Быть богом? Легко!

Сначала ему было больно, потом — нет. Дилюк моргнул и предположил, что умер: он парил в воздухе, и небо возвышалось над ним перламутровым куполом. Он тут же вспомнил все рассказы о том, как, умирая, люди возносятся в объятия Барбатоса. Вероятно, это ждало и его. Наконец-то он встретится с отцом по ту сторону смерти… Дилюка кольнуло сожаление — он не мог сказать, что завершил все дела на земле. Небо пронзили золотые лучи, и под пение ветра перед Дилюком предстал Барбатос. Белые крылья упруго реяли, ловя потоки воздуха, лица было практически не разглядеть из-за сияния. Вот оно, последнее избавление. Дилюк попытался преисполниться должного смирения — и не смог. — И кто у нас тут? — спросил Барбатос задорным мальчишеским голосом и, вырвавшись из кокона света, повис перед Дилюком. Если бы мог, Дилюк бы заморгал: берет, растрепанная челка, легкий короткий плащ, на ногах — стоптанные ботинки… Барбатос напоминал то ли путешественника из гильдии искателей приключений, то ли бродячего барда. — Боже, — начал Дилюк. Юное симпатичное лицо Барбатоса исказил ужас. — Рагнвиндр?! — вскричал он. — Наследник Крепуса-винодела? Единоличный владелец «Рассвета»?! — Н-ну да, — обескураженно ответил Дилюк. — Господи, — снова попытался он, — мой отец… — Надеюсь, завел на стороне еще детей? — с надеждой спросил Барбатос. — Отец бы никогда, — твердо ответил Дилюк. Барбатос сложил руки на груди. — Дитя мое, — сказал он строго. — Тебе туда рано, — и он ткнул большим пальцем куда-то за спину в клубящиеся облака, похожие на отару растерянных беленьких овец. — Мондштадт не должен потерять владельца лучшей винокурни! — Но, Господи, — Дилюк растерялся. — Я же… Я же умер. Как же вот это все про божественное откровение? «И Барбатос, взявши меня за руку, отворит предо мною врата истинной свободы…» — Ох, вот это — сколько угодно, — сделав сальто в воздухе, Барбатос рассмеялся. — Сейчас все будет. Дилюк был уверен, что рук у него больше нет, но Барбатос схватил его именно за них, все золото вокруг них выцвело, небо сгустилось в пол, потолок и стены. На этом полу, под этим потолком, стояли столы, за столами сидела какая-то смутно знакомая публика. Сдержанный шум разговоров окружил Дилюка, и он сделал шаг назад. — Смотри, куда прешь, — рявкнул на него какой-то зверского вида мужик, едва не врезавшись в Дилюка, в его кружке плеснуло. Запахло молодым сидром. Сплюнув, мужик вразвалочку направился к дальнему столу. — Бармен, — крикнул Барбатос, и его летучий голос легко перекрыл шум таверны. — Вашего лучшего! Мы празднуем! Он повернулся к Дилюку. Глаза его сияли, как болотные огни, по губам бродила улыбка. — Ну, с днем рождения, дорогой. С новой жизнью, с новой свободой, — сказал Барбатос и, встав на цыпочки, звучно засосал Дилюка таким пошлым и развратным поцелуем, каких у Дилюка не случалось.

***

Дилюк пришел в себя, как от удара. Он задыхался, все тело болело, но, несмотря на боль, у него было ощущение, что очнулся он — от ужаса. Что это был за ужас, память, не выдержав напряжения, от него скрыла. — Ну, — чуть позже сказал целитель своему помощнику, — удивительно, как он только выжил после такого ранения. — Не иначе — с благословения Барбатоса, — с подобающей почтительностью отозвался помощник. Они оба благоговейно сложили руки в знаке смирения.