть альбиноса, застегивает куртку на его худом теле, хватая со спинки стула чей-то жёлтый шарф в красную клетку, аккуратно заворачивая блондина в него. Седой смиряется. Он позволяет одеть себя, просто сидит на месте, пока Череп не подхватывает его под коленями, рывком поднимая на руки. Седой не любил, когда так делали. –О боже, — Он глубоко вздыхает, хмурит брови, когда Череп свободно держит его одной рукой, второй усердно накрывая и заматывая чужие ноги пледом. Он знает, что блондин не любил инвалидные коляски и его собственная давно стала импровизированным шкафом, настолько, что разгребать горы одежды на ней заняло бы целую вечность. Седой недоволен. Его несут вон из здания, на холод, из его бесконечно безопасной конуры. Дом гудит. Он шумный в части столовой, там, где сейчас собрались все живые души. Дом скулит, он дрожит от холода и его стены вместе с ним, когда Череп выходит, впуская внутрь холодный воздух. Альбинос на его руках морщиться, когда белые пряди лезут в лицо, но их убирают быстрее, чем старший успеет высказать все, что думает по этому поводу. –Смотри, — Череп указывает на снежинки, которые крупными хлопьями срываются с неба. Но блондин смотрит не на них, а на брюнета. На его кривую ухмылку, на остроскулое лицо. Он заглядывает глубоко в чужие серо-зеленые глаза, находя в них души всех тех, кого он успел погубить. Седой улыбается. Череп повторяет за ним. Только блондин улыбается ему, а не белым холодным хлопьям. Иногда Череп похож на ребенка. Это раздражает и заставляет улыбаться одновременно. –Правда красиво? — Брюнет кивает в сторону, когда снежинки липнут к его волосам. Он не надел капюшона, прежде чем выйти из Дома. Блондин зарывается покрасневшим носом в шарф, смотрит на белую улицу, кивает. Череп улыбается, погладив его по коленке. Он знает, что альбинос этого не почувствует. –Если тебя тут раздеть и оставить в сугробе, то тебя уже никогда не найдут. –Ты так добр, — Седой вздыхает и на его лице появляется улыбка, когда он слышит смешок рядом. Он опускает голову, тянет руки к чужому лицу, чтобы взять его в свои ладони, прищурившись, смотря в зелёные глаза. –У тебя уже нос красный. Пошли. Вышел без одежды, ужас… Дом согревает своих детей. За окном был снегопад.