Better With You

      Как обычно, дверь Чанбина открыта.              Хёнджин закрывает её за собой на замок, когда входит в комнату, внутренне закатывая глаза на то, как его одногруппникам важно следить за происходящим в общежитии. Он понимает, что он больший интроверт, чем большинство остальных, но держать дверь в спальню открытой – это ничто иное, как приглашение к неприятностям.              Он падает на кровать Чанбина, сдувает с лица выбившуюся прядь волос, снимает с лохматой головы наушники и ангельски улыбается, когда они падают на стол.              Чанбин ставит работу программы редактирования на стоп и бросает на него раздражённый взгляд из-за очков. Но под этим взглядом скрывается слой нежности. Он всегда там.              — Хорошо, что ты не в гостиной, — пробормотал Хёнджин, трогая гарнитуру, тыкая в бедро Чанбина, в его колено. Ему неспокойно, и он хочет, чтобы Чанбин знал. — Или мне пришлось бы тащить тебя сюда. Что бы мы вообще сказали остальным, а?              — Ты хочешь сказать что-то, что не можешь сказать там? — Чанбин смотрит на его дрожащую руку, и раздражение сменяется мерным снисходительным взглядом, который иногда у него бывает. Пусть Бан Чан и был самым старшим из них, но в душе Чанбина жило нечто мудрое и терпеливое.              — Ага, — хмыкает Хенджин. — Раздевайся.              Выпрямив спину, Чанбин делает вдох и смотрит на дверь. — Съёмки... Нам действительно не стоит.              — Почему нет? — Хёнджин с нажимом проводит пальцами по его бедру, целенаправленно подбираясь к промежности. — Расслабиться перед практикой не помешает. Так помоги же мне с этим, хён.              — Позаботься об этом сам.              — С тобой лучше.              Чанбин вздыхает.              — Перед камерами ты так не говоришь, — бормочет он, улыбаясь уголками губ. — Но не можешь удержать руки при себе, когда мы остаёмся наедине.              Хёнджин закатывает глаза с усмешкой.              — А что насчет тебя, а? Всегда флиртуешь со мной, когда кто-то смотрит, но после мне приходится бегать за тобой в твою комнату, чтобы привлечь хоть немного внимания.              — Хёни хочет внимания. Ладно, ладно, — он убирает наушники с колен и кладет их на стол. И очки тоже. Симпатичные, в толстой чёрной оправе, которые он аккуратно складывает и оставляет возле компьютера.              — Как мило с твоей стороны, — усмехается Хёнджин и тут же хватает его за руку, когда тот поворачивается в компьютерном кресле.              — Рукастый какой...              Он укладывает Чанбина на спину на кровать и удобно устраивается на его бёдрах, дрожа от удовольствия, когда под ним оказываются твёрдые мышцы. Чанбин становится большим так быстро – даже не верится, что когда-то они были одного роста. Иногда Хёнджин просматривает старые фотографии в своей галерее, и ему приходится возвращаться к каждой, чтобы провести большим пальцем по худому лицу и удивиться тому, как много времени прошло.              — Тебе нравятся мои руки, — говорит он, раздвигая губы Чанбина двумя пальцами и изящно просовывая их внутрь.              — Мм...              Устроив свои большие тёплые руки на бёдрах Хёнджина, Чанбин послушно всасывает пальцы. Он проводит языком между ними и обводит кончиком каждую косточку, хмыкая, когда глаза напротив немного стекленеют. Пальцы у Хёнджина длинные – они легко могут заставить подавиться. Это уже случалось несколько раз, и случится снова, когда им обоим нужна будет более грубая и жесткая игра, чем та, которую они обычно позволяют себе, прячась по общежитию.              Хёнджин свободной рукой тянется к тумбочке и достает флакончик со смазкой. Чанбин с кашлем выпускает его пальцы изо рта.              — Прямо сейчас? — спрашивает он, широко распахнув глаза.              — Да, — отвечает Хёнджин. Он нетерпеливо слизывает слюну с пальцев. — Почему бы и нет? Просто включи музыку.              Он включает музыку на мини-колонке достаточно громко, чтобы заглушить звуки для тех, кто находится за пределами комнаты. Известная стратегия для концентрации или дрочки ещё со времён старой общаги. Никто не станет прислушиваться к плейлисту Чанбина для тренировки.              — Нам скоро уезжать... — говорит Чанбин, поднимая брови вверх. — Я лучше просто отсосу тебе. Так будет быстрее.              Хёнджин резко вздыхает и аккуратно заправляет волосы за ухо.              — У нас есть время, особенно если мы начнём сейчас, — объясняет он, задирая футболку Чанбина до самых ключиц. — Так что давай не будем тратить его, хорошо?              Он стаскивает с Чанбина штаны прежде, чем тот успевает ответить, совершенно не желая слушать оправданий. Он всё равно рано или поздно добивается своего, потому что Чанбин – мягкосердечный человек, и когда дело доходит до того, чтобы над ним доминировали в постели, он вполне может быть податливым в руках Хёнджина. Это одна из его любимых черт, даже если он в этом никогда не признается ни на интервью, ни на лайвах.              И словно в подтверждение этого, Чанбин послушно ложится на спину и раздвигает ноги, позволяя Хёнджину умелым движением раскрыть себя, при этом время от времени бросая нервные взгляды на дверь, как будто остальные мемберы могли ворваться в любой момент и раскрыть самый сокровенный секрет группы, взорвав всё вокруг из-за маленькой неосторожности.              — Мм...!              Но нервозность хотя бы не мешает ему возбудиться. Хёнджин грубо надрачивает ему, подготавливая его пальцами, готовый довести Чанбина до того состояния, пока все жалобы не утонут в его горле.              — Ты сегодня такая стерва, принцесса. Что-то случилось? — Чанбин откидывает голову на подушку и смотрит в потолок, сглатывая, из-за чего его кадык маняще движется. В его интонации появилась та рычащая нотка, которая нравится Хёнджину, и от которой он едва не визжит, когда тот использует её на сцене во время своих более жестких партий, пусть если его грубость всё равно звучит мило. По-доброму.              Соски Чанбина, призывно торчащие из-под его футболки, поднимаются и опускаются при каждом резком вздохе, и Хёнджину приходится использовать все свои силы, чтобы не прервать подготовку и не поиграть с ними.              — Ничего не случилось, — отвечает Хёнджин, посасывая губу. Ему нравится, как расслабляется тело Чанбина, как легко его завести. — Я просто хотел добраться до тебя, вот и всё.              Они удовлетворяют друг друга как могут, потому что жизнь в общежитии с шестью парнями не позволяет им перебирать. Даже если обычно это заканчивается так: Чанбин лежит на спине или на животе, а Хёнджин вбивается в его глотку так глубоко, что удивительно, как тот не давится. Они обнаружили, что Чанбин принимает член лучше, чем Хёнджин, и он никак не может решить, раздражает это его или возбуждает.              Хёнджин спускает штаны ровно настолько, чтобы достать член, и притирается к его тщательно смазанной промежности, возбуждаясь от этого ещё сильнее. Они были слишком нетерпеливы, чтобы подложить полотенце, и он мысленно извиняется, делая пометку постирать белье Чанбина позже.              Перекинув одну тяжелую ногу через плечо, он толкается внутрь и, судя по донесшемуся до его ушей напряженному стону, сильнее, чем следовало бы.              — Эй, полегче, — ворчит Чанбин, как будто это не он на прошлой неделе умолял в подушку, чтобы его отымели так грубо, что у него потом весь день тряслись коленки. — У нас танцевальная практика, помнишь? Я должен быть в состоянии двигаться.              — Домино не так уж и напрягает твою задницу, правда? — вместе с этим он глубоко толкается внутрь по самые яйца, и они оба стонут.              За свою дерзость он получает тычок в бок и усмехается в тёплую шею Чанбина.              Грудь к груди, живот к животу, Хёнджин прижимается к нему, их кожа прилипает друг к другу из-за тонкого слоя пота. — Хён... — шумно дыша, говорит он, и голос его становится ровным, умоляющим, тем самым, который имеет власть над Чанбином. — Просто смирись и не возмущайся, хорошо?              Его волосы прилипли к потному плечу Чанбина, и он склоняет голову, хлопая ресницами и дуя губы. Он считает секунды – ровно три, – пока неверие, возбуждение и смирение не закончат войну на лице Чанбина и не сменятся привычной покорностью.              — Хорошо. Только- Только побыстрее, — гримасничает он, когда Хёнджин грубо надрачивает ему, вогнав член до упора. — Мне нужно перестать тебя баловать.              — Можешь попробовать, — говорит Хёнджин, лучезарно улыбаясь, хотя его лицо краснеет, а в ушах стучит пульс. — Но из нас двоих именно ты прилипчивый, помнишь?              Он сцеловывает ответ с чужих губ, мысли путаются, и он тянется вниз, чтобы обхватить упругую задницу Чанбина, сжимая половинки и заставляя его ещё плотнее сжаться вокруг члена Хёнджина. Смущённый стон, который он получает в ответ, будет жить в его мыслях всю танцевальную практику, он уверен. Это будет двигать им, и он сделает практику своим маленьким сценическим шоу, к чёрту все остальное.              Хёнджин вздыхает ему в губы, сжимает чуть сильнее и ворчит: — Даже твоя задница прилипчивая. Это очень горячо.              — Дай мне перевернуться, я не могу на тебя смотреть, — лицо Чанбина краснеет. — Блядство.              — Но я хочу на тебя смотреть.              Он начинает с быстрого темпа, пот застилает глаза, волосы прилипают к лицу, выбивая воздух из парня под ним, с каждым толчком получая всё больше этих маленьких сладких «ах, ах, ах!», которые пробуждают того зверя, что обычно спит в груди Хёнджина, — того, кто появляется, когда он выходит на сцену выступать перед публикой, что повидала немало исполнителей, и отчаянно пытается доказать, что у него есть что-то, чего они ещё не видели, требующее внимания и владеющее им, когда он его получает.              Конечно, иногда он исчезает со сцены, но это не страшно. Сцена — вот что важно. Сцена и это место, где он втрахивает обладающего мощной силой рэпера Stray Kids в его собственный грёбаный матрас.              — Ох... — он откидывает голову назад, задыхаясь от удовольствия, бёдра двигаются быстрее его собственных мыслей, чувствуя его: управление телом, удовольствие, напряжение. Всё это, всё.              — Хён– Ах, блять, — глаза Чанбина закрываются, а руки ищут опору везде, куда дотянутся: на простынях, на руках Хёнджина, на собственных бёдрах. Он задыхается от напряжения.              — Нравится? — прикусив губу, бормочет Хёнджин.              — Конечно...              Руки Хёнджина опускаются на его талию и тянут на себя, увеличивая темп. Скрип пружин кровати и шлепки его бёдер о бёдра Чанбина почти прорываются сквозь громкость музыки. Но его это мало волнует, он слишком занят наблюдением за тем, как мышцы живота Чанбина напрягаются от удовольствия.              — Ох... ах...!                     Чанбин – воплощение блаженства: волосы беспорядочно спадают на глаза, покрасневшие губы приоткрыты, пока Хёнджин вытрахивает из него каждый смущённый звук. Между его ног покачивается тяжёлый член, румяный и мокрый, нетронутый, пока Хёнджин не решает это изменить.              Трахаться с Чанбином – это и жарко, и тяжело. Даже весело.              Возможно, это единственное чувство, которое может сравниться с тем, что испытываешь на сцене.              — Ты слишком громкий, — тяжело дыша, Хёнджин зажимает ему рот рукой, впиваясь кольцами в лицевые кости. Он не извиняется за грубость, но оглаживает большим пальцем мягкую щёку в успокаивающем жесте. — Ммм... Нам нужно найти время, когда остальные уйдут, чтобы ты мог как следует покричать.              Большие грубые руки хватают его за спину и едва не опрокидывают, нарушая ритм. Это головокружительное напоминание о том, что Чанбин мог бы переломить его пополам, если бы захотел, но он никогда этого не сделает, а с готовностью отдаст всю свою с таким трудом заработанную силу в руки Хёнджина и позволяет ему делать всё, что он хочет. Это заставляет Хёнджина подгибать пальцы на ногах в постели поздно ночью, когда их разделяют стены общежития, и в его голове возникают безумные образы того, как он пробирается в чужую комнату и делает всё, что душа пожелает, прямо под носом у других мемберов.              Иногда, когда у него есть время, он рисует. Абстрактные наброски твёрдого тела, выхваченные из памяти, над которым он часами напролёт кипит в собственном воображении. Но на следующий день он непременно находит время утащить Чанбин куда-нибудь в укромное место и отомстить зубами и когтями.              Его ладонь обдало горячим дыханием, и он почувствовал слабое прикосновение языка. Приглушённые стоны Чанбина застряли в его горле, в толстой груди, подпрыгивающей от каждого толчка бедер Хёнджина.              — Хватит... — Хёнджин задыхается, голос срывается. — Возьми меня...              Свободной рукой он сжимает его сосок, а затем резко шлёпает по груди, наслаждаясь тем, как мягкая плоть дрожит и подпрыгивает, словно она из чёртова первого весёлого музыкального клипа женской группы.              То, как внезапно Чанбин сжимается вокруг его члена, выдаёт его с головой. Ему нравится грубое обращение, и Хёнджин постоянно задавался вопросом, не для того ли он начал так усердно тренироваться, чтобы иметь возможность выдерживать больше.              — Скоро у тебя будет слишком много мышц, чтобы чувствовать себя свободно во время танцев, хён, — поддразнивает он.              Чанбин раздражённо фыркает и раздувает ноздри, как бык, прежде чем дёрнуть головой в сторону и освободить рот. — Все... Блять, они всё равно смотрят лишь на тебя... Ах...              Иногда так и есть, это правда. Хёнджин очень старается ради каждого взгляда, обращённого в его сторону.              Уверенность в себе в их профессии трудно приобрести, а поддерживать ещё труднее. В индустрии, которая развивается быстрее, чем люди могут за ней угнаться, каждый день – это борьба, и с каждым днём в ней появляется всё больше и больше айдолов. Хёнджин мог бы сказать тысячу избитых фраз по типу: «у тебя есть свои прелести, хён», «конечно, они тоже на тебя смотрят» или «не говори так, это неправда».              Но вместо этого он опускает ладонь на задницу Чанбина и шлёпает по ней с такой силой, что тот дёргается всем телом, а его дырочка сжимается так сильно, что у Хёнджина едва глаза не закатываются.              — Я смотрю на тебя, — стонет он на ухо, захватывая губами розовую мочку и стуча зубами о серёжку. — И я хочу то, что вижу, каждый день...              Ему нравится, как под ним вздымается грудь Чанбина, нравится ощущать покоящуюся в ней силу. Нравится, что сильное и уверенное сердце бьётся с бешеной скоростью от его прикосновений. Нравится всё, что связано с этим телом, над которым Чанбин так упорно трудился.              Хёнджин не посещает тренажёрку так часто, как другие, предпочитая просто поддерживать форму. Тем не менее, он уважает дисциплину Чанбина и то, как он с нуля создал своё тело, сочетающееся с его природной силой. Властной и могущественной. Сильной.              Иногда это заставляет Хёнджина сходить с ума.              Поддавшись импульсу, он вгрызается в обманчиво мягкую плоть и стонет от её ощущения в челюстях.              — Чёрт!              Шипение Чанбина превращается в стон, когда язык Хёнджина проходится по оставленному зубами следу. Прямо над левой грудью, так глубоко в сокращающейся мышце, что она будет болеть несколько часов. Достаточно низко, чтобы спрятаться практически под любой рубашкой, и достаточно высоко, чтобы Хёнджин мог увидеть, лишь оттянув воротник.              Им скоро снимать танцевальную практику. Камера, конечно, ничего не заметит, но мысль о том, что можно будет потянуть за ткань и показать всему миру, что Чанбин позволяет ему делать, вырывает из него очередной стон, который тонет во влажной коже мужчины.              Он резко набирает темп и подталкивает тело Чанбина вверх по кровати, пока тот не упирается в изголовье, останавливаясь лишь для того, чтобы притянуть его за лодыжку, когда они оказываются слишком близко. Даже в те короткие секунды, когда он не находится внутри, пылающий жар тела Чанбина оказывается слишком сильным, и Хёнджин вздыхает от блаженства, складывая его пополам и снова проникая внутрь, наслаждаясь сопротивлением и грязной тягой тел друг к другу.              Чанбин ёрзает, мышцы его плеч и рук восхитительно напрягаются, он умоляет: — Я не знаю, что на тебя нашло... Я не буду спрашивать... Ах! Но только, блять, прикоснись ко мне!              Его голос грубый, севший от возбуждения. Иногда он использует его во время чтения рэпа, и Хёнджину приходится сдерживаться, чтобы не утащить его за волосы из студии.              Может быть, это просто одно из его настроений — у Хёнджина их всегда много, и Чанбин знает это не понаслышке. Может быть, он уже не обычный прыткий трейни и знает себя и свои желания лучше, чем когда-либо, и Чанбин здесь для него, готовый и желающий вынести их благодаря телу, которое он создал сам.              Может быть, у Хёнджина просто нет для него ответа. Но даже если бы и был, он уже находился на грани: его бёдра бились о Чанбина в жёстоком ритме, вгоняя член внутрь так глубоко, как только можно.              Он зажимает подол футболки между зубами, чтобы задрать ноги Чанбина до плеч и хорошо рассмотреть их тела, с восхищением глядя на упругие, напряжённые бёдра Чанбина, ведущие вниз, вниз, вниз, туда, где его распирает член Хёнджина. Он принимает его, как должное, — ещё один из его многочисленных талантов.              И он удовлетворяет лихорадочную просьбу Чанбина, беря его член в руку и надрачивает ему в такт движениям.              — Хёнджин-а, чёрт, я сейчас!..              Он не сбавляет темпа, быстро и уверенно двигая бёдрами, попадая точно в нужное место, чтобы довести Чанбина до предела и заставить его кончить на его подрагивающий живот. Уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить стоны, он почувствовал, как тот вцепился в его руки с такой силой, что у него заскрипели кости, но у Хёнджина не хватило духу оттолкнуть его, — да и не смог бы, даже если бы захотел, — поэтому стиснул зубы в ткани и трахал его до оргазма с единственным желанием догнать свой собственный.              Хёнджин откидывает голову назад, кончая, и стонет во весь голос, не заботясь о том, слышен ли стон сквозь музыку другим мемберам. К чёрту все это, он чувствует, что может захватить весь мир. Он прижимается к бёдрам Чанбина и заполняет его до последней капли.              Тёплые руки Чанбина гладят его по спине, когда тот рушится на него сверху, их животы слипаются от беспорядка, который они сами и устроили.              — Ох… Блять… — он задыхается и пытается перевести дыхание, зарываясь носом в потную шею Чанбина, чтобы уловить его запах. — Это было хорошо.              — Ммм...              В итоге они просто лежат, тела болят, кожа липнет к коже. Он переворачивается на спину и ложится рядом с Чанбином, глядя в потолок и впитывая витающее вокруг настроение: расслабленное, блаженное. Он готов танцевать и показывать себя.              Громкий стук в дверь прорывается сквозь музыку вместе с голосом Чана: — Мы уезжаем в студию через час, ты не против перекусить перед этим?              Они замирают, прижавшись друг к другу, и только потом вспоминают, что дверь заперта. Слава богам, ведь даже если бы они и поспешили одеться, в комнате Чанбина всё равно пахло бы сексом.              — Окей, возьмите и на меня, — уверенно отвечает Чанбин. Его голос звучит хрипло, измученно.              — Почему дверь закрыта, Бинни? — смеётся Чан. — Ты там часом не дрочишь?       — Ага, хочешь посмотреть?!              — Ладно, ладно, скоро увидимся, чёрт.              Шаги Чана стихают, и они с облегчением падают обратно на кровать. Это уже не первая похожая ситуация, но каждая новая искушает судьбу сильнее предыдущей. Он старается не думать о том, как сложно иметь всё и при этом хотеть большего.              Хёнджину хорошо, его тело словно превратилось в жидкость. Он с восхищением сжимает мускулистое бедро и думает, есть ли время на ещё один заход, прежде чем пойти на обед.              — Но-но, — Чанбин отдёргивает руку, когда она приближается слишком близко к его ноющему отверстию. — Ты думаешь, я буду так сильно баловать тебя сегодня?              — Никто не балует меня так, как ты, — с удовольствием отвечает он, и в ответ получает взлохмаченные волосы.              — Пойдём, нам нужно в душ.              Ворча, Чанбин поднимается с кровати, разминая мышцы. Хёнджин наслаждается этим зрелищем, любуясь обширными незапятнанными участками кожи, идеальными для засосов и укусов. Настоящий холст, нуждающийся в особом мастерстве Хёнджина, и, если Чанбин сумеет пережить запись Domino, он обещает исправиться, когда остальные лягут спать.