The Best Thing Happened To Me

За окном негромко щебечут проказливые птицы, то ли что-то весело напевая, то ли о чём-то друг с другом споря. Деревья, крохотные и великие, укутаны мягким светом вечерней Луны. В хижине, что по счастливому случаю обошлась в не столь значительные восемь золотых монет, хранится тепло и порядок - как на первом этаже, состоящем из великой прихожей и просторной кухни, так и на втором, включающем в себя три скромные комнатушки. Царит вокруг безмолвная тишина - что, кажется, слышно томное завывание ветров последних осенних дней. А в воздухе парит еле ощутимый, ненавязчивый аромат сегодняшнего ужина. В комнате - вокруг Наофуми - нет ни намёка на беспорядок. Полы чисты, ковёр - словно вычесан. Постель заправлена, прилежно, аккуратно. На письменном столе спокойно горит свеча, постепенно тая от тепла тусклого огонька. Ни на стуле, ни подле него не видно ни соринки, ни пылинки. И дверь в этот раз не скрипит почти, медленно закрываясь за его спиной. Разве не идеально? Разве может быть лучше? С радостной улыбкой на лице, вероятно, мимолётно усмехнувшись или почесав за затылком, Иватани обязательно задал бы себе самому - с гордостью или даже восхищением - этот добрый риторический вопрос. Если бы не произошедшая несколькими часами ранее ссора, что заставляла грудь сжиматься в оковах обиды и печали. Если бы не дурацкий спор, из-за которого слышал он яростные, оглушающие крики, принадлежащие Рафталье и ему самому, и наблюдал, того не желая, хрустальные слёзы, с разочарованием пробегающие по щекам невинного лица маленькой Фиро. Ну почему она так за него цепляется - это же попросту глупо?! Почему не может он желать вернуться к себе домой, в свою комнату, в реальность с компьютерами и геймпадами, самолётами и машинами?! Чего ради скандал устраивать посреди улицы, обращая на себя внимание всех прохожих - ещё и в незнакомом прежде районе?! Зачем пугать Фиро словами, что слышать ей не должно вовсе - тем более перед завтрашним днём, что является датой пота и крови, датой сражения света и тьмы, датой прихода очередной Волны, что не станет щадить слабого или в себе неувернного?! Разве не эгоистично?! Разве не безответственно?! Хмурясь, вздыхая глубоко и тяжко, лишь держа тарелку с едой в ладонях - будто пробовать суп из мяса серебряно-златой крылатой рыбы, хрустящей кости трёхглавого кабана и сладких ягод даже не думая - прокручивал Наофуми все эти мысли в своей голове. Как ребёнок, не иначе! Сколько раз он обьъяснял ей, что настанет день, когда её покинет, что не может быть он рядом целую вечность или хотя бы всю жизнь - а она всё не угомонится, всё продолжает вспоминать, как быть Мечом ей важно, как бессмысленно существование ей иное. Ещё и Щит Гнева скверной обзывает - хоть и помогал он им не раз без потери конечностей трудности преодолеть или попросту в живых остаться! Для того разве был нужен ему тот, кто сражался бы вместо него, кто с честью бы стал ему надёжным оружием - чтобы слушать теперь приходилось какое-то детское нытьё?! Для того разве, будучи на поле боя неспособным наносить достойного урона, он принимает удар на себя - чтобы становились товарищи противными раздражителями?! Долбанная жизнь... А ведь всё казалось таким радужным ещё пару недель назад - когда с самодовольной ухмылкой назвал он двух уродов Отбросом и Потаскухой на глазах мирных жителей и самой Королевы. Ещё и навыки свои эти двое в атаку по большей части качают - словно правда надеясь, что хвостом за ним бегать будут до конца своих дней - совсем безмозглые, ни черта не понимают. Меж губ прорывается томный выдох. Отставляет в сторону, на край пустого стола, Иватани горячую еду, к которой так и не притронулся. Снимает с плеч своих мантию тёмно-зелёного цвета. Бросает на пол исцарапанную сражениями броню, мимолётно задумываясь о том, что понадобится ему вскоре новый нагрудник. Освободив ноги от тяжёлых ботинок, их оставив возле доспеха, на полу, откидывает в сторону уголок бархатного одеяла. Так и закончит он свой день? Просто ляжет и уснёт? Оставит при себе чувства гложущие? Не избавится от них, произнеся - быть может, еле слышно, себе под нос, с излишней гордостью - ласковое "Прости"? Не склонит перед Рафталией виновато головы - пусть и знал, что совесть его чиста - ради примирения? Не будет ли это глупо? Не рухнет ли из-за того командный дух его союзников - без которых, к сожалению, дать отпор он возможности лишён? Будет вполне опрометчиво, достаточно невыгодно - так просто и послушно сложить руки. Чуть наклонившись, слегка согнувшись в спине, Наофуми взбивает подушку, уже ожидающей его головы, уставшей и тяжелой, для того, чтобы окутать теплом и подарить пару светлых снов или пугающие кошмары. Но, с другой стороны, как и любому другому дитя, ей полезно побыть с собственными мыслями наедине. Отпрянув от спального места, вновь выпрямившись, он тяжело вздыхает от, кажется, нескончаемых размышлений. Но не навыдумает ли Рафталия таким образом чего лишнего, не решит ли его бросить, не проронив и слова? Смочив языком указательный с большим пальцы, подносит ладонь к горящему тоненькому фитилю, после чего, на мгновение задержав взгляд на слабом огоньке, отчаянно тянущемуся к потолку, и крохотных каплях воска, неспешно стекающих к оловянному блюдцу, сам того не желая - словно по воле пробегающей мимо струи уличного воздуха - замирает, уподобляясь ледяной статуе. Ну да, верно. Это же очевидно. Позволит обиде жить в сердце до самого конца - и испепелит она их, словно пламя свечу. Пойди просить прощения сейчас, поддавшись зову эмоций, как своих собственных, так и чужих - и яркий свет конфликта потухнет как нельзя рано, не позволив отыскать выхода среди четырёх сдвигающихся стен... Решено. Он поговорит, с ними обоими. Попросит забыть о разногласиях, вежливо, но прямо. Извинится - разумеется, не просто как человек или товарищ, но как лидер и хозяин, дабы не давать им повода расслабиться. Однако не сейчас, когда это не принесёт никакого прока. Утром завтрашнего дня - когда силы каждого из них будут восстановлены и когда разум вновь сможет взять верх над чувствами. Именно с такой мыслью, слегка мотивирующей, по-хорошему вдохновляющей, хмыкнув кратко не без доли искреннего удовлетворения, секундой назад окаменевший Иватани отмирает, после чего, приготовившись к согревающему одеялу и солнцу нового дня, сомкнув-таки два пальца, позволяет густым - но всё же не зловещим, не мрачным - теням прохладной ночи с жадностью и голодом, в один миг, поглотить окружающее его пространство. Глаза смыкаются - без какого-либо сопротивления. Напряжение в не знающих отдыха руках сменяется долгожданным покоем. Сознание, недавно затуманенное тревогой, превращается в пустой сосуд - подобно не наполненной ещё даже зеркально-чистой водой вазе. Тонкие губы неспешно отстраняются друг от друга - будто пара в нежном танце. И грубое дыхание носа сменяется еле слышным сопением рта. Становятся всё тише звуки за окном. Всё громче звенит тишина. Проходит минута... Другая... И вскоре не остаётся ничего, кроме звука движения сердца. Проходит ещё некоторое время... И появляется размытое эхо, напоминающее собою журчание очаровательно волнующегося моря... Треск горящего дерева, навевающий в сознании картины яркого костра... Тревожный свист какого-то духового инструмента - возможно, флейты... Звон монет, музыкальный, завораживающий - словно из эротического танца королевской служанки... Скрежет стали, ядовитый, резкий, будто столкновение двух мечей... Восторженные крики, перемешанные с похвалой и суждением... И так до тех пор, пока не появляется, словно издалека, расплывающееся эхо голосов... О чем же повествует этот сон? Он на празднике? Смотрит представление, которое перекрикивает порою публика? — Ив... ни... поди... жеск... Проси... Не май... Нет, больно голоса приятны. Приятней большинства людей. Быть может, проходит Иватани сейчас по улицам творчества и талантов - и слышит потому ласковое женское пение? Но ведь нет ни единого мимолетного звона сталкивающихся друг с другом бронзовых и серебряных монет, что прохожие бросали бы им в стеклянные банки иль шляпы. Выходит, это грёзы о милом свидании с очаровательной, но при том не стервозной девушкой? Наофуми всматривается в густой, еле пропускающий некий свет туман, затем наблюдая, как сменяется он очередным подобием реальности. Созданный руками истинного мастера деревянный столик, мягко-желтого цвета скатерть с кружевными узорами, его укрывающая. Горячий суп и напитки, жадно к себе манящие ароматом свежих ягод - кажется, орлекрыликов и марники. А также нежная, светлая женская ручонка, тянущаяся к нему тоненькими, изящными пальчиками. Правда, лишь левая - правой, очевидно, кормит с ложки себя его спутница. Да, похоже на то. Он пробует пищу на вкус - увы, искажённый, почти не ощутимый - слыша, кажется, позади приглушённые крики весёлой опьяневшей толпы. Делает пару глотков из полутяжёлой и в тот же миг невесомой чаши - при том мимолётно оглядывая лик красавицы с пышными, объёмными чёрными волосами, что видит в первый и последний раз. Вполне неплохая атмосфера для отдыха перед тяжёлым днём. С улыбкою на лице принимал парень подарок ночи - заказывал всё больше и больше различных блюд, не жалея златых монет, которыми были наполнены таинственные бездонные карманы, рассказывал истории и байки красотке, имя которой то ли не расслышал, то ли так скоро позабыл. Время от времени отправлял надменных уродов, пускавших слюни на миловидных девиц разных возрастов то к чёрту - чтобы сварились в котле - то на поле возле повозочной тропы - раз так утолить сексуальный голод свой желают - то к их собственным матерям - дабы манерных слов хоть парочку узнали. Ощущал на душе Иватани приятное чувство - так похожее на сладкое, нежное удовлетворение. Как было ему хорошо: никаких обязанностей, никаких злодеев, никаких уровней, никаких ограничений. Настоящее счастье. — ...Наофуми! - как вдруг - среди бодрого шума, среди милых игривых женских смешков, среди глухих ударов чаш и мягкого звона стаканов - слышится ему голос, что с любым другим спутать было невозможно. - ...Господин Наофуми! - голос его верной рабыни, являющейся крепким клинком и надёжным товарищем. — ...Прошу вас! Скорее! - но почему в нём столько боли? По какой причине голос, обычно тёплый, мягкий, сейчас кажется столь резким, напряжённым? Это ведь хороший сон, так? В один миг красавица становится для него не более, чем декорацией. Еда - подобием безвкусного натюрморта. Улыбка сходит с его лица, будто радости сердце его секундой ранее не испытывало вовсе. Парень поднимается из-за стола - в спешке, сам того не замечая - выдергивая холодно руку из ласкового хвата той, что казалась не так давно обаятельной леди - чуть ли дамой нежных и пошлых мечтаний. — ...Наофуми! - пробегает сквозь толпы девушек, чьи голоса, кажется, перемешались с беззвучным пением ветров. — ...Господин! - расталкивает мужиков, чьи ругательства, похоже, стали внезапно тише любого журчания лесной реки. — ...Скорее! Еë голос становится отчётливей - и в тот же миг слабей. Ноты усталости и страха начинают напоминать звуки отчаяния и ужаса. Она сражается? Проливает кровь врага и кровь собственную? Поднимается, пусть и переломано множество костей? Похоже на то. Но разве так бывает? Разве вступает она в бой без его приказа? Без его щита? Разве может поступить она так глупо? Что за идиотские грёзы в сей раз охватили его сознание?! — Прошу вас! - Иватани переступает через упавшего на пол пьяницу, гадко тянущегося языком к пролитому алкоголю. — Прошу вас, Господин Наофуми! - перепрыгивает через треснувшие подносы с разбитой грязной посудой. — Сколько можно вас ждать! - и наконец протягивает ладонь руки к парадной двери ресторана. — Пожалуйст-а-а-а-а!... - двери, что казалась ему путём верным, ведущим к Рафталье, так в нём нуждающейся. Вот только... Разве с улицы доносился голос верного его друга? Дыхание сводит - будто от недостатка кислорода. Ноги подкашиваются - что еле удаётся Наофуми на них удержаться. Тело начинает гореть - словно в языках пламени самого ада - что появляется желание броситься с головой в ледяной океан. Он прислушивается - и не слышит ничего, даже самого себя, кроме тяжёлого, умирающего, наполненного агонией дыхания за собственными плечами. — ...Господин... Скоро...? - он оборачивается, неспешно, то ли как охотник, ищущий добычу, то ли как жертва, почуявшая приближение самой смерти. — Вы нужны... Нам... Наофуми... - после чего видит пред собой картину, от которой жидкая кровь в один миг станет, превращаясь, кажется, в алый лёд. Вокруг никого. Ни души. Только оторванные пальцы. Только отрубленные головы. А в метре от него, склонив голову, неподвижно стоит бедная, измученная Рафталья. ...не сон. Кошмар. Темный, ужасный кошмар, лживо прикрывающийся маской доброй сказки. Вот что это. Волосы еë, ушки небольшие, пышный хвост, всегда яркие, рыженькие, покрывшись пеплом, напоминали сгоревшую солому. Лицо было изуродовано, до безобразия. От правого глаза цвета драгоценного солнечного камня, всегда нежного, тёплого, осталось лишь пустое отверстие, беспрестанно извлекающее из себя ручьи багрового сока. От нижней губы еë остался лишь уголок - и видно было отчётливо исцарапанные десны и окровавленные ровные зубы. Горло было перерезано - и далеко не один лишь раз - жадно, беспощадно. Из рук, еле дрожащих, торчал скелет, разрывающий безо всякой пощады мясо и кожу. Фаланги мизинцев и безымянных пальцев были отрезаны - или даже откусаны. Живот и нижняя часть груди девушки были пронизаны, как спереди, так и со спины, множеством ножей и мечей, холодных, тяжёлых, тянущих - он это видел - упасть на спину в последний раз. А возле ног, с трудом её держащих, лежало безмолвно, не шевелясь маленькое тельце крылатой Фиро - лишь верхняя еë часть, на высоте детской, хрупкой талии превращающаяся в уродство из месива вываливающихся наружу кишков. Как?.. Чего ради?.. Почему всё это ему видится? Зачем ему снится этот гадкий кошмар? Он хочет отвернуться. Хочет уйти - нет, убежать, подобно трусу, слабаку. Прыгнуть со скалы. Утопиться в океане. Отравиться ароматом какого-нибудь ядовитого древа. Ведь это кошмар, да? Ведь всё это лишь игра разума? Лишь иллюзия, верно? Вот только взгляд Иватани был прикован, словно невидимыми цепями или безграничной силы заклинанием, к трупу чистого, невинного ребёнка, что недавно готов был отчаянно, без раздумий сражаться за его жизнь. А тело не могло и пошевелиться - будто слушаться не хотело, будто его страданий желало, яростней любого врага. Его здесь нет. Девочки тоже в порядке - мирно спят в своих комнатах, набираясь сил перед битвой. Ведь так? — Господин Наофуми... Господин, скорее... - и вновь он слышит еë голос, сменившийся теперь мягким, чуть слышным шёпотом. — Скорее... Прошу... - тянется к ней, в ответ на отчаянную мольбу, к еë щеке, испачкавшейся в грязи. — Скорее... Пока не поздно... - к еë отныне сухой коже, дабы сказать "я рядом" дабы знать дать, что нечего более бояться, дабы успокоить. Однако, лишь на шаг приблизившись к маленькой, уязвимой Рафталье, ладонь подняв лишь на уровень исцарапанных плеч, слышит он вовсе не всхлип облегчения, не наполненное усталостью "давайте пойдём домой". Нет. Раздаётся тяжёлый вздох, затем по звучанию напоминающий протяжный, грубый стон. Стон боли, смешанной с истинным испугом. Его собственный стон - с которым туловище отвратно вздрагивает по собственному велению, с которым взгляд переходит к полу, к стопам, с которым ноги жалко сгибаются в коленях. Его пронзили. Мечом. И очень, кажется, острым. Она пронзила. Именно она - ведь не видел бы иначе сейчас Иватани руки еë, схватившейся за рукоять в него вошедшего клинка. Это ведь кошмар! Просто кошмар! Верно?! Но почему тогда Наофуми не проснулся - получив такое-то ранение? Почему никто не отвечает? Почему не знает он ответа?! — Скорее, Господин Наофуми. Ну конечно же кошмар! Что же ещё! Будь то реальностью, кровь успела бы уже дойти до полости его рта! Всё очевидно! Именно с этой мыслью, облегчающей, заставляющей с усмешкой улыбнуться, позволяющей радостно - почти победоносно - хмыкнуть, ощущает Иватани, как пробирается от сквозной раны к груди, от груди к горлу какой-то комок с гадким ароматом металла. После чего... — Хватит спать, Господин Наофуми! Прошу, просыпайтесь скорее! - ...еле-еле, кажется, вздыхая подобно полуживому старику, пытающемуся что-то сказать, открывает свои сонные изумрудные глаза. Голова тяжела - под ней мягкая подушка. Тело неподъемно - укрыто греющим одеялом. Напротив - ничего, кроме молчаливого, вечно спокойного потолка, попавшего под тускловатый свет взошедшего солнца, не без труда протиснувшегося сквозь штор грубую ткань. Правая рука его находится в ласковом объятии женской ладони. Наофуми чуть поворачивает голову - видит еë. Улыбчивую, счастливую, яркую, здоровую Рафталью, приветливо встречающего его своим вдохновляющим взором - словно лунная линия горизонта, отделяющая великие небеса от беспросторного господства океана. Похоже, всё закончилось. Никакой крови, никаких кишков, никакого страха. Разве что в животе до сих пор присутствуют не больно приятные ощущения... Парень встаёт на локти, еле его слушающиеся после недавнего пробуждения, дабы проверить, что же именно так старательно ему там мешает. Не меч же какой-нибудь, верно? Или, быть может, нож, стрела... Иначе б вовсю уже Рафталья обвязывала его тело бинтами и поила организм его самыми разными отварами. Да нет. Просто Фиро, что, словно маленькое капризное дитя, уткнулась носом - а вместе с тем и всем своим лицом - прямо ему в пузо. "Вставай, Хозяин!" - это, кажется, кричит она, энергично так, резво, щекоча лёгкими вибрациями кожу Иватани. — "Есть хочу!" - затем добавляет девчушка, явно уже не в первый раз, с какой-то обидой и ребяческой ленью, будто желая пустить уже в ход свои крошечные кулачки. Конечно, того молодой человек не боялся. Однако и ходить следующую пару дней с надоедливыми синяками никак не желал. Потому, недолго думая, перенеся вес тяжести на правую руку, протягивает он к Фиро левую свою ладонь. Касается светленьких еë волос, проводит мягко по макушке, полагая, что тем заставит её успокоиться. Однако в тот же миг, подняв на хозяина свой взгляд, вместо того чтобы сомкнуть послушно губки, чтобы слезть молча с кровати, ей не принадлежавшей, девочка лишь, ему смотря в глаза с восторгом, изумлением, радостно выкрикивает, чудом голос не срывая, оглушающее "Наконец-то!". И вот оказывается Наофуми в оковах объятий мелкой занозы, мягких, тёплых, но до боли при том сдавливающих грудь. Слышит еë капризное "Не спи так долго, хозяин!", обидчивое "Больше Фиро тебя не простит!", которые, кажется, перерасти должны вот-вот в театральные слëзы или убедительную истерику. Ощущает, как отходит ровно на один шажок, почти бесшумный, в сторону Рафталья, выпрямляя спинку и складывая в районе бёдер аккуратно руки свои замочком - мило и покорно. Видит, как улыбается она - наверное, еле сдерживая ухмылку забавы или ехидную насмешку. И, сам того не желая, с мимолетной улыбкой на лице вспомнив об ушедшем кошмаре, задумывается: мгновенья лучше не было до сих пор в его жизни.