Ужас Фатуи

О чем думает Царица, никто специально не узнавал, но все знали. После смерти Синьоры в воздухе так и витало НАСТРОЕНИЕ, сродни дыханию зимы: престиж Фатуи необходимо было поддержать. За пределами страны их должны были бояться, в самой Снежной — равняться на них и почтительно трепетать перед ними. Поэтому, как только Фатуи явились ко дворцу в полном составе, представительская служба выслала на интервью с ними стажерку — достаточно симпатичненькую и умненькую — с тем расчетом, что, авось, материал она уж как-нибудь соберет, а потом дворцовый шеф-редактор составит статью необходимого тона и подобострастия. — Позвольте задать вам последний вопрос… — девушка подрагивающей рукой заполняла блиц-опрос. Коломбина приглашающе улыбнулась — ее зрение, конечно, отличалось от человеческого, но по совокупности тембра голоса, запаха и того немногого, что она все-таки могла рассмотреть — эта мышка была в ее вкусе. — Как вам кажется, — девушка набрала воздуха в грудь, — кто из Фатуи самый страшный? Коломбина подняла брови: — Смелый вопрос. Девушка вдохнула и перестала дышать. Коломбина постучала пальцем по подбородку. — Чайлд Тарталья, — наконец сухо призналась она. — Надо же! — Девушка оживилась. — Я спрашивала у Сандроне и Арлекино, и они тоже… — ее голос постепенно затих. — Вот видите, какое единодушие царит в наших рядах, — удивительным образом Коломбина потеряла интерес к разговору и отпустила девушку движением руки. Та быстро шмыгнула мимо — запах мыла, кофе с медом и липкого страха. Коломбина теперь смогла бы найти ее где и когда угодно. Если бы захотела. Она ухмыльнулась. Размытые полосы лунного света, нарезавшие коридор на равные отрезки, пахли для нее лимонником. Свет ламп ее раздражал, она шла и гасила их мановением руки. В комнате, на кровати, ее ждала большая круглая коробка, напоминающая шляпную. Коломбина погладила округлый бок и поморщилась — наверняка что-нибудь… розовое. Она понюхала кончики пальцев. Ну, все понятно… Атласный бант зашуршал от прикосновения. Открывшись, коробка исторгла волну ароматов: персики и мед, вишня, что-то яблочное и сладкое, кисловатый запах незнакомого фрукта, нескольких сортов чая. Для Коломбины это было все равно что для любого другого человека, не мигая, смотреть на солнце. Словно удар. На какое-то мгновение она будто ослепла. Ароматы изливались на нее, вились вокруг цветными лентами. Замерев на секунду, она погрузила руку в коробку так осторожно, словно ту наполняла вода. Ее пальцы скользили по чему-то шуршащему, затем – по упругому и гладкому, потом — по чему-то мягкому и слегка липкому. Коломбина задумчиво облизнула пальцы: что-то с орехами? В меду? И вкус у меда какой-то другой… У нее свело щеки, как от голода, хотя она его и не чувствовала. Коломбина поджала губы — она точно знала, от кого эта коробка, сладкая, подлая, словно кто-то шептал, подмигивая, я знаю твою слабость, и при этом услаждал эту слабость, давая Коломбине то, чего она втайне желала, это разнообразие запахов, формы и цвета, вкуса, сплетенных в единый букет. Лучший подарок, будь он от кого-нибудь любящего и внимательного. Если бы… Но он был от Тартальи — она это точно знала. — Вот поэтому, — сказала Коломбина, — я и назвала Чайлда самым страшным из нас. А ты как думаешь? — Кому назвала? — Капитано, явно не собиравшийся таиться, прошел мимо нее и сел спиной к окну — жест вежливости. Луна осветила его силуэт. Теперь Коломбина видела очертания его головы и плеч. Смотреть на Капитано долго ей было неприятно: она знала, что где-то там под фуражкой должно быть лицо, но вместо этого у нее появилось ощущение, словно она оказалась перед зевом бездонной пещеры, не имея понятия, что в ней находится. Оттуда поддувало опасностью и вниманием затаившейся темноты, готовой к броску в любую минуту. Она отвернулась. Коробка для нее переливалась, как драгоценный камень. — Это ты его надоумил? Что-то цитрусовое и свежее, и снова сладость — экстракт цветка-сахарка? Коломбину томили ярость и благодарность, глазурованные нежностью и назревающим желанием отомстить. — Прекрати говорить загадками, — Капитано шевельнулся в кресле, и оно тяжело скрипнуло. — Зачем ты пришел? — Коломбина ответила вопросом на вопрос: она всегда играла по своим правилам. Ну, почти всегда. Капитано тяжело вздохнул: — Я оставил документы у тебя на столе в прихожей. — В гостиной, — дотошно поправила его Коломбина, шурша ленточкой. Капитано снова вздохнул. — Так вот, — Коломбина продолжила так, словно это он ее прервал посреди разговора, — какая-то девочка из этих, — она махнула рукой, не желая напрягаться и вспоминать, — спросила меня, кто из нас самый страшный. Она запустила руку в коробку и наугад выбрала что-то достаточно плотное, но поддающееся прикосновению, с легким пушком на поверхности, и откусила. Персик, чуть завялившийся, не слишком сочный, но такой сладкий, каких она словно бы никогда не ела. Удовольствие и ненависть смешались в ней воедино. — Продолжай, — голос Капитано был холодным и тяжелым, как гранитная плита. Коломбина легко от него отмахнулась. — Тарталья сделал мне подарок. Капитано не шевелился, и Коломбине пришлось пояснить: — Лучший подарок в моей жизни. Она задумчиво откусила от персика. — Вот я иногда думаю — совершенно простой же парнишка. Любитель подраться, это само собой, обаятельный, этого не отнять, агрессивный… Кресло опять скрипнуло, хотя Капитано, казалось, не шевелился. «Ничего необычного в общем», — решила про себя Коломбина. — А потом он делает мне такой подарок. Она завернула косточку от персика в ленту и снова запустила руку в коробку: — Мне не нравятся вещи, которых я не могу понять. — Он не вещь, — этот голос давил и пригибал к земле. — Существо, — легко поправилась Коломбина. Мало что способно было вывести Капитано из равновесия, и Коломбине было приятно, что не она одна оказалась в этот вечер в таком раздрае. — Я вот думаю… Капитано встал с кресла и в один шаг подошел к ней — она видела каждую составляющую этого движения, но оно вышло таким быстрым, слитным и гладким, как стремительный и плавный накат волны на берег, — что Коломбина не успела даже вздохнуть, не то что как-то отреагировать. Капитано наклонился — зев пещеры оказался перед ней, цепочки на фуражке холодно звякнули. — Уверен, ты мечтаешь о следующем подарке и думаешь о том, как тебе хотелось бы его получить. Коломбина снисходительно хмыкнула. Она слышала, как растревоженно гудит темнота на грани слуха — так злятся камни и ледники. — С документами разберемся завтра. — Она решила проявить великодушие. Капитано помедлил, выпрямился и вышел, тяжело ступая. Дверь захлопнулась. Коломбина, щурясь, мысленно ласково рассматривала свой милый страх, Чайлда Тарталью: прогретая вода, гроза, бродящая у горизонта, запах веснушек… «Каков шельмец», — подумала она, обнажив зубы в молчаливой усмешке.

***

Девушка кралась по темному коридору. Она опросила всех Фатуи, на которых решилась. Здравый смысл подсказывал ей, что ее послали, потому что ей и терять-то нечего — ну, стажерка, ну что возьмешь с нее. Воображаемый голос шеф-редактора звучал крайне убедительно. Но страх шептал: скажи спасибо, что выжила. Поэтому, когда из-за поворота на нее бесшумно вышел Капитано, она шарахнулась к окну и задержала дыхание. Капитано повернул голову. Вместо лица у него была тьма, непроглядная, но при этом непонятным образом влекущая, как в детстве — темнота под кроватью, обитель монстров, которые только и ждут, чтобы схватить тебя за пятку и утащить, просто почему-то откладывают это. Девушка захлопала ресницами, надеясь сморгнуть это ощущение. — Я слушаю, — сказал Капитано, явно предположив, что у нее есть к нему какое-то дело, раз уж она осталась. Все мысли в ее голове исчезли. Темнота под фуражкой притягивала ее. — Скажите, кого из Фатуи вы боитесь больше всего?.. — она сначала даже не поняла, что спросила. Губы не слушались, онемев, как на морозе. Капитано наконец-то отвернулся от нее и уставился куда-то то ли в окно, то ли в стену, и она выдохнула — сердце бешено колотилось. — Никого не боюсь. Ей показалось, что в его голосе звучит недоумение. Он внезапно осекся и наклонил голову к плечу, словно бы к чему-то прислушиваясь. Она прислушалась тоже, но ничего не услышала. Внезапно он глухо отрезал: — Тарталью. Чайлда. Вот кого. Он повернул голову, и на девушку снова глянула тьма, но какая-то обессилевшая, утратившая свою завораживающую мощь. — Ах, вы не первый… — она хотела продолжить, но не смогла. Страх ушел, от слабости у нее задрожали коленки. Капитано глухо вздохнул. — Я провожу вас. Коломбина все погасила… Она же? Он кивнул на светильники. Девушка молча кивнула. Говорить она опасалась, уверенная, что голос ей изменит. — Идемте, доведу вас до моей комнаты. Дальше сами доберетесь. Он обошел ее и пошел впереди: высокий, почти задевающий макушкой потолок, широкоплечий. Светлый плащ то бледно вспыхивал в лунных лучах, то погружался в тень, когда Капитано переходил от одного окна к другому. Коридор за очередным поворотом оказался освещен. Капитано встал у второй двери слева и повернулся к ней. Вместо лица у него по-прежнему была темнота. — Ступайте, — сказал он и указал ей направление. Она поклонилась и сделала вид, что уходит. Журналистика была ее призванием, и любопытство очнулось раньше нее самой. Улучив момент, она заглянула за дверь, которую открыл Капитано. Там его ждал ужас Фатуи, Чайлд Тарталья. Свет широко, солнечно льнул к нему, облизывая яркие рыжие волосы, отражаясь в глазах, целуя кожу. Чайлд ясно улыбнулся Капитано; дверь захлопнулась. Позже вечером шеф-редактор, человек с лицом тысячи бессонных ночей, писал, бормоча себе под нос: «… Великие воины, отобранные лично Царицей, ни разу в жизни не испытывали страха, только лишь трепет перед ее величеством государыней…» — Или лучше «только лишь почтительный трепет»? А? Тебя же спрашиваю! Девушка таращилась на него совершенно бессмысленно, и шеф-редактор с досадой махнул на нее рукой — стажерка, что с нее возьмешь? — и вернулся к правкам и бормотанию. Она бессмысленно смотрела на него, обретя не понимание, а разве что ощущение понимания того, почему Чайлда Тарталью стоит опасаться.

***

Коломбина, укладываясь спать, поставила коробку рядом с кроватью, рассчитывая поутру первым делом открыть ее и вдохнуть немножко счастья. Она еще раз проверила, насколько хорошо закрыла крышку — ей не хотелось, чтобы запахи выветрились слишком рано, — и закрыла глаза. То, что Тарталья прошел Бездну, ни для кого из Фатуи не было секретом. Коломбина улыбнулась. Тарталья, прошедший Бездну (не важно какую, бездну страха, бездну боли, бездну одиночества), для нее был сродни Капитано — один вышел из тьмы, другой постоянно носил ее с собой. Что-то в этом было. Не додумав мысль, она заснула. Ей снилось, как к ней приближается тьма под фуражкой Капитано, все ближе и ближе, и, когда кроме нее ничего не остается, разворачивается кобальтовым крылом, воздушным ночным небом, усыпанным звездами. И в сердцевине этой ночи парит, смеясь, Чайлд Тарталья, обнаженный и светящийся, и ночь лелеет его, мерцая звездами, свою единственную луну.