Свиристель

Кто… Я? ***

      Когда приборы издают тихий писк, сигнализируя об ускорившемся сердцебиении, Кениг вздрагивает, стряхивается дрема. Стылые глаза ловят картинку — вечер, приглушенный свет, палата военного госпиталя и маленькая девушка, укрытая одеялом до горла. Светлые ресницы вздрагивают и она смотрит на него темными глазами — темно-синяя радужка по сравнению со светлыми волосами и бледной кожи такая яркая, что это кажется неправильным.       Она с трудом поднимает руку, разглядывает её с интересом. Рука вполне обычная — небольшая и женская, с коротко обстриженными ногтями и без маникюра. Немного выпирают венки через тонкую кожу. На руке прикреплены провода и что-то ещё. Кениг вздрагивает, когда она на него переводит мутный после сна взгляд.       — Эм… привет… — говорит он и обращается в рацию. — Она очнулась. Позовите доктора в палату.       Девушка поджимает губы, смотрит на него:       — Кто ты?..       Голос у неё тихий и немного хриплый. Кениг наливает воды из графина, который стоял на тумбочке — стекло неудобно держать руками в перчатках, оно неприятно скользит, как скользят его мысли, не доходя до сознания.       — Муж, — говорит он сам не зная почему. — Меня зовут Кениг.       — Муж… — почти не вопросительно повторяет за ним она, принимая стакан с водой. — А я?       Кениг поджимает губы — врачи оказались правы. Судя по тому, как её дрожащая рука взяла стакан с водой, её тело почти в полном порядке. И травма головы, которую она получила при катастрофе, сказалась только на памяти…       — Тебя зовут Вера, — чужое имя непривычно ложиться на язык. — Ты упала. И была в коме несколько дней после операции. Я… был тут, ждал, пока ты очнешься. Вчера тебя отключили от ИВЛ и дальше ты уже сама дышала.       Кениг немного путается, пытаясь выбрать, что говорить, а что нет.       — Я не помню твоего лица, Кениг, — говорит девушка, отпив немного из стакана и голос её звучит немного увереннее. — Я тебя не знаю.       Кениг опускает голову и кладет свою руку в перчатке на её на одеяле:       — Ты потеряла память и кое-что забыла. Не волнуйся, скоро подойдет доктор и мы тебе всё объясним.       Вера кивает, отворачиваясь от него медленно. Не убирает его руку, но в глаза смотреть не хочет. Через усталость во взгляде пробивается непонимание и вопросы. Она прикрывает глаза, как будто хочет сбежать обратно в небытие ещё ненадолго. Дверь в палату открывается — раздаются уверенные шаги и цоканье каблуков.       — Так, пациентка в сознании… хорошо. Полковник, уже говорили с?..       — Да, уже говорил со своей женой, — немного перебивает её Кениг и чуть отворачивается, словно ему неловко. — Вера не помнит кто я и кто она.       Врачея вежливо кашляет и кладет документы на тумбочку рядом с койкой. Кениг понятливо встает со стула и отступает, мгновенно становясь огромной тенью у стены. Вера поворачивается и смотрит удивленно — по сравнению с врачеей Кениг… намного больше, хотя врачея не кажется маленькой — обычная женщина средних лет с усталыми глазами и красивыми очками в серебристой оправе. Блеск металла завораживает Веру и она смотрит на врачею как на маленькое чудо.       Женщина берет её голову, немного наклоняя, светит в глаза и проверяет реакцию на свет, задает несколько вопросов о состоянии и всё это время Кениг стоит чуть в стороне, внимательно наблюдая и стараясь подавить растущую внутри тревогу. Потом смотрит строго на Кенига — тот взгляд выдерживает, но неловко переминается с ноги на ногу.       — Полковник, на пару слов, — и врачея с серебряными очками входит вместе с ним в коридор.       Вера смотрит на окно. Голубизну пересекают тонкие перистые облака, словно натянутые ткачом на станок нити. Это ощущается чем-то хорошим. Вызывает внутри тепло. Вера жмурится, отворачиваясь от окна — даже небо ощущается знакомым, а этот человек нет. Она поднимает правую руку — на ней нет проводов и трубок, как на левой. На ней вообще ничего нет.       Упала… Вера не помнит падения. Она пытается найти что-то в голове, но там такая каша… Виски отзываются неприятной болью и с тяжелым вздохом она открывает глаза, смотря в потолок госпиталя, словно надеясь на то, что потолок ей даст ответы на все-все вопросы. Желание устроить допрос врачее останавливает только отсутствие сил. Через пару минут в палату заходит врачея. Одна. — Вера, у тебя была травма головы и операция после несчастного случая. Ты сейчас военном госпитале. Твой муж за тебя переживал и ждал, когда ты очнешься. Его зовут Кениг и он придет ещё раз в часы посещения. Сейчас твоей жизни ничего не угрожает. Полежишь пару дней под наблюдением, и вернешься домой восстанавливаться. Сейчас придут медсестры, помогут убрать катетеры и привести себя в порядок немного. В душ пока нельзя. Переведем тебя в другую палату немного позже.       Вера задумчиво кивает, отдаваясь в руки врачеи — всё равно другого варианта у неё нет.

***

      Кениг не приходил.       Вера не то чтобы этого ждала, но его слова про их отношения… Через два дня она чувствует себя лучше — до туалета может дойти не по стенке, капельницы на второй день уже убрали, но есть что-то тверже каш пока было нельзя. Врачея с серебристыми очками, которую она видела в первый день, осмотрела её и сегодня и выдала свой вердикт:       — Состояние ещё слабое, но в целом ты в порядке. Насколько вообще можно быть в порядке… Мы выпишем тебя сегодня после обеда. Твой муж тебя заберет. Воспоминания так и не вернулись?       Вера качает головой — что-то отрывками проскальзывало, но никакой целостности это не давало.       — Будешь работать с психологом. Посмотришь на месте, которые знала в прошлом и постепенно восстановишься. Может через неделю всё вспомнишь, может, через пару месяцев. Главное, что с тобой рядом будет твой супруг и вместе вы справитесь.       Вера смотрит на неё задумчиво. Темные глаза её добавляют лицу с острыми чертами какой-то колдовской таинственности и навевает мысли о ведьмах или сиренах. Что-то такое страшное и непонятное. Врачея однако взгляд выдерживает спокойно.       — Он точно мой муж?       Врачея вдруг усмехается:       — Как много женщин в браке задаются этим вопросом… — но добавляет уже как-то спокойнее, словно это её не волнует. — Милая, он полковник. Он не мог приходить к тебе каждый день. Служба. Кениг за тебя переживал, он ведь ждал, пока ты очнешься. Всё будет хорошо.       Вера задумчиво кивает и что-то скребется в подсознании в ответ на грустную усмешку врачеи. «Как много женщин задаются этим вопросом…» — отдается эхом в голове и словно резонируют с кем-то изнутри… Могла ли она быть такой женщиной? Может, её брак с этим человеком был случайным? Она вышла замуж не по любви?..       Виски снова начинает ломить и она морщится. Врачея кладет ей руку на плечо:       — Не слишком обо всём беспокойся. Раньше или позже ты всё равно всё вспомнишь. Ты же вспоминала какие-то моменты из детства, помнишь? Ты рассказывала про то, как лазила по деревьям, как ездила с отцом на рыбалку…       —…как плава в подвале детского сада вместе с другими детьми, как ела сырые макароны… — эхом отвечает Вера, касаясь руками головы и тут же одергивая руку — соседка по палате одолжила ей сухой шампунь недавно, но ситуацию это спасало плохо. — А в душ можно будет?       Врачея спокойно кивает:       — Да, у тебя будет список рекомендаций. Можешь потихоньку собираться, после обеда тебя выпишем… — она бросается взгляд на пустую тумбочку с бутылкой воды. — Кениг передаст тебе одежду и обувь, не переживай.       Слова её звучат немного недовольно и Вера не может понять, почему. Но после обеда медсестра действительно приносит ей два пакета с одеждой. Спортивные штаны и футболка выглядят абсолютно новыми, кеды тоже. По размеру вроде подходит, но на ногах ощущаются неприятно. Вера берет листы с выписками. Дата рождения… ей двадцать пять лет. А Кениг полковник. Получается, он её старше лет на… десять точно. Раньше тридцати пяти обычно полковника не выдают, если не позже… Адрес регистрации ничего ей не говорит. Анамнез — травма головы. Дальше идут лабораторные исследования, рекомендации и информация, которая не дает ей ровным счетом ничего.       В приемном отделении массивная фигура видна сразу — он стоит у стены, возвышаясь над всеми хмурой тенью. Вера идет к нему и Кениг, заметив ей, идет к ней тоже.       — Привет, Вера. Рад, что тебя так быстро выписали, — он кладет ей руку на плечо. В глаза смотрит не сразу. — Эм… поехали?       — Домой?       Он чуть хмурится и смотрит в сторону.       — Нет. Я… редко бываю дома, а врачи сказали, что будет лучше, если с тобой рядом кто-то будет, пока ты всё не вспомнишь. Мы поедем на базу, где я обычно работаю и живу. Это, конечно, не настолько приятное место, но зато я буду рядом.       Что-то сквозит твердое в его голосе — Вера смотрит на него недоверчиво, но кивает.       — Хорошо. Если врачи так сказали…       Кениг кивает, нащупывая пальцами небольшую коробочку:       — Я свое кольцо ношу почти не снимая, и твое привез. Может, оно тебе о чем-то напомнит.       В бордовой бархатной коробочке. Он снимает перчатку с правой руки, на безыменном пальце просто золотое широкое кольцо, пихает ей в карман форменных светлых штанов и достает кольцо из бархатной коробочки. Вера поднимает руку немного неловко — и кольцо непривычно ложиться на палец. Чистое. Золотое, с мелкими светлыми камнями, опоясывающими его по центру.       Не нравится.       Ей не нравится её обручальное кольцо.       — Я… я буду рядом, чтобы ты могла всё вспомнить. Я буду ждать с нетерпением, когда между нами всё будет как раньше, — говорит он и слова его не отзываются у Веры ни радостью, ни раздражением — они ощущаются пустыми и не нужными.       Как и человек перед ней.       — Ты меня любишь?       Кениг замирает. Холодные глаза немного шире открываются от удивления. Его сложно понять — капюшоном с дырками для глаз не открывает его лица. Когда молчание становится неловким, Вера задает ещё один вопрос:       — Ты меня любил до этого?       И через слишком долгую паузы, слишком долгие несколько секунд, он наконец кивает. Ткань капюшона складывается на секунду и снова расправляется. Вера вздыхает и слышит его голос.       — Прости, что… веду себя так. Я верил, что ты очнешься и всё будет в порядке, и я рад что ты очнулась… Но от прежней тебя осталось так мало, что я с трудом тебе не узнаю тоже. Давай… пройдем через это вместе?       Его слова ощущаются странно и неясным зудом где-то под черепной коробкой. Вера кивает спокойно, и вскоре они выходят из больницы к серому кроссоверу. Машины выглядит чистой и опрятной. Кениг садится на водительское сидение, Вера открывает бардачок. Какие-то тряпки, документы на машину, какие-то ключи и инструменты. Ничего личного.       — Я умею водить?       Кениг крепко держит руль одной рукой, они выезжают с больничной парковки на дорогу. Кивает, смотря вперед и не отвлекаясь:       — Да, умеешь. И не только водить.       Вера кивает задумчиво.       — Кто я вообще? Работаю? Учусь? У нас есть дети? Почему мы вообще поженились?       Рука сжимает руль крепче. Кениг нервничает и отвечает:       — У нас нет детей. Ты военный летчик. Мы поженились, потому что у нас были отношения и мы друг друга любили. Почему ещё люди женятся?       Вера молчит удивленно. Информации за раз много и она молчит, обдумывая. Военный летчик? Она. пилотирует самолет? У неё были отношения с этим мужчиной…       — Какая у меня фамилия?       — Савельева. Ты решила не менять фамилию в браке, — говорит он ровным голос и Вера кивает.       Вера молчит. Думает. У неё так много вопросов… и ответы сидят рядом. Огромный мужчина может ответить на все, но это не ощущается ни правдой, ни… никак.       — Тебя не смутил мой возраст? Субординация? — сложное слово легко ложится на язык.       — Ты отличный летчик. И это меня впечатлило сразу, — эти слова ощущается честными. Его голос, высоковатый для мужчины таких габаритов, красиво перекатывает на английском «р». Немецкий акцент приятный. — Потом у нас были совместные миссии, начали ближе общаться и… ну…       Он замолкает ненадолго.       — Я как будто говорю о своей интимной жизни с совершенно посторонним человеком, — шепчет он, сжимая руль сильнее. Машины выезжает в чистое поле. — Да нашей базы несколько часов. Можешь поспать, если хочешь.       Вера смотрит в окно, смотря на то, как мимо проносятся фонарные столбы:       — Я хочу понять, почему я вышла за тебя замуж. Я тебя не помню, не могу вспомнить твоего лица и… ничего вообще. Ты всегда в этом капюшоне ходишь?       Кениг кивает:       — Да. Почти всегда. Я не люблю показывать лицо. Ты его видела, но не слишком часто. Наверное, поэтому и не запомнила, — говорит он, съезжая по развилке на другое шоссе.       Некоторое время они едут молча. Кениг ощущает себя некомфортно — ему и хочется, чтобы Вера всё вспомнила… и не хочется тоже.       — Если ты меня любил, почему ни разу не навестил? Ни привез мне мои вещи из дома или не передал посылку. Ничего.       — Не мог. Был на задании. И… не хотел.       Руки Веры чуть сжимают край сиденья. Она отворачивается окончательно. Она замужем за человеком, которого не любит и теперь не знает и она военный летчик, и… Мыслей много.       — У этого была какая-то причина? — спрашивает она.       — Я виноват, — отвечает Кениг. — Это. из-за меня ты получила травму и была операция. Если бы я был… если бы был лучше, этого бы не случилось.       Вера кивает, не готовая посмотреть в чужое лицо. Он по её просьбе рассказывает что случилось — Вера ехала ночью с базы на свой выходной, и в неё влетел какой-то пьяный придурок. Придурок отделался царапины, а она попала в кому на несколько дней и очнулась уже без своей личности.       Дальше они едут молча. Кениг не давит и не старается завязать разговор. Вера старается много не думать — от этого болит голова, но всё равно думает, потому что боль не так страшна, как неведение и все эти нестыковки.       ***       — Да, на таком ты летела, — глаза Вера загораются впервые за последние дни среди неясных людей и обстоятельств.       Самолет в ангаре ощущается знакомым и таким родным. Она видит его впервые, но может ориентироваться вслепую. Кениг стоит кабине пилотов, наблюдая, как он автоматически пристегивается, гладит руками кнопки так, как делала бы, если бы ей нужно было отправляться в полет. Она вдыхает, наполняя легкие запахом резины и пластика. Ей идет улыбка.       Кениг отходит от неё на шаг, опираясь широким плечом на дверь в кабину.       — Что-то вспоминаешь?       Вера кивает. Рука лежит на рычаге управления двигателем. Хочется отправить руку вперед, увеличивая мощность двигателя. Она позволяет руке скользнуть вперед, обхватывая его ниже.       — Это РУДы, — рука опускается вниз и назаж, находя небольшой рычаг. — Воздушный тормоз. Это стояночный.       Рука двигается ещё вниз.       — Я помню все эти вещи. И вспоминаю, как летала.       Кениг наблюдает почти с уважением и восхищением, как светлая макушка чуть наклоняется и откидывается в сиденье.       — Сирин, 13-2, предполетная проверка связи… — шепчет она. Руки ложатся на нужные рычаги.       Кениг наблюдает, как она шепотом общается в несуществующем диспетчером, как руки её оказывается на нужных местах. Самолет находится в ангаре и не двигается, но она на ощупь помнит, что делать. Может такое сделать даже вслепую.       — Ты хороший пилот, — говорит Кениг негромко, когда она докладывает о наборе высоте и откидывается в кресле, открывая глаза и смотря на металлическую стену ангара.       — А ты сомневался? — отвечает она с усмешкой. Ощущение уверенности в самолете, ощущение знакомости… Хочется почти петь. И гладить все рычаги. И выйти, забраться на крыло и обнять небольшой транспортник.       — Маленькая язва, — отвечает Кениг необидчиво, улыбаясь под маской. То, что она выглядит такой… живой… радует глаз. Небольшая девушка, почти хрупкая — ладно, относительно него почти кто угодно будет хрупкий — тут выглядит как родная. Словно маленькая свиристель, залетевшая в родное гнездо. Кениг думает о том, какая Вера жена. Крутит кольцо на пальце. Скорее бы это кончилось. — Сегодня рекруты будут с парашютом прыгать, если хочешь, спрошу, можно ли тебе с ними.       Девушка оборачивается на него — взметаются легкие светлые волосы, в темных глазах горят огоньки предвкушения:       — Хочу!       Кениг усмехается под маской, видя такую чистую радость и думает, что будет говорить солдатам.       — Хорошо, тогда давай сначала на обед сходим, у них вылет в три часа.       За обедом Вера, кажется, думает только о предстоящем прыжке. В её глазах нет страха. Они сидят в офицерской столовой за крайним столом, Вера уплетает толченое пюре с гуляшом, Кениг сидит, скрестив руки и хмуро смотрит на других офицеров, которые, кажется, не привыкли его тут видеть.       — Ты обычно тут не ешь? — спрашивает Вера спокойно. Кажется, из-за хорошего настроения она многое готово спустить — и общества человека, которого она не помнит, и дыры в памяти.       — Обычно ем в комнате, — кивает он. Маску он снимать ненавидит и предпочитает одиночество своей комнаты толе в столовой. Солдаты косятся на небольшую девушку за дальним столом в компании полковника.       Кениг смотрит стылыми глазами на солдат, бросивших на девушка пару оценивающих взглядов и те понятливо исчезают. Кениг хмыкает про себя. Трусы. И чувствует внутри гордость, как будто отстоял свое.

***

      Вера выглядит вдохновленной — несколько минут назад она прыгнула из самолета, не испугавшись высоты в полтора километра. И пока немного нервные рекруты отходят в сторону, собирая парашюты, Кениг пересекает широкими шагами поле и помогает ей собирать парашют.       — Ну как, не поранилась?       — Вообще отлично! Жалко что пилот отказался давать мне порулить самолет, но, думаю, когда я вернусь на службы, ещё успею налетаться.       Она вдруг замирает, держа ткань парашюта, который они собирают. Кениг смотрит на неё настороженно.       — Что такое?       Она сжимает ткань в руках. Глотает воздух, словно пытается вдохнуть и не может.       — Я падала… Я не была в аварии… Я падала…       Бормочет она не связанно и вдруг прыгает на Кенига и яростно бьет поддых, забирается на плечи, начиная душить. Кениг от удивления секунду даже не отвечает — удар по его прессу для него был плёвый, но для такой мелкоты он был неплохим… ощутив стропы на шее, он шипит, пытаясь сдернуть её с себя:       — Scheiße! Вера, что ты творишь…       — Ты соврал мне! Не было никакой аварии! — она яростно тянет руками стропы и сжимает бедра. Переходит на русский на секунду, — Блять!       Подбежавший солдат стягивает Веру за пояс, подпрыгнув — та издает удивленный писк, вцепляется крепче, но её всё-таки стаскиваются, пусть и с трудом.       Кениг разворачивается и хватает её за запястья, держа над землей и бросает быстрый взгляд на солдата — тот понятливо исчезает.       Вера барахтается, чувствуется, как легко он держит её за руки над землей одной рукой. Она раскачивается, отклоняясь назад и пытается ударить ногой Кенига по лицу.       — Eine verdammte russische Hexe… — бормочет Кениг, хватает её и второй рукой, за ногу — и теперь держит её уже двумя руками.       — Поставь меня на землю, ублюдок! — рычит девушка, смотря на него со злостью. От гнева она часто дышит — видно, как двигаются мышцы живота под задравшейся футболкой. Его слова ощущаются чем-то знакомым. Воспоминания вгрызается в голову, кувалдой проходясь по вискам изнутри.       Кабина самолета.       Летящие снаряды.       Взрывы внизу.       Барахлящая в наушниках связь.       Рука на панели управления радиосвязью.       Вражеская частота.       Те же слова.       А потом был взрыв, толчком куда-то вбок, катапультирование, сжавшее тело перегрузкой, свисты пуль вокруг. Парашют, разорвавшийся в нескольких местах и падение в редкий лес на каменистом склоне.       Образы смешиваются в голове, бьют по сознанию, Вера тяжело дышит, зажмурившись. Кениг ставит её на землю, но руки держит, потому что не знает, что она в следующую секунду выкинет.       — Вера… Вера! — зовет он, берет её лицо одной рукой. — Смотри на меня.       В его голосе слышится паника — он в принципе людьми взаимодействует плохо, и отыграть мужа у него получалось из рук вон плохо.       Вера смотрит — с ненавистью, с яростью, в этом взгляде можно сгореть и Кениг ловит себя на мысли, что хочет. Хочет, чтобы у смерти были её глаза.       Ловит рукой ногу, устремившуюся ему в лицо.       — Давай мы оба успокоимся…       — С какого хуя я должна успокаиваться?! Ты подстрелил мой парашют, из-за тебя я оказалась в коме с амнезией, назвался моим мужем, врал мне напропалую, и хочешь, чтобы я успокоилась?       — Ну, много прошу, да… — кивает он. — Давай, ты же легендарный Сирин, лейтенант Савельева, такой профессиональный пилот, не устраивай скандал.       — Я тебе лицо отгрызу! — она снова пытается извернуться и ударить его. Кениг вздыхает и легко опрокидывает её на землю и садится сверху.       Он складывает на груди руки:       — Я буду так сидеть, пока ты не успокоишься.       — Че ты жрал в детстве, чтобы таким вымахать, а, лось? — рычит она недовольно, елозя. Кениг ощущает движение небольшого тела под своим и берет её руки, разводя в сторону, чтобы она не выкинула ещё чего-то.       — Если что, мне дали разрешение тебя застрелить, если ты будешь вести сея агрессивно.       Девушка хмурится, но напуганной не выглядит.       — Тогда на кой вы отвозили меня в больницу, лечили, возились со мной и всё остальное… И почему ты вообще сказал, что ты мой муж?       — Я растерялся.       Кениг смущенно отворачивается, потому что, ну… он просто дремал и думал о пленнице, о том, почему она стала пилотом, чем она живет, когда не доставляет проблемы своими отточенными навыками… думал, есть ли у неё парень или муж, ведь она была достаточно красивой, наверняка ухажеры были.       — Ты запаниковал?       Его плечи чуть вздрагивают от смеха и он кивает.       — Ну, ты посмотрела на меня своими синими глазами и я… ну, да, запаниковал.       Вера смотрит на него и к злости примешивается недоверие. Она смеется коротко, Кениг ловит взглядом то, как двигается ткань футболки на груди и поднимает взгляд на её лицо.       — Ну… мой косяк. Врачи думали, что ты очнешься позже, я просто был одним из охранников, чтобы ты не оставалась одна и не сбежала, если бы память была при тебе…       — Кольцо кстати хрень полная. Мог что-то и получше выбрать.       — А ты хочешь другое? — хмыкает Кениг, недовольный тем, как эта язва потешается над его глупой ложью.       — Нет, я это в ломбард сдам. Надеюсь оно хотя бы золотое и безвкусное, а не просто безвкусное.       — Мне тоже не нравится, — кивает он. — Но пока мы не разберемся, что с тобой делать, ни на какую родину ты не вернешься. И ты должна знать информацию, которая может быть полезна. Будешь сотрудничать — так и быть, оставим тебя в живых.       Вера закатывает глаза.       — Одолжение он мне делает. Слезь с меня уже, у меня скоро ноги отвалятся.       Понимая, что девушка больше недальновидных решений принимать не будет, Кениг встает и протягивает руку, чтобы помочь подняться. Вера встает сама и отряхивается почти показательно.       — Ну всё, придется мыться целиком.       — И как ты только в армии задержалась с таким дерзким характером?       Вера упирает руки в боки и отвечает:       — Ещё одному не нравится, я что, купюра денежная, чтобы всем нравится? Если тебе нужна нежная послушная фару это не ко мне. Моим товарищам мой характер тоже не нравится.       Мужчина начинает идти обратно к базе:       — Ну, вообще-то нравится. Было весело смотреть, как новички боялись выйти из самолета, а ты их там подбадривала своими шутками.       — Это которая про то, что в жизни человека зачастую только один неудачный прыжок в парашютом может быть?       Кениг кивает, поправляя капюшон на лице.       — И та, которая «не ссы, потом проссышься». Тоже забавная.

***

      Пальцы перебирали листы блокнота. Без какой-то особой цели, но так легче думалось. Оставили ей, значит, блокнот, ручку и пустую комнату — видимо просто незанятую. Снаружи стоял солдат. Ручка встречалась с бумагой и линия была ровной, словно по линейке выверенной. Вера вспоминала, вспоминала всё больше. Кольцо лежало на столе — и с вернувшейся памятью стало нравится ещё меньше. Просто и дурацкое, она бы себе такого никогда не купила.       — Пишешь чистосердечное?       Она оборачивается резко, замечая в дверях Кенига. Тот чуть качает головой, незамысловатым движений отсылая солдата прочь. Он заходит боком, занося поднос с едой и бутылкой воды.       — Было бы что писать. Вы и так всё знаете. К тому же… меня же всё равно на родину вернут рано или поздно. Уже не те времена, чтобы убивать без боя вражеских солдат, — она отодвигается на табуретке, разворачиваясь к нему корпусом и позволяя поставить поднос. Кениг отходит почти сразу.       Теперь, в спокойной обстановке, когда точки над и расставлены, Вера ощущает небольшую теплоту где-то под пупком. Ненавязчивое, но знаковое. Она улыбается — это кажется ей забавным и ироничным.       — И единственное, зачем ты пришел, полковник Кениг, это вежливо принести мне ужин?       Она проверяет почву. Ей правда интересно, выйдет или нет. В отношениях между людьми у неё всегда так — она не до конца уверена, нравится ли она человеку или нет.       — Извиниться тоже. Ну… что прострелил тебе парашют. Так бы ты спокойно опустилась, мы бы всё равно тебя забрали, только без травм. Я… погорячился.       Кениг действительно выглядит виноватым — и напряженным. Как будто он зашел в клетку к тигру. В его движениях уверенность, но Кениг в целом побаивается людей… очень. А тут женщина, которая изучает его с вежливым интересом и осязаемым взглядом касается тела, пытаясь угадать как будто, что в карманах его формы. Или не в карманах.       — Ты могла сорвать нам всю миссию, Сирин, так что отчасти нам даже повезло, что тебя подбили и ты катапультировалась… но планы нам всё равно подпортила.       Она начинает есть, поглядывая на Кенига.       — И что же заставило полковника сменить гнев на милость?       Кениг подходит чуть ближе, садится на незанятую пока кровать. Простынь немного в беспорядке, но кроме стула в комнате сидеть просто не на чем. У Кенига противоречивые ощущения. С одной стороны Вера — такой же человек как и остальные, с другой… всё равно интересная. И… она же уже тут, вряд ли она что-то ему сделать, верно?       — Ты. Твое поведение. Для меня все вражеские солдаты априори обезличенные. А потом… ну… ты смотрела на это дурацкое кольцо почти с отвращением, — он со смешком смотрит на злополучную ювелирку на столе. — И как ты сидела в самолете, помня как им пользоваться на подсознании. И то, как ты злилась…       Вера на этом моменте уже сидит в небольшом шоке, и когда Кениг поднимает глаза, то прерывается на полуслове.       — И как я злилась? — поднимает брови девушка, и только потом, спустя пару секунд, возвращается к еде.       — Страшно, ну, немного. Я успел подзабыть, что ты тоже солдат, но у тебя получилось напомнить, — он несколько секунд молчит, словно решаясь. И решает, как в прыжке с парашютом — нет смысла топтаться на полу, надо брать и делать шаг в пустоту. И надеяться, что ветер тебя подхватит. Кениг продолжает уверенно. — И горячо. Чертовски горячо.       Вера давится и закашливается. Кениг делает пару быстрых шагов и похлопывает её по спине.       — Ты хоть предупреждай в следующий раз…       Рука резко опускается на бутылку с водой. Вера делает пару больших глотков и резко ставится на место. Горло ещё немного саднит от кашля.       — Предупреждаю, — отвечает Кениг и, стоя за её спиной, приподнимает маску и касается шеи под волосами.       У Веры не получается дышать ровно — тело вздрагивает, реагируя на щекочущий поцелуй. Выровнять дыхание получается только через секунду-две. Она разворачивается, но теперь лицо его снова скрыто капюшоном.       — А в глаз?       — Ну, бей. Думаю, тот звук, который ты издала, вполне стоит перелома носа, — кивает Кениг, отступая к кровати и снова садясь. — А так… ну, я конечно старался не замечать, но у тебя иногда весьма очевидные взгляды.       Губы чуть щекочет от предвкушения и томления, женские пальцы опускают вилку. Очевидно, еда пока что останется недоеденной.       — Намерения тоже, — отвечает Вера, вставая. — По поводу того извинения… Знаешь, обычно искреннее всего просят прощения на коленях и языком. Так что насчет моего намерения ты угадал.       Большие руки оказываются на талии, сжимают ткань просторной футболки, притягивают ближе.       — Ты даже сидя почти выше меня, Кениг, — улыбается Вера, изучая его стылые глаза.       — Что ж, это легко исправить, — он подхватывает её, встает сам, и вскоре Вера сидит на кровати, а Кениг стоит на коленях, чуть расставив их по обеим сторонам от её ног. Его руки опускаются ниже, оглаживают талию и внешнюю сторону бедер… он утыкается ей лбом в живот, прижимаясь почти всем телом. Вера оглаживает скрытую тканью голову, только на макушке небольшой островок с темными волосами. — Позволишь?..       Вера улыбается и от его слов у него в животе напоминают о себе бабочки, которые, как она думала, у неё уже сдохли все и прикреплены были к ребрам булавками изнутри. Красивый внутренний мир. Чуть елозит ногами, чувствуя пульсирующее желание. Попросить? Гордость не позволит.       Кениг гладит её руками, снимает перчатки. Руки у него теплые и немного мозолистые.       — А я уже успела подумать, ты мне телекинезом отлизывать будешь, — хмыкает Вера.       — Не волнуйся, я полон талантов.       —…а мог бы быть полон мной, — вылетает у неё без задней не мысли и она смеется этой вульгарной фразе, и Кениг чувствует, как двигается её тело, пока она смеется.       — Mein Seidenschwanz… Ты всегда такая разговорчивая?       Вера пожимает плечом, из-за чего собранные в хвост волосы сползают плеча. Кениг поднимает голову от её тела и смотрит в глаза, руками придерживая бедра.       — Не нравится? — хмыкает Вера, не собираясь затыкаться. Мужчина перед ней вызывает желания самые однозначные, и если раньше это вполне легко игнорировалось, поскольку был не до того, то сейчас не замечать стоящего на коленях перед ней двухметрового солдата… что-то из разряда невомозжного.       — Нравится, — признается Кениг, оглаживает руками бедра. — Твое тело такое мягкое… а твоя душа такая сильная… это завораживает. Хочу посмотреть, насколько тебя хватит, маленький пилот.       Вера облизывается от ощущения сильных рук на её ногах:       — А ты, полковник, очень самоуверенный, да? — ей льстят его слова. Потому что не всем такое нравится. И не всем нравится она. И так приятно, когда кто-то видит в Вере не только нежный цветочек, но и сильного бойца. Потому что да, она боец… и умеет нежным цветочком быть тоже. Разносторонняя.       — Лейтенант Савельева, — тянет он почти осуждающе, смотрит стылыми голубыми глазами на неё. — Я ведь должен выкладываться на полную. Возражения, лейтенант?       — Никак нет, — чуть краснеет она от этой игры в звания. Она правдива и это даже будоражит немного. Она чуть шевелит ногами, чувствуя широкую сильную грудь коленями. Увидеть его?.. необязательно, но почувствовать…       — Маску не снимай, — говорит он спокойно, стараясь сдержать жесткость, когда её руки оказываются на плечах, проглаживая с нажимом сильные мышцы.       — Трогать хоть можно? — отвечает она с ухмылкой, внутреннее радуясь — она уже выдумала себе, какое у него лицо, и реальность не будет соответствовать в любом случае, так что она не хочет расстраиваться.       — Нужно, — кивает Кениг. — Даже не спросишь про мой капюшон?       Вера вздыхает. Её рука оглаживает его плечо и движется на верх, цепляя немного ткань и обнажая светлую кожу над воротником, но ткань, зацепившаяся непрочно, падает назад, а её рука оказывается над ухом… мыслей в голове как назло много — и то, что принуждать нет никакого желания, и узнавать неприятную правду не хочется тоже, потому что… ну, наверняка у него есть свои причины, верно? Тем более его руки очень приятно оглаживают бедра даже через ткань спортивных штанов, так что… ну, можно ему простить его небольшие капризы.       — Давай остановимся на том, что я уважаю твое решение скрывать лицо.       — Хорошая, — кивает он, приближаясь к нему снов и упирается лбом в живот. Касание кожи ещё нет, но небольшое давление ощущается очень приятно. Пальцы забираются под резинку штанов и тянут вниз. — Тогда разрешите приступить к искренним извинениям, лейтенант Савельева…       Вера чуть смеется, привставая на кровати, чтобы он мог стянуть с неё штаны вместе с трусами сразу. Она про себя радуется, что ей разрешили принять на базе душ сегодня после прыжка с парашютом. Волосы были уже почти сухие, и в остальных местах она ощущала себя почти чистой. Было бы некомфортно, если бы было иначе.       Кениг ловко берет не только резинку от штанов, но и от трусов, стягивая всё вместе.       Кожу ног обдает небольшой прохладой от снятой одежды, но в целом тут достаточно тепло. И Вера вскоре садится обратно, упираясь руками в кровать и немного поднимает ногу упираясь коленом в мощное плечо.       — Разрешаю, полковник, — отвечает она с ухмылкой. В этом есть немного бравады, потому что тревожно всё равно, точно ли это происходит и как это будет и точно ли будет приятно…       — Ш-ш-ш, — он оглаживает её бедра на самых целомудренных участках. — Не нервничай. Смотри мне в глаза. Если отвернешься — я остановлюсь.       Мокрый язык проходится по Вериным губам, и Кениг наблюдает за тем, как она в предвкушении облизывается. Чуть напряженные мышцы бедер расслабляться под его прикосновениями и он продвигается немного дальше, оглаживая их теперь сверху, захватывая немного кончиками пальцев внутреннюю сторону, но совсем чуть-чуть…       — Мне очень хочется наблюдать за тем, как тебе это нравится, — улыбается он и по его чуть прищурившимся глазам это можно увидеть. — Раздвинешь для меня эти чудесные ножки или мне самому это сделать?       Его взгляд спокойный, стылый взгляд смотрит в самую душу. Напряжение в животе затягивается узлом, спирает грудную клетку и даже сглатывать получается с трудом.       — Вера. Я бы хотел получить ответ на этот вопрос.       Его голос ровный, спокойный и уверенный. Как будто допрос проводит. Девушка улыбается этой шутке и только кивает, взглядом приходясь по его рукам:       — Не нежничай слишком. Я с радостью посмотрю, на что способно твое тело. И не только посмотрю, знаешь…       Кениг опускает руки к коленям и с легким нажимом разводит их в стороны. Внутренние мышцы бедра немного напрягаются и уже это ощущение служит приятной специей… Он рядом и смотрит ей в глаза. Он так чертовски близко. Он садится ещё немного ближе, приподнимает её за ягодицы так, чтобы немного иначе её посадить. Руки скользят от ягодиц к внешней стороне бедра а потом к внутренней, огибая каждое полукругом. Лентой тянется после его ладоней память от теплых рук, и у неё почти мурашки от этого бегут.       — Mein Seidenschwanz, ты чудесно выглядишь с такого ракурса. И твоя улыбка… это что-то особенное.       И Вера не может не улыбнуться, чуть сгибаясь в спине, чтобы было удобнее сидеть. Одной рукой она упирается в матрас кровати, другой поглаживает голову, скрытую черной тканью. Руки чуть сжимают её бедра, и он медленно наклоняется вперед, словно давая ей время и все шансы отступить.       Вера не хочет отступать.       Томное тепло внутри, ожидание касания встречается с его теплым языком и дыхание её предает на секунду, задерживая вдох и не давая вдохнуть.       Рука его поправляет ткань капюшона, который теперь лежит на её животе и ниже, скрывая от взгляда то, что он с ней делает. Рука его поднимается выше, оглаживая ребра под грудью, а потом сжимая немного и саму грудь, но не задерживается там, переходит постепенно на бок и на спину, проминая сухие мышцы…       Глаза чуть прикрываются, словно Вера хочет сосредоточиться больше на ощущениях внизу, чем на том, что видит… Язык двигается плавно снизу вверх, раздвигая мягкую упругую ткань. Кениг целует её губы и Вера бормочет что-то не связанное, бьется неровное дыхание. Он проводит носом и кладет руку на теплую влажную кожу, чтобы не пропало настроение, шепчет, пока рука его нежно гладит чувствительное место:       — Ты такая вкусная. И так очаровательно молчишь и больше не щебечешь.       — Ты отвлекаешь меня от слов и мыслей, — голос немного неровный, Веры вздыхает резко, когда язык снова начинает выписывать замысловатые узоры.       Ровный спокойный ритм, и то, как оглаживает её тело почти везде — он явно знает, как хорошо сделать свою работу. С Вериных губ срывается вздох, синь глаз туманится сильнее, Кениг чувствует чуть солоноватый вкус женщины на своих губах и улыбается — он не соврал о том, что ему нравится этот вкус.       Теплое дыхание оглаживает кожу, и то ли стон, то ли просто какой-то мягкий неясный звук снова появляется где-то над ним и Кениг улыбается, довольный своей работой. Руки касаются края большой футболки и оказываются снова на ребрах, чуть сжимают снизу груди и Вера выдыхает с негромким стоном и Кениг улыбается снова — первое попадание есть. Он чувствует телом, как мышцы ног напрягаются от подходящего удовольствия, и он чуть втягивает воздух — и почти сразу за ним девушка втягивает воздух тоже от удивления новому ощущению и удовольствия.       — Ты такая мокрая, мне нравится, Mein Schatz, — Кениг снова ловко меняет пальца на язык, но теперь пальцы аккуратно гладят внутрь снизу-вверх, чтобы доставить больше удовольствия. Ему нравится, какая она честная в своем удовольствии — тяжело дышит и чуть постанывает, не пытаясь потешить его самолюбие громкими стонами.       Он сжимает внутреннюю сторону бедра рукой сильнее, чем до этого, словно на массаже, и Вера стонет коротко и яркое и тут же закрывает себе рот рукой, оглядываясь на дверь и, кажется, удивленная такому звуку сама. Второе попадание. Чувствуя, как усилилась хватка на ткани на его голове и волосах, Кениг продолжает, совсем немного меняя движение, но сохраняя ритм — и судя на напрягшимся бедрам, он сделал всё верно.       — Черт… ты хорош, — бормочет она с трудом, немного выгибаясь в спине — Кениг перемещает руку на поясницы и оглаживает всей ладонью позвонки. Какая же она хрупкая, страшно сломать… но рука поднимается выше и он чуть расслабленно выдыхает, чувствуя напрягающиеся мышцы спины — вряд ли Вера в свободное время тягает в зале гири, но десять подтягиваний для неё явно даже не разминка. Кениг чуть более расслабленно продолжает, рука гладит её по животу, по ребрам, по боку, словно пытаясь не обделить ни одно место вниманием.       Она такая очаровательно румяная, такая открытая и честная, такая близкая. Он, поддавшись искушению, ведет руку выше, кладет на середине груди, чувствуя жесткие ребра, мягкую плоть грудей вокруг руки и бьющееся быстро живое сердце… такая сладкая и такая… Кениг чувствует, как жмурится от удовольствия и почти постанывает сам от того, как штаны немного неприятно давят.       Он чуть отвлекается на это, пока левой рукой начинает гладить бедро и под коленом, пока правая одним пальцем легко проскальзывает к внутренним стенкам… его голову вдруг сжимают бедрами и ноги её крупно вздрагивают… стон небольшой она приглушает рукой, которой она резко накрыла рот. Вера прогибается в спине, Кениг спокойно продолжает, но немного замедляется, добавляет ещё один, проверяя, что потом больно не будет, если Вера захочет большего… потому что он точно хочет. Ему несколько тревожно, что ей не захочется, потому что он понимает, что настаивать не станет — сбежит дрочить в душ, потому что ну… Кениг не успевает додумать, когда его голову наконец отпускают из жёсткого захвата и он слышит сбивчивое бормотание.       — Прости, я тебя там не задушила? — тихий шепот и чуть обкусанные губы. Кениг хочет её поцеловать. Мутный от удовольствия взгляд, темный-синий, как глубокая ночь и туман… Какая же она невероятная… Грудь тяжело вздымается от послеоргазменной тяжести…       — Это была бы благородная смерть для воина, — кивает Кениг, кладя пальцы на влажное теплое место, такое болезненно-чувствительное… благодарный взгляд от такой неожиданной нежности греет сердце. Может, если бы она сейчас сказала ему снять капюшон, сделанный из футболки, он бы согласился. Просто потому, что она вот так на него смотрит.       — Ты бы попал в Вальгалище, — хихикает она устало, и грудь чуть вздрагивает.       — О, у тебя ещё ест силы шутить, meine Schatz? Думаю, я плохо с тобой поработал… — он аккуратно оглаживает мягкие влажные стенки пальцами и позволяет им выскользнуть, слышу тихий и приятный звук. — Или ты на сегодня кончилась?       Она опирается двумя руками о матрас, потихоньку приходя в себя.       — Думаю, я согласна испытать что-то такое и второй раз… но не хочу мучать твой язык снова… как думаешь, как долго сможет поднимать пятьдесят пять кило?       — Пятьдесят пять? Думал, ты весишь меньше, — хмыкает он, сжимая мягкое бедро в руках. — Хотя по виду это скорее мышцы, не так ли?       Вера чуть смеется и кивает…       — Можешь встать с колен? Будем считать, что извинения приняты и простреленный парашют ты отмолил.       Кениг встает, снова начиная возвышаться — он даже сидя был громадный, а сейчас снова видно, какой он высокий. Вера чувствует, как внутри всё сжимается в простом и понятном желании, как бежит горячая кровь. Женщина немного елозит на кровати, садясь назад и кладет руку на его ремень, тянет на себя, её взгляд ясно говорит: «Хочу».       Мужчина от удивления вздыхает, чувствуя, как усиливается его желание…       — Слушай, вот так лучше не делать, Вера, с огнем же играешь… — шепчет он немного потерянно, делая тот самый шаг.       — Не переживай так, я знаю, что делаю, — улыбается она, расстегивая его ремень. — Просто немного задам настрой…       И женские пальцы аккуратно разбираются с пряжкой, убирая ремень в сторону. Она подсаживается ближе, касается раскрытыми ногами его штанов в районе колен. Губы касаются теплой напряженной плоти, облизывают, как чертово эскимо на палочке. Подтаявшее. Кениг себя тоже в этот момент ощущает как оставленное под летним солнцем мороженное, ему жарко, ему хорошо, губы на члене дразнят, целуют и облизывают, но внутрь не берут…       С его почти срывается просьба-мольба о большем, когда Вера, примерившись и осмелев, обхватывает его губами. Чуть искусанные губы вокруг него, тепло неба горла.       — Ты так стараешься, — он тяжело дышит и стоит почти с трудом — если бы не годы тренировок, у него бы ноги подкосились от такого…       Он кладет руку на светлые волосы, но старается не сжимать, позволяя ей самой решать, как ей комфортно. Она доходит максимум до середины и на этом останавливается, замирает, сжимая мягкими стенками и немного оглаживая ствол языком. Рука её опускается чуть ниже, аккуратно сжимая и почти раскатывает в руках, и Кениг тихо стонет-всхлипывает от того, как ему хорошо.       Кениг вдруг вспоминает как она рукой держала рычаг того чертова самолета, и как теперь держит его…       — Ох Gott… — бормочет негромко, вздыхая тяжело, ощущая, как она залезает в карман и нашаривает там презерватив. — Я настолько очевиден?       — Я бы сказала, что ты предусмотрительный. Смена позиций? — спрашивает она, и Кениг кивает, легко подхватывая женщину и усаживая на свои бедра. Теперь она почти трется животом о его стояк, который зажат между ними и прижимается к его животу.       — Мне так нравится, как ты легко меня держишь, — шепчет она, прижимаясь к нему грудью. Кениг от такого почти выдыхает с трудом, кладет руки на её талию, подцепляя футболку…       — Могу снять? — и Вера поднимает руки, отчего широкая футболка немного задирается сама — Кениг на секунду передумывает, до того красиво выглядит струящаяся по женское телу ткань, словно на греческой статуи, тайна приятнее самой отгадки… но желание перешивает и футболка оказывается стянута — пока он поднимает футболку, видит, как его грудь переходит руки и плечи, и боже, как же прекрасны эти изгибы — чуть обрисовываются мышцы бицепса, Кениг не сомневается, что свой вес она поднимает легко. Не слишком высокая, но сильная.       — М, ожидания оправдались, — бормочет он, припадая к шее и легко касаясь её языком и губами, целуя и облизывая, надкусывает нежную кожу. Проводит носом, подминая ткань своего капюшона щекой, вдыхает женский запах с небольшой ноткой мыла.       Загнанное дыхание и движения горла Кениг чувствует щекой, аккуратно прикусывает ключицу, сжимает рукой грудь, пальцами проглаживая мышцу, уходящую в район плеча. Вера от такого тоже почти стонет, ощущая сильные пальцы, массирующие мышцы в правильных направлениях.       — Не думал после армии массажистом стать? — сбивчиво шепчет она, опуская правую руку на макушку, где воротник футболки открывает темные неожиданно длинные волосы. Оглаживает кожу головы, массируя, и а левой быстро проходится почти по всему телу, словно надеясь коснуться всего-всего, словно боясь, что не хватит времени.       — Думаешь, получилось бы? — щекочет горячим дыханием грудь, а потом нежно целует плечо. Кениг дышит часто и коротко, растянутый момент бьет по вискам напряжением, словно одновременно торопит дальше и хочет остановить время на этом моменте, когда вот она Вера, сидит на его торсе, гладит его тело, прижимается своей грудью к его…       — С такими руками точно получилось бы, — улыбается она и залезает руками под футболку, оглаживая напрягшиеся мускулы и почти стонет от ощущения сильного тела под её руками, — Можно футболку с тебя снять? Пожалуйста, Кениг, я так хочу увидеть какой ты…       Кениг медлит секунду, но, придерживая снайперский капюшон, стягивает с себя футболку за шиворот и, слыша довольный вздох, ни капли не жалеет. Женские пальцы оглаживают мышцы, сжимают грудные, оказываются на плечах и шея оказывается под натиском губ, она покусывает его кожу, не стесняясь, и Кениг чуть откидывая голову, давая ей простор для маневра… Кениг наклоняется ниже, задирая капюшон почти до носа и ловит её губы своими…       Вера постанывает, ощущая чужие губы и теплый язык с солоноватым привкусом. Её вкусом. Господи блять боже. Бедра сами сжимаются от наплыва ощущений, пальцы Кенига оказываются на талии, придерживая её и поднимают. Кениг смотрит на неё своими стылыми глазами, Вере от этого взгляда хочется растечься по нему довольной лужицей, другое желание ощущается не меньше и прежде чем Кениг успевает спросить, она пальцами берет его член, приставляя к мягкими и влажным половым губам, чуть двигает тазом проезжаясь по голове.       — Я буду нежен, Вера, — обещает Кениг, потому что ему правда хочется, чтобы Вере понравилось.       — Сука, даже не думай об этом, — возмущенно выдыхает она.       Кениг не успевает удивиться — ему просто срывает башню от её честности, от её тела, чуть вспотевшего от того, как он довел её до оргазма языком, и теперь она хочет его… Кениг чувствует, как внутри кипит кровь, но сначала всё равно немного медлит, просто чтобы убедиться, что угол верный и больно не будет.       Вера сжимает крепче его плечи, вдыхая медленно, и от того, как она прижимается к нему, он почти чувствует животом себя внутри неё. Её пальцы крепко сжимают плечи, Вера чуть двигается вперед и назад, и только тогда, убедившись, что всё в порядке и раздразнив своем колебанием женщина, Кениг подхватывает её за талию и легко поднимает и опускает на себя. У неё напрягаются бедра, подпрыгивает грудь от размашистых сильных толчков — Вера, касается рукой своей груди, сжимая и откидывает назад голову немного, но стоны её не хватает, жесткие толчки подкидывают её немного, тело ударяется о тела, она опускает обратно, где её новым толчком встречает Кениг.       И раз за разом.       Изначально темп спокойный, а толчки сразу глубокие и уверенные, Кениг сжимает её талию сильнее, держа её в руках и видит поплывший взгляд на себе. Она как будто знает, как выглядит со стороны, подхватывает капюшон и тут же прижимается к его губам, словно не позволяя себе увидеть, какое у него лицо. Кениг смотрит на неё снизу-вверх, наблюдает за полуприкрытыми глазами и дышит с трудом, периодически не то постанывая, не то всхлипывая от обилия ощущений.       — Какие красивые звуки ты издаешь, — говорит она с трудом, смотря в его глаза и чуть прикусывает шею. Очередной толчок получается ещё грубее, заставляет её грудь сжаться от ощущений и жара, она опирается на него, елозит своей грудью по его и у Кенига от этого немного закатываются глаза…       — Ещё… немного, — бормочет она, насаживаясь сильнее и отвечает на каждое прикосновения. Он толкается бедрами сильно и размашисто, повышая темп — девушка снова запрокидывает голову, прогибаясь в спине и чуть отдаляясь — и Кениг эти пользуется, чуть облизывая сосок и прикусывая немного грудь за ним, ближе к центру грудной клетки. — М, Кениг, ты такой охуенный…       Кениг посмеивается с трудом:       — Meine Schöne, тебе бы рот с мылом помыть, — он снова выбивает из её легких воздух и ответ получает не сразу.       Ну, или не с мылом, — бормочет она, и видно, как тяжело ей думать, настолько Вера отдалась в удовольствие.       Он усмехается на эти слова, ощущая тугое тепло, желающее покинуть его тело, иначе, кажется, он прям тут и загорится. Он убирает одну руку с талии, за волосы направляя её голову выше и крепко целует, пока толчки становятся короче и быстрее, легко скользя внутри. Кениг чувствует, что он слишком близко к краю, он не хочет заканчивать раньше неё, ловит губами жилку на шее, всасывая тонкую кожу и руки его начинают блуждать по её телу, доводя до исступления. У Веры от этих ощущений, от их избытка, бегут по коже искры как будто, особенно по дрожащим ногам, по сжимающимся бедрам.       Кенига сжимает теплое и влажное, он держит её близко, не дает отстраниться, хотя она и не пытается — просто медленно теряет контроль, не способная удержаться. Он вжимается сильнее, и опускает руку к соприкосновению тел, немного ей помогая, пока другая рука гладит лопатки.       — Давай, сделай это, — бормочет он в шею, вдыхая её запах. — Сделай это для меня, mein Schatz.       ...и Вера крупно вздрагивает, теряясь во времени и пространстве, жмется бессознательно к сильному телу, сидя на нем до конца. Кениг делает ещё несколько толчков и отпускает сам, наблюдая, как она находится где-то в счастливом ничто и сама она — ничто. Он догоняет это чувство, ощущая, как тепло растекается внутри, как сжимают его горячие влажные стенки, вместе с тем, как его горло покидает то ли рык, то ли стон, а руки сжимают крепко в объятиях Веру, прижимая к себе, она попыталась было немного отстраниться, но прошептал ей на ухо что-то ласковое и прижал к себе обратно.

***

      Девушка проснулась посреди ночи от того, как Кениг аккуратно целует её в лоб.       — Всё, уходишь?       Кениг поправляет капюшон на лице:       — Я хочу сделать так, чтобы ты перестала быть тут пленником. Может, удастся перевезти тебя в КорТак на службу — ты же хороший пилот.       — А я-то думала ты хочешь меня бросить.       Кениг усмехается:       — Я был бы глупцом, если бы бросил кого-то как ты. Тем более, я ещё должен тебе красивое кольцо, помнишь?       Вера касается его лица под капюшоном и нащупывают там ещё какую-то ткань. Гладит пальцами и кивает. Гладит его по плечу, рука опускается на бедро ненадолго.       — Вера, ты хочешь остаться в плену или?..       — Всё, не задерживаю тебя, — усмехается она и убирает руку, оставаясь лежать в кровати. Без Кенига тут становится как-то много места.       Дождавшись, пока шаги в коридоре стихнут, девушка встает с кровати. Ни следа дремы на сосредоточенном лице. Почерк из-за темноты получается косоватым, но читать можно. Написав несколько строк, она аккуратно вырывает из блокнота двойной лист, на котором писала и кладет его на шкаф — скорее всего там его сможет только Кениг увидеть и никто не подумает, что это из-за него ей удалось сбежать. Подставлять его не хочется. Вера с помощью ножа отковыривает ручку с форточки и, использую эту ручку, открывает окно целиком.       Смотрит вниз.       Второй этаж, вперед высокий забор с проволокой. Осмотревшись и поняв, что снаружи никого, она аккуратно выбирается и спрыгивает на землю, после чего бежит к забору, забираясь по почти отвесной стене наверх. После недавней физической активности тело приятно усталое, но это такие мелочи по сравнению маячащей на горизонте свободой… Немного поцарапавшись о проволоку, она перепрыгивает наружу, скатывается по склону и начинает бежать через лес, ориентируясь по звездам.

***

      Кениг разочарован в себе, когда комната оказывается пуста холодна – судя по холодной постели и открытому окну, пленницы тут не было уже несколько часов. Записку он находи почти случайно, думая о том, что нужно было сразу догадаться – летчицу так легко не сломать и в клетке не запереть, свои условия не навязать. В записке всего несколько строк.       «Тот человек, не те обстоятельства. Если увидимся снова, обязательно искренне попрошу прощения за доставленные неудобства :Р»