Totentanz

он улыбается. сухих губ не разжимает, дает им потрескаться в растянутой улыбке. рефлекторно слизывает жалкое, полупрозрачное подобие крови. глупо смотрит. — я же знаю, что ты мечтаешь обхватить мою шею своими руками и вытолкать остатки жизни – будто их много – из моего еле-плотного тела. не стесняйся, я разрешаю попробовать. — к херам твои разрешения. если бы мечтал, уже давно бы так и сделал. — и не боишься? — чего? разочарования от того, что ты не подохнешь? будто тебя вообще возможно убить. — Саша непроизвольно дергает головой вбок, — это было бы тупо. — ради тебя я не против очень картинно сымитировать. посинеть, надуться через часик-другой, даже вонять начать могу. интересует? — льнет к Саше, плечом задевает и продолжает улыбаться. потрескавшиеся губы хочется искусать, чтобы заживали долго и болезненно. ага, болезненно. не для него. он смотрит, сука, глаз не отрывает. не дышит. кровь по нему еле-еле колышется, просто для картинки получше. — ты мерзкий. — а ты красивый. мерзкий – а трогать хочется. Саша чувствует, что он холодный, рефлекторно тянется согреть. запускает руки под белую рубашку – будто действительно поможет, как же – готов прямо сейчас, но только в этот момент, никогда больше, поцеловать его в губы, согреть изнутри собственным дыханием, отдать собственную жизнь, чтобы он стал хотя бы на пару градусов теплее. но одергивает себя – снова голову вбок – никаких поцелуев, мы договорились еще на старте, это Саше не нужно, он не хочет, эта тварь просто внушает ему, а правды в нем нет. нет правды в смерти. — в жизни ее тоже нет. сильнее даже, чем тебе может представиться, дурище. Саша коротко хмыкает в закрытые губы. — читай мои мысли сколько душе твоей… господи. сколько тебе угодно, но не нужно использовать мой собственный словарный запас трехлетней давности. — а я ничего не читаю. ты сам очень громко думаешь. особенно слово “тварь”. оно так медленно и склизко прокатывается по твоему сознанию, так сочно врезается мне под кожу, застревает между ребер и… — и поэтому у тебя встает. фетишист. — люблю, когда меня трогают изнутри. снаружи – скучно. ты, конечно, теплый, но ты все правильно понял, тут сработает только внутрь. — хватит с тебя внутрь на сегодня, чудовище. я устал. — если тебе вдруг интересно мое мнение, тварь звучит лучше. а ты устал, но хотеть нихрена не перестал, я это не просто слышу, я это чувствую между своих бедер, можешь не сомневаться. Саша смотрит обреченно, взывает к милости, вероятно, от самого себя. — успокойся, я сам все сделаю. спускается ниже, расправляется холодными пальцами с и так не очень надежно сидящими семейниками, облизывается – правильно, к черту царапать своими потрескавшимися губами бедного измученного Сашеньку. Саша знает, что сейчас будет холодно. Саша ждет, что его обдадут ледяным дыханием и еще более ледяной слюной. Саша привык получать от этого удовольствие, ни на что не жалуется и подсознательно завидует сам себе – не каждый может позволить такое без смазки с ментолом. но внутри оказывается тепло.

***

Саша ненавидит его. потому что прекрасно знает, что он такое. потому что он для Саши идеален нарочно. и роман он с Сашей крутит не потому что Саша какой-то особенный или хотя бы просто любимый. а потому что Саша – легкая, в сущности, добыча. легкая, но забавно брыкающаяся. — эй, неужели помимо меня не было таких же суицидальных идиотов? к черту ты со мной маешься? — я уже говорил. тебе нравится, когда тебя хвалят, но ты совершенно это не слушаешь. какой же ты забавный. и я забавный, спасибо тебе за это. — не может быть, чтобы таким невыносимым ты был по моей вине. ты меня бесишь. — настолько, что ты хочешь задушить меня и… ладно, не будем о твоих эротических фантазиях в мою бедную сторону. нравится это тебе, Сашка. такой вот ты смешной дурашка, — смотрит Саше в глаза придурковато, через мгновение восхищенно поднимает брови, — я – хренов поэт! смеется, щуря глаза. раскачивается и опирается ладонью на сашино плечо. кажется… теплее, чем был вчера.

***

— у меня никогда не получалось с чревоугодниками. моя аудитория – такие пошлые скотины, как ты. секс – пожалуйста, есть вашу дурацкую плотную еду – никогда в смерти. но ты, Сашка, совсем дикий какой-то экземпляр. споил меня чаем после первого же рандеву, так еще и печеньем накормил. и я даже не возмущался. — ну, заводи свою обычную песню. “потому что тебе это нравится, Саша”, да? принудил тебя жрать земную еду? страдай. — неа, ты не прав. как бы ты там не придумывал в моем лице идеальное зеркало твоих самых темных фантазий – кстати, они у тебя нихрена не темные – у меня, если ты не заметил, тоже есть собственная воля. собственно, от этой воли все и пляшет… totentanz. если бы ты мне не нравился – я бы тебя не пас. отдал бы на растерзание другим. благо, не все такие прихотливые. кто-то просто достойно выполняет свою работу. но ты мне нравишься, так что фигушки тебе так легко отделаться. терпи меня. — это не так уж и сложно. меня от тебя даже не тошнит. получше будешь половины моих половых партнеров. — то есть, я как минимум лучше двух человек. браво мне! Саша сжимает его плечи, притягивает к себе, но тут же отстраняется. смотрит в ни капли не напуганные, блестящие глаза. странно, освещение не то, чтобы так мерцать. — ты не обиделся – я разъясняю, потому что ты этого не понял – не обижаешься ты на меня. поэтому не нужно придумывать каким образом на этот раз стоит проявить в мою сторону агрессию. просто делай то, чего хочется. а хочется… — может я, блять, сам разберусь? он только хихикает. конечно, Сашу не только инфернальные существа вроде этого чудовища (мне больше нравится тварь – прим. от т.н. чудовища), хорошо, этой твари, только свали из моей головы, Сашу вообще кто-угодно прочитает и поймет лучше, чем Саша сделает это сам. ущербный и больной, короче. — разбирайся, радость очей моих. дай знак, когда устанешь. и не смотри на меня таким помятым взглядом, никто тебя сегодня не мял. налей мне чай, а? — помятый взгляд… — отстань. плохо у меня все с русским. да и вообще со всеми языками. я как-то не привык к обильным разговорам, обычно меня просто тащат в постель и минуте на пятой целуют. все, конец праздника. — а я, получается, бесконечный праздник? — только если чаю нальешь. и если укусишь меня за ключицу, о чем ты думаешь последние минут пять. ой, прости… забыл, что тебе не нужно подсказывать. Саша, не кусай меня ни в коем случае! кто Саша такой, чтобы не сделать наперекор сказанному, даже если это наоборот было сфабриковано намеренно. укусил. только через минуту, когда они уже расположились на кухне, следа уже видно не было. хочется быть нежным с собственной…

***

— все не оканчивается смертью, Саша. я знаю, что этот мир тебе опостылел. я заберу тебя отсюда, я отдам тебя тому миру, который безумно в тебя влюблен, я сделаю тебя счастливым и свободным. его глаза снова блестят – между прочим, в полной темноте. его руки горячие, он держит в них сашины. его дыхание греет сашину замерзшую шею. — с чего бы мне тебе верить? тебе только это и нужно было с нашей первой встречи. не отрицай, не настолько я конченый идиот. — а я и не буду отрицать. хотя, конечно, уламывать тебя на протяжении нескольких месяцев мне очень понравилось. этот мир оказался достаточно милым, если пребывать в нем в хорошей компании и с хорошим пакетированным чаем. но тут однозначно не стоит прописываться. особенно тебе. он тебя держит и постепенно поедает. скоро ничего не останется. я пришел к концу пира. даже кусочка себе не заберу, понимаешь? ничерта ты не понимаешь, я вижу. молча сидят рядом, не смотрят друг на друга Саша курит, он ловит дым ртом, морщит нос, кривится и смеется. — я тебя совсем испортил. теперь ты точно не тварь, но простое среднестатистическое чудовище, смеющееся с какой-то чуши. страдай.        — надо оно мне таким идиотом быть для тебя? не понимаешь, знаю. ты и так втрескался, все, поздно грешить на мою инфернальную натуру, будь добр любить то, чем я являюсь на самом деле. или не на самом деле. или не являюсь. я и сам толком не понимаю, но мне так нравится быть забавным идиотом, поэтому это, пожалуй, я. — понятнее не стало. раз втрескался, как ты вообще себе представляешь мою смерть? к черту она мне сдалась? мне, может, нравится, что меня, как ты выразился, пожирает этот мир, потому что я присутствую в твоей глупой компании? он вздрагивает. кажется, впервые по-настоящему удивлен. размыкает губы и вновь смыкает, подается вперед и… начинает исчезать. Саше очень холодно. — какого черта происходит?! — Сашка, ты идиот. мог ведь просто меня поцеловать, а теперь обходись без поцелуя. сам себя тащи туда, куда уже отправил меня. я просто хотел упростить всю эту внеземную бюрократию. он не говорит это, не двигает губами – двигать не чем, говорить некому. образы слов, туманные и полупрозрачные раздаются в сашиной голове и тут же исчезают.

***

на столе штук пять стаканов с зацвевшими плесенью всех цветов чайными пакетиками. такая вот среднестатистическая пакость в среднестатистической жизни одного таким же образом покрывшегося плесенью Саши. отличная мотивация получилась, ничего не скажешь, на славу постарался. уволить бы его, идиота. должен был любым способом заставить Сашу выпилить свое бренное тело вместе с бренной душой, если она присутствует, а вместо этого вернул и так стоящему на краю девятиэтажки самоубивцу желание жить эту гребанную жизнь. ладно, и в правду ведь постарался. не хочет Саша теперь умирать с концами, ему подавай обещанную другую жизнь. куда он, к сожалению, должен сам себя тащить. ну и херня. Саша проводит дни в лихорадочной полудреме, вечно видит расплывчатый и едва напоминающий его образ, блуждает по молочному плотному туману сна в поисках какой-то дурацкой двери, которая обязательно должна привести его… куда – и сам не знает. ему эта дверь частенько снилась еще до роковой встречи с сашиной собственной смертью, оказавшейся его единственной любовью. смешно. надеяться – больно. ждать – глупо. умирать – нельзя. не должен саша сам этим (умиранием) заниматься, к херам ему добровольно отдавать себя миру, который он ненавидит? Саша знает, что из смерти теперь получится только дурное. самоубийца годичной выдержки был в Саше застрелен. чтобы убраться отсюда, нужно продолжать мучаться. хер его знает, как правильно нужно мучаться. хер его знает, как потрогать клочок тумана с горячими руками, который ему снится. хер его знает, что за чертову дверь он ищет. Саша засыпает. на этот раз не за столом, а на кровати. странно для последних недель. наверное, в этой странности все и сходится. Саша засыпает все туда же – туман, висящая в его глупой голове идея о какой-то двери и тепло, которое он чувствует, пальцы, которые он почти физически ощущает на своих – но которых, к сожалению, нет вовсе. или есть, но каким образом – Саша понять в любом случае не может. Саша понимает, что блуждать дальше бесполезно, нужно брать ускользающее от него счастье тем, чем когда-то купил интерес этого странного счастья – болтовней. Саша открывает рот, хочет позвать – но осекается, доходит, что он и имени то его не знает, если это имя вообще существует. в ответ на отчаянный выдох, не дав сказать ни слова сожаления, горячий туман заполняет его легкие, согревает изнутри и заставляет проснуться.

***

Саша открывает вполне нематериальную, прозрачную дверь. это нормально, такими двери и должны, между прочим, быть. Саша видит теплое небо. Саша вдыхает плотный, мягкий воздух. у него между пальцами – молочные океаны, а в глазах звезд больше, чем это позволено таким рядовым богам, как он. Саша не помнит, почему он был так несчастен. Саша свободен. хотя… Саше, пожалуй, тяжело от повисшего на шее, чересчур горячего создания. но их обоих это ни капельки не смущает. — ну ты и дурак. ладно, с тобой можно иметь дело. не смотри на меня так. знаю, что ничего не понимаешь. и не поймешь, оно тебе и не надо. хватит так пошло пялиться на мои губы. возьми и поцелуй, теперь то тебе точно не страшно. Саша смеется. его Ярик снова говорит что-то странное, о чем Саша не знает. Саша не знает, что такое страх. и целует. кажется, уже не в первый раз.