"Чуя, а вы любите меня?"

*** Из окна лилось яркое солнце, отражаясь через призму цветов на гардинах, на письменный стол. Прибрав длинные волнистые волосы, Дазай откинулся на спинку стула. Хруст старой мебели вызвал раздражение очерков парня, он схватил запылившееся от хмурости Петербурга пальто и нащупал карман. Шорох маленькой записки, оставленной калиграфическим почерком без подписи успокоил Осаму. Он итак знал чья она, ведь на квартире у Дазая бывал только один человек. В данный момент только один. Скрипя высокими дверьми парадной, он вышел на улицу, обдуваемый всеми ветрами дворов Петербурга, но солнце все равно разлилось на его макушке и грело, безнадёжно, замерзший нос. Но его грело не солнце, не прохудившееся пальто, а мысли о маленьких ладонях, которые, если посчастливится, можно будет сжать. Проходя мимо канала Грибоедова, он заглядывал в каждую искринку в сплеске воды, перил мостов, купалов видневшихся церквей. Весь Петербург своим мрачным, зеленым, холодным настроением отделился от него, позволив Дазаю стать чем-то отдельным в этом городе. И он искренне надеялся, что в этом отдельном пространстве найдётся место для ещё одной головы. Они с Чуей нигде не ладили. Ни в светском обществе, где Дазай крайне редко появлялся, точнее пару раз в год. Ни в английском клубе, где велось обсуждение стихов и прозы Дазая, когда сам он даже не состоял в нем, зато Чуя был главным спонсором обедов. Ни в театрах и на балах, потому что у Дазая не было денег даже на нормальное платье, в то время, как у семьи Чуи было два дворца в Петербурге и имение под Москвой. Они в целом познакомились в странных обстоятельствах, когда их дружба основывалась на шутках, сатире и совместных выговарах лицейской жизни. Даже взгляд на государственные вопросы у них был разный, а поэтика что и говорить. Бурные обсуждения, овации, тайные переписки с пересылкой стихотворений, полных революционными настроениями — единственное, что связывало молодых поэтов в нынешнем времени. И вот, зайдя в закаулок Фонтанки, охваченный вихрем грязной листвы и мороси, парень вышел на уголок тихой чайной. Почти никто и не знал, что здесь продают что либо. Этот двор был так стар и неопрятен, хотя Осаму это никогда не волновало. Он сам жил в условиях ничуть не лучше, что не мешало привыкшему к чистоте и роскоши Чуе спать на его кровати и носить его белье. Стук дрожащего стекла в дверной раме привлёк немногих посетителей этого темного тёплого уголка. Взгляд Дазая зацепился на шляпу на рыжих волосах. Сразу же представил, как будет проводить по ним пальцами, какие они мягкие и шёлковые. Волосы у Чуи роскошь, впрочем, как и он сам. -Здравствуйте, Чуя, — Дазай присаживается рядом и, как будто случайно, касается его плеча. -Здравствуйте, вы не могли бы не касаться меня, весь ваш вид итак вызывает отвращение. -Но это Вы меня позвали, Накахара, — он улыбается и жмурится от пара чая, который охватывает его холодный нос и щеки. -Если ты снова заболеешь, я не буду к тебе приходить, — резко отвечает Чуя, снимая перчатки и тоже делая глоток. -Ой, что вы, как лестно ваше внимание к моему здоровью… -он не успевает договорить, получает пинок в ногу. Потихоньку собирается больше людей, многие поэты, теоретики, представители разных идеологий, чтобы поделиться своими мыслями. Снова завязался спор между Дазаем и Накахарой. Плевок в пол, Чуя уходит, Дазай чуть позже за ним. Догоняет он его уже в пятнадцати минутах от чайной, и хватает за руку. -Постойте, — длинные пальцы Дазая сжимают тонкое аристократическое запястье Чуи. -Какие l' atrocité(бесчеловечные оскорбления)в мой адрес вы ещё припасли, mon cher ami (мой дорогой друг)? — лёгкое выговаривание французской «р» отвлекло Дазая от изначальной мысли, хотя он и пытался отчаянно скрыть это даже от себя. -Никакие, прошу постойте, — парень вглядывался в поникшее лицо, в каждую веснушку на носу, в полуприкрытые веки, в длинные пушистые ресницы, слегка дрожащие от холода и ветра. Он утверждал в своих рассуждениях, что Чуя не близок его сердцу, что все это пустое, неимеющее смысла увлечение, но когда он видел хоть толику грусти на его лице, огромным комком в груди становилось его сердце. Дазай взял его руку в свою и сжал так, как будто это последнее, что оставалось ему сделать и последнее, что нужно было. Рыжие волосы путались в пальцах Дазая, щекотали его обнажённую грудь, переливались с веснушками на руках в свете свечи, под которую Дазай издавал звуки скрежета своего черствого представления о любви. -Ты прекратишь уже когда нибудь писать? — Чуя сидел так уже 10 минут, хотелось выбраться их рук: слишком жарко. -Когда я прекращу каждый вечер провожать тебя взглядом, как в последний раз, потому что это правда может быть последний раз и думать о твоём сморщенном носу и хмуром взгляде, когда ты смотришь на меня, -он черкал строфы, исправляя где то, где то дописывая. -Вы любите меня, Дазай? -этот вопрос возник в пустоте комнаты, наполненной треском свечи, шорохом одеял, скрипом сверчков и завываниями Петербурга. Для Дазая любовь означала то же, что и Чуя. Но он не мог признаться в этом даже себе, подавлял эти мысли, так почему же Чуя этим интересуется. Мог кто угодно, но не Чуя. -Вы ответите мне на вопрос, если нет, дайте уйти, — он порывается уйти, но его останавливают чужие перевязанные руки и протягивают листок бумаги, на котором размашистым почерком написано стихотворение. Чуя читает это стихотворение внимательнее всех произведений Дазая. Когда он нарочно искал ошибки в них, даже тогда, его внимание не настолько было приковано к словам, изложенным на листке. Хотя это нечто большее, чем простые слова. -"Чуя, а вы любите меня?"‐ вертелось у него в мыслях, пока тот вчитывался в каждую строчку. Ответа так и не последовало и не последует. Ответил лунный свет, который падал на бархатную кожу, когда Дазай целовал его плечи. Ответил поцелуй Чуи на сомкнутые сухие губы Осаму. Ответила россыпь рыжих волос по подушкам, и чужие руки в каштановых кудрях. Их тела любили друг друга каждой частичкой своего тела. Каждый стук кровати о потертые стены, скрип оконной рамы, треск догоравшего фетиля и каплей воска на канделябре, каждый вскрик и стон говорил о том, что они любят друг друга. Когда Накахара обнимал его за плечи и рвано дышал на ухо, Дазай не верил своему цельному счастью, основе и смыслу своей жизни. Он грелся в этих огненных волосах и острых томных глазах. А поглаживания и поцелуи Чуи уже не рассматривались как часть реальности. Он лежал словно зачарованный этими изгибами тела, движениями, манерой речи, французским акцентом и не мог поверить, что Чуя некартинное изображение. И на следующее утро он никуда не ушёл. И никуда не уйдёт. И они будут вместе работать за одним столом, пока Чуя пишет, а Дазай варит ему кофе, и прижимается сзади, под тихое ворчание и скрип мебели. Под поцелуями ладони и пальцев перо падает на недописанную рукопись. Взгляд Накахары цепляется на ящик в углу стола. В последующем Дазай не обнаружит там несколько клочков бумаги с портретами или зарисовками, но это неважно ведь все это принадлежит Чуе.