Оленьи рожки и хвостик сердечком

Холодный осенний дождь, изводивший город уже пятые сутки, сменился пеленой мокрого снега, накрывшей город. Всё вокруг залепило белой кашей, очертания окружающих домов, машин, деревьев и людей неуловимо изменилось. Римма поплотнее закуталась в капюшон, натянула на лицо шарф, немного прикрывшись от летящей в лицо гадости. Наушники сломались вчера - не помогла даже синяя изолента, а новые получалось купить только с зарплаты. Конечно можно было бы ходить с копеечными "каплями" в ушах, но они давали такой звук, от которого настроение не поднималось, а наоборот портилось. Тротуар тянулся вдоль дороги - проехавшая мимо фура угодила колесом прямо в лужу, и Римма с ног до головы оказалась забрызгана липкой грязью. «Да чтоб тебя!» - выругалась девушка. Слева возвышался стальной лес ЛЭП, так вдохновлявший на фоне синего солнечного неба, но теперь больше напоминающий мрачный ельник. Насквозь промокший город шумел особенно громко и неприятно - к шуршанию шин прибавилось мерзкое хлюпанье, а сигнал автомобиля отчего-то вызвал ассоциации с трубным рёвом лавкрафтовских шогготов. Вдруг звуки резко стихли... Нет, не совсем, но стали глухими и далёкими, словно доносились из-за стеклянного купола. На смену им пришёл необычный звон - словно от сотни или тысячи крошечных хрустальных колокольчиков. Как танец Феи Драже у Чайковского, но во много раз тоньше и нежнее. Римма даже капюшон откинула и замотала головой в поисках источника звука и вдруг вскрикнула - из-за опоры ЛЭП выглядывал кто-то, одетый в тонкую белоснежную рубаху и странные пушистые штаны. На голове у парня торчали короткие ветвистые рожки, делающие его похожим на оленёнка, украшенные мелкими стеклянными бубенцами, на шее был надет толстый ошейник из какого-то светлого металла, а на руке - такие же кандалы, с куском порванной цепи. От крика рогатый незнакомец смешно подпрыгнул и бросился наутёк и обрывки цепи, свисающие с кандалов, зазвенели в такт колокольчикам. Римма только сейчас увидела, что вместо ног у того были копыта, как у фавнов из древнегреческих мифов, а то, что она приняла за необычные штаны оказалось завитой мелкими колечками белоснежной шерстью. Хвост был маленький, сердечком, наподобие оленьего и тоже белоснежным. Как бы ни было жутко от галлюцинации, девушка прыснула от смеха, когда непонятная тварюшка испуганно дернула им. Смех окончательно разрушил наваждение, звуки промозглого ноябрьского вечера вновь окатили Римму, словно вода из-под колёс грузовика. Белый фавн с бубенцами на рогах растаял, как не было. Автобус к остановке подкатил почти сразу, но был таким набитым, что Рима не решилась забираться в него. И правильно сделала: буквально через пять минут подкатил ещё один, того же номера, полупустой. Девушка забралась на «галёрку», рядом с теплым двигателем, порылась в рюкзаке и достала блокнот. По мнению Риммы он назывался гордым именем «скетчбук», но на деле это был дешевый нелинованный блокнот на пружинке из «Фикспрайса». Что ж, зато он не занимал много места, а на обложке был милый котик! Карандаш затанцевал по бумаге. Ветвистые рожки с бубенцами. Наверное бархатистые наощупь, как у молодых оленей. А бубенцы холодные, из хрусталя, блестящие на свету. Ошейник толстый, тяжёлый, с гладкими краями, но кожа под ним всё равно натёрта... - Девушка! Конечная! - какая-то тетка потрясла Римму за плечо, карандаш вильнул и перечеркнул неаккуратной линией тщательно выводимую ссадину под ошейником. Девушка открыла было рот, чтобы высказать всё, что думает о тетке, толкающей под руку, но спохватилась: как конечная? Она проехала свою остановку? Обратный автобус не желал идти. Вокруг ни души - автобус приехал в промзону, а заводские давно разошлись. Снова повалил снег, на этот раз пушистый, настоящий, почти зимний. Ложась на асфальт, он почти не таял, и Римма замерла, боясь сделать шаг, чтобы не повредить белый ковер, спрятавший промозглую кашу. На этот раз вокруг было не очень-то и шумно, потому девушка не сразу заметила, как откуда-то опустилась тишина. И звон бубенцов… Белый фавн выглядывал из-за старой берёзы, ещё сохранившей на ветвях жёлтые монетки осенних листьев. Римма, стараясь не делать лишних движений, полезла в рюкзак, достала блокнот, открыла на той странице, где пыталась нарисовать рожки и протянула фавну. Тот с любопытством склонил голову – бубенцы тихо звякнули. - Смотри, - шепнула Римма. Фавн несмело подошёл, будто оленёнок в зоопарке за угощением, и принялся рассматривать пушистый от карандашных линий набросок. Вдруг вдалеке заурчал двигатель автобуса, вспыхнули жёлтые глаза-фары. Козлоногий стукнул копытцем и исчез в снежной пелене, словно его и не было, но на свежем снегу темнели отпечатки копытец. «Пугливый какой!» Дома Римма зарисовала по памяти отпечаток копытца. Скоро весь блокнот кончился, вместо него в сумке поселился толстый и весомый скетчбук из художественного магазина – в честь премии. Он больше не лежал пустым, а с каждым днём становился всё пухлее и потрёпаннее от изрисованных страниц: аккуратное белое копытце с серебряной подковкой; фавн, прячущийся за берёзой; фавн среди стального леса ЛЭП… Так уж повелось, что когда шёл снег, он появлялся, весело позвякивая бубенцами на рожках. Молчал, любопытно разглядывал наброски или готовые картинки, потом отбегал, снова возвращался, будто играл и звал с собой. И самый тяжёлый день становился чуть легче, а рисунки появлялись и появлялись, будто сами собой. Там уже встречался не только фавн, но и люди, деревья, наполовину разобранная заводская труба, лягушка-рогатка подруги, по имени Помидорка, уличный кот… Так шло время. Незаметно наступила весна, снег больше не хотел идти, и мир, одуревший от птичьего гомона и капели был готов сбросить оковы грязного льда, чтобы тёмная земля расцвела первыми веснушками мать-и-мачехи. И казалось, что фавн больше не появится до зимы. Римма расстраивалась и рисовала, рисовала, рисовала. Воробья. Тетку в смешной шляпе. Пушистую «шишечку» вербы. И стоило прикрыть глаза, как тут же слышался звон бубенчиков – это белый фавнёнок приходил посмотреть на рисунки…