Все первые поцелуи

Первый поцелуй случился с ним во сне. Подробностей Кайя не запомнил, с ним осталось скорее ощущение, своей неопределенностью похожее на остаточный ужас после сна о полете, который завершился падением. Потом Кайя неоднократно пытался вернуться в это впечатление, достроить его в воображении, как гравюру, поврежденную водой. Во сне он, кажется, стоял рядом с окном — в одну кучу будто свалили синеву неба, пронзительный солнечный свет, шуршащие, темно-зеленые кроны, и пустили ветер все это перемешивать, как ему заблагорассудится, и все это шуршало и летело, пытаясь втиснуться в слишком маленькую раму. Все остальное было темнотой — и человеком. Кайя помнил себя изнутри, чувства заслоняли все остальное — нетерпение, ожидание, смущение. Так бывает только во сне: Кайя смотрел на происходящее сквозь их мутную поверхность и ничего толком не мог разглядеть. Человека он знал, но не помнил. Чья-то рука взяла его за подбородок, и чей-то голос сказал ему: приоткрой рот. Память Кайи не сохранила тона – была ли это нежная просьба или холодный приказ, он не знал. Его чувства туго переплелись и натянулись, как струна. Он послушался. Ему запрокинули голову. Поцелуй вонзился в его рот, и Кайя проглотил его, как шпагоглотатель — меч. Острие поцелуя достало до самого его паха. Кайя проснулся, задыхаясь так, словно до этого задерживал дыхание. Ткань пижамных штанов была стыдно влажной. Во сне вроде бы происходило что-то еще, но поцелуй все затмил. В отличие от прочих снов, этот запомнился Кайе навсегда.

***

Второй поцелуй он разделил с таким же, как он, рыцарем ордена. Им выпало патрулировать улицы Нижнего Города, и дежурство пришлось на холодную осеннюю ночь из тех, в которые ветер сдувает тепло до самых костей. Они с напарником, перешучиваясь, лишь бы не было слышно, как у обоих стучат зубы, делали круг по темным пустынным улицам, менялись у ворот со следующим нарядом, и шли отогреваться в дежурку, к огню в печурке и кипящему чайнику. В последний заход тепло и усталость совсем ударили Кайе в голову, горячий чай пьянил не хуже подогретого вина со специями и медом. Сначала они с напарником говорили про то, что все рыцари начинают одинаково скучно: тренировки, дежурства, и так по кругу, – потом замолчали. Поленья потрескивали, красноватые отсветы пламени лишь слегка разгоняли темноту. Напарник спросил: «Можно я тебя поцелую?» Кайя не запомнил ни его имени, ни лица, только широкие крестьянские руки, обветрившиеся до трещин, которые тот расковыривал. Кайя сказал: «Можно», согласившись главным образом из любопытства. Сон все еще цвел на задворках его сознания. Они поцеловались, и это было мерзко — слишком близко, слишком лично. Слишком много слюны. Обмирая от брезгливости, Кайя думал о том, что побывало на этом языке, который толкался в его рот так, словно пытался занять в нем все место, вытеснив собственный язык Кайи. Он прекратил поцелуй насильно, кулаком отодвинув от себя напарника. Тот все не хотел его отпускать, присосавшись, как пиявка, а потом облизнулся, как после еды. Кайе захотелось вытереть рот. «Мне не понравилось», — сказал он и вышел в ночь.

***

Все третьи поцелуи принадлежали горничной из отеля старика Гете. Оказалось, она любит целоваться, и Кайя не мог ей отказать — первой девушке, с которой спал на постоянной основе. С его стороны это был скорее галантный жест, благодарность. У нее был по-женски аккуратный рот, она пользовалась полосканиями, следила за гигиеной и всю инициативу отдавала Кайе. Он вежливо терпел. Четвертый поцелуй случился с ним по пьяни — знакомая на одну ночь, разбитная собутыльница пристала к Кайе. Ее компания в тот вечер была ему приятна, они оба достаточно напились, чтобы не рассчитывать на продолжение, и алкогольное марево смягчило Кайю. Поцелуи стали некоей полумерой. Когда его собутыльница заплакала в поцелуй, Кайя долго не мог продолжить, потому что расхихикался. Тогда ему казалось, что ничего смешнее с ним не случалось. Уже сильно позже Кайя узнал, что это были ее последние свободные дни перед свадьбой. Она вышла замуж по расчету и уехала из Мондштадта. Потом Кайя еще целовался по разным причинам с младшей цветочницей, хозяйкой ювелирного магазина, клерком из галантерейного. В какой-то момент он просто перестал считать.

***

Говорят, только бедняк точно, до последней монетки знает, сколько денег у него в кармане. Если это правда — Кайя нищий. Он помнит, сколько стоил обед, а сколько — арендная плата, и сколько он задолжал Лизе до следующего жалованья. Дилюк, сидя в кресле за столом, цедит: — Просто. Возьми. Деньги. Кайя стоит по другую сторону стола, как проситель, заложив руки за спину — привычка, намертво вбитая орденом. Дилюк, хоть и сидя, и глядя снизу вверх, разговаривает с ним с позиции силы. Кайя прикидывает: если так подумать, получается, единственное его богатство — бессчетное количество поцелуев. Которые ему даже не нравятся. Учительницы музыки, прачки и одинокий уличный скрипач в его памяти сливаются в единый невкусный, огромный рот. — Ты меня слушаешь? — Когда Дилюк злится, его глаза опасно светлеют, словно бы раскаляясь. — Ты — воспитанник рода Рагнвиндров и должен жить соответственно! — Ага, ага, — бормочет Кайя, — прикупить пару домов и трижды в сутки принимать по сто грамм жидкого золота. — Некоторые наши вина — дороже! Дилюка сложно по-настоящему разозлить, обычно он долго раскачивается и гаснет, толком не нагревшись. Но Кайе удалось довести его до бешенства. Клен за окном винокурни трясется, как напуганный лакей. За дверью кабинета неестественно тихо: все здание затаило дыхание. — Послушай, — говорит Кайя, стараясь продумывать каждое слово — сначала он отвечал в своей привычной манере, и где они теперь? — Многие рыцари всего добились сами. Джинн… Лиза… — Конечно, сами, — Дилюк встает и упирается кулаками в стол. Он даже не повысил голоса, но каждое его слово падает в тишину комнаты, как заиндевевший булыжник. — У одной дедушка — буквально отец города, у другой семья — каста известных ученых. А ты… Живешь от жалования к жалованию, заканчивает мысленно Кайя и морщится. Благие намерения Дилюка и то, куда они приводят. Кайе не хочется спорить. — Говорю же, все сами… — он не успевает вовремя прикусить язык. У Дилюка белеют губы. Кайе кажется, он слышит, как шипит, испаряясь, его слюна, на шее напрягаются жилы, когда Дилюк цедит: — Ты. Из. Клана. Рагн… Кхех, думает Кайя. Мысль про бедняков и богатство крутится у него в голове. Про него и его бесчисленные сокровища. Он перебивает: — Люк. Можно я тебя поцелую? Дилюк медленно выпрямляется, сбитый с толку. Непонимающе смотрит. Охлопывает карманы, словно поцелуй — конфета, которую надо отдать капризному ребенку. Кайя фыркает. Дилюк, нахмурившись, сначала было протягивает ему руку, потом наклоняется и подставляет щеку: — Можно. Кайя чувствует, как смешок переплавляется в улыбку. Солнечный луч из окна гладит Дилюка по щеке, и Кайя повторяет за ним. Просто повторяет за ним. Профиль Дилюка каменеет. Кайя не знает, что там зарождается под этой маской — отвращение, недоверие, брезгливость? Дилюк пытался дать Кайе понять, что они из одной семьи, а это не так: годы холодного одиночества, растворенные у Кайи в крови, взывают к правде. Рассечение надо производить единым уверенным движением. Кайя берет Дилюка за подбородок и поворачивает лицо к себе. Поцелуй — это всего лишь прикосновение, которому придают слишком много значения. Кайя легонько трогает губами рот Дилюка и слегка отстраняется. У Дилюка глаза сначала закрыты — и когда только успел? – а потом он их открывает. Кайе кажется, он видит перед собой Глаза Бога: радужки алые и почти что горят. Не хватает разве что символа стихии. Кайя думает: что я наделал. Что. Я. Наделал. Дилюк возвращает поцелуй. Его рот горячий, как горн, Кайе кажется, там, где их губы соединяются, происходит какая-то новая реакция: их языки сплетаются, почти сплавляются, затем разъединяются… Поцелуй перетекает в Кайю, раскаленный и безжалостный, пропитывает его, легко проникая в него, так свежая кровь пропитывает снег. У Кайи звенит в ушах. За спиной Дилюка — окно, за которым ветер наматывает солнечные лучи на ветки клена. Кайя выдирается из поцелуя с усилием, далеко откидывая голову назад, ему кажется, он прерывает химическую реакцию соединения. Он дышит, зависнув над порогом изменений в своей жизни. Что делать? Извиниться? — Люк, я… Дилюк берет его за отвороты рубашки и тянет на себя. Ткань трещит, кажется, даже рвется, и тогда Дилюк перехватывает его за плечи, упорно тащит к себе. — Эй. Эй-эй-эй. — Кайя то хватает его за руки, то пытается ухватиться за стол. Бумаги сминаются, прибор для письма и книги падают на пол, сверху с глухим стуком приземляются часы. — Люк… Дилюк проволакивает его по столу, и они плюхаются в кресло, Дилюк снизу, Кайя — на него. — Погоди. – Кайя копошится, пытаясь встать. Ему неудобно. Дилюк молча приводит его в нужное положение: поворачивает, ноги в одну сторону, перекидывает их через подлокотник кресла, обвивает рукой спину — Кайя теперь сидит у него на коленях. — Послушай, — снова пытается Кайя. Дилюк ныряет в поцелуй с головой. Кайе кажется, тот звенит — и поцелуй, но словно бы и сам Кайя. Перед глазами все двоится. «Да что такое?», — думает он почти в отчаянии. Вдруг оказывается, что все его мнимое богатство — фальшивка. Дилюк делает частые перерывы, глубоко дышит, раздувая ноздри. На его лице чередуются страх и жадность. Кайя, в свою очередь, едва успевает сглатывать. Губы давно занемели. За окном ветер смешивает, не взбалтывая, синеву неба, шуршащие листья клена и солнце. Кайя сидит на коленях у Дилюка Рагнвиндра, знакомого незнакомца, вернувшегося домой спустя годы, и между ослепительными вспышками поцелуев думает, что, кажется, только теперь его счет начинается взаправду.