Еще одно фото

Закон охоты. Никогда не иди на шум. Иди туда, где тихо.

***

      Продавщица посмотрела на бутылку темного нефильтрованного, мазнула оценивающим взглядом по угрюмому подростку в большой, явно отцовской куртке и устало сложила руки. — Паспорт-то есть?       Охотник задумался. Белые толстые руки продавщицы были похожи на бледных задохнувшихся рыбин. — Сколько годиков-то?       Сколько ему лет Охотник не помнил. Глотнуть пива хотелось, а спорить — нет. — Тогда не надо.       Продавщица отставила бутылку, довольная своей маленькой победой. — Пакет?       Без пива на ленте остались только пачка печенья, кухонный нож и моток хозяйственной бечевки. — Не надо. — Уверен? Сейчас же порешат тебя, будет хоть в чем кишки на помойку вынести. Возьми пакет.       Утробный голос безбожно картавил. Охотник заглянул в закатившиеся глаза продавщицы и потянул "занозу" — мягко и осторожно, как пинцетом. — Жалостливый ты стал, — сказал голос. — Не к добру. Не убейся там. А то получится, я зря пыхтел. — Не убьюсь.       Заноза выскользнула, поколебалась немного в ладони и растаяла, непривязанная ни к одному из миров. Продавщица моргнула и не поняла, о чем таком задумалась, что упустила момент, когда хмурый парень ушел. Хорошо, хоть деньги оставил на пластиковом блюдце.       На улице осенний ветер хлестнул Охотника по щекам. Желтые листья, прибитые дождем, липли к асфальту. Пахло сыростью. Сумерки раззявили пасть, готовясь проглотить город целиком, как удав. Редкие прохожие смотрели под ноги, и Охотник проскальзывал мимо темным пятном на периферии зрения. Панельные облезлые многоэтажки подслеповато смотрели на мир квадратными окнами. Мокрыми они казались насколько беспросветно удручающими, будто в каждой квартире должно было висеть на люстре по покойнику.       Охотник отвернул рукав куртки и постучал по круглому циферблату наручных часов. Стрелки дрогнули, завертелись и замерли — большая стрелка на двенадцати, маленькая — на восьми. С ветки дерева сорвалась большая холодная капля, упала на циферблат. Стрелки дрогнули, но остались на месте. Вторая капля угодила Охотнику за шиворот.       Единственная сухая скамейка во дворе стояла под навесом детской беседки в виде одинокого мухомора. Песочница рядом превратилась в лужу. Охотник устроился, поглубже затолкав ноги под скамейку, сгорбился, уперся обеими руками в гнилые доски и закрыл глаза.       Первым, как обычно, проступил плач. Тонкая, пронзительная нота, и слышать ее было все равно, что колоть себе пальцы иглой. Детский плач, безмолвный плач, рыдания одиночества, вопли преданного сердца: дома, окружившие двор, источали их бесконечным ручьем, и Охотник слышал, потому что раненую добычу всегда выдает плач.       А потом нахлынули имена. Каждый из стенавших тянул свое имя и звал на помощь. К этому надо было привыкнуть. Заставить себя оставаться глухим к чужим просьбам. У Охотника обычно уходило на это пару минут. После погружение шло легче — как падать с головой в пучину: слой за слоем, все ниже и ниже. Через чужие разговоры, ссоры, угрозы, надежды, молитвы — к самому потаенному, к самой сути, к червю, закопавшемуся в глубине, укрытому сотней слоев, прячущему свой след.       …Скрип…       Медленный, маслянистый звук, расползающийся по телу дрожью. Приоткрытая дверь.       …Цокот…       Мелкие паучьи коготки, стучащие по полу.       …Шелест…       Желтые обои, отслаивающиеся от стен. Медленно осыпающаяся годами сырая штукатурка c потолка. Позвякивание мутных, убеленных пылью подвесок на старой люстре. Свист сквозняка в рассохшихся рамах. Запах. Если долетел запах — значит след верный. Гниль. Сладковатый трупный запах из приоткрытой двери.       Цок. Цок. Цок. Цок. Цок. — Давно ждешь?       Охотник досчитал про себя до пяти — потому что соблюдал равновесие — и открыл глаза. После погружения он всегда казался сам себе полуослепшим, полуоглохшим.       Светлые волосы, которые не смог растрепать даже порывистый ветер, модный по фигуре бежевый плащ, яркие глаза и черные сапоги на высоких острых каблуках. Красивая оболочка. Блондинка подняла зонт повыше и, не дождавшись ответа, уточнила: — Слава? — Да. Нет, только пришел.       Часы показывали девять. Охотник поднялся со скамьи, встал рядом с девушкой на дорожке, но и тогда не сравнялся с ней в росте. Каблуки победили. Нож в кармане кольнул бедро через подкладку куртки. — Я вам писал. — Ага. Слав… А у тебя деньги-то есть?       Охотник запустил руку в карман. Первой под пальцы попала зажигалка, потом рукоять ножа. Третьим был мокрый осенний лист, который раньше лежал на земле возле скамейки. Охотник достал его и протянул блондинке. Что увидеть — он оставил на ее выбор: пачку банкнот или платиновую кредитку. Тревожные морщины на лбу девушки разгладились. — С родоками не поладил? Ну ладно, Славик… Пошли квартиру смотреть.       Охотник кивнул и на фамильярность не обиделся. Не-видящим всегда казалось, что ему лет семнадцать. Зрячие видели уже его след. И хотя редко понимали, в чем дело, чувствовали подвох и давать оценку с плеча, не глядя, опасались. — Надолго снимаешь? — Полгода, наверно, давайте. А там как пойдет.       В кармане бежевого плаща позвякивали ключи.       Цок. Цок. Цок. Цок. — А вы первый раз сдаете? — Ага. Бабка умерла. Двушка простаивает. Дорого за нее, конечно, не возьмёшь, но хоть какие-то деньги. — От бабки-то тебе прока не было. Старую жрать…       Цок. Цок. — Сюда, — рассеянно позвала блондинка.       Слова, сказанные ИзНутра прошли мимо ее ушей, но отдались в сердце смутной тревогой. — Ты один будешь жить?       Домофон пискнул. Подъезд обдал Охотника мусорным теплым, застоявшимся запахом. Середина кнопки лифта была сожжена сигаретой. В самом лифте пахло мочой. — Обещали ремонт, — сказала блондинка, — никак управляющая не возьмется. Еще в том году обещали.       Охотник кивнул. Его спутница этого не увидела, но почувствовала спиной волну одобрения. Ее плечи дрогнули, лопатки облегченно разошлись. — Третий этаж.       Дверь, оббитую дерматином, Охотник увидел сразу, как и черные трещины, расползающиеся по унылой, болотного цвета стене подъезда. Корень каждой из трещин скрывался под наличником двери. — Ну заходи. Будь как дома, так сказать.       Щелкнул замок. Охотник шагнул за порог, остановился, вслушиваясь и принюхиваясь.       Сильва говорил, из разных дверей пахнет по-разному. Иногда даже приятно — ромашками или чаем. Но Охотник всегда чувствовал только гниль.       Дамская сумочка упала на трюмо. Ловкие как пауки пальцы с блестящими лакированными ногтями полезли внутрь. — Два депозита и оплата за первый месяц. Договор…       Охотник шагнул вперед беззвучно — даже старый обшарпанный паркет не скрипнул. Но приживальник почуял опасность. Блондинка подняла голову и, не разогнувшись до конца, замерла, словно прислушиваясь. Охотник ударил ее в спину ножом сверху вниз, всаживая лезвие как можно глубже. Рванул мимоходом в стороны, расшатывая в ране. Кровь побежала по бежевому плащу. Блондинка упала на колени с криком, навалилась грудью на лакированное трюмо, засучила ногами. Хрипло задышала, глаза у нее полезли из орбит.       Приживальники как глисты, жрут изнутри. Красивая оболочка — но пустая.       Охотник ухватился за рукоять ножа и рывком вырвал. Ему захотелось проверить. — Не надо, — хрипела блондинка. Она отползала по коридору, оставляя за собой кровавую полосу, цепляясь за стены. — Не… надо… Помо… помогите!       Запах свежей молодой крови смешался с запахом старой, застоявшейся гнили. Квартира будто ожила.       Не торопясь и не медля, Охотник бросил на пол клубок бечёвки, небрежно разматывая, отхватил окровавленным ножом кусок длинной с руку и завязал — одним концом на дверной ручке, посадил крупный узел посередине и второй конец пропустил через ушко ключа, завязал и оставил его в замочной скважине. Так он мог быть уверен, что никто из не-видящих не сможет отпереть дверь и вломиться без спроса, если крик долетел до чужих ушей.       А потом широким, уверенным шагом прошел по кровавому следу, склонился над едва трепыхающейся с розовой пеной на губах добычей, схватил за волосы, задирая голову, обнажая белое, беззащитное горло и одним скупым движением перерезал его. Жестко и глубоко, с оттяжкой.       Добыча выгнулась, захрипела, глаза у нее закатились. Но приживальник не хотел подыхать. И тело наконец принадлежало только ему.       Труп дернулся, подобрался, собирая конечности, позвоночник хрустнул, складываясь пополам. Собственными руками труп схватил себя за полуотрезанную голову, рванул из стороны в сторону, повернул шею несколько раз, словно свинчивая болт, и дернул снова, пока не оторвал вовсе.       Охотник наблюдал, отступив на два шага. Когда голова покатилась ему под ноги, брезгливо оттолкнул носком ботинка. И правда пакет стоило взять.       Тень встала над искорёженным трупом.       Цок, цок, цок.       Охотник ждал — загнанный в угол зверь опаснее всего. Приживальник был слаб. Он совсем недавно заполучил новую грибницу. Его сущность даже еще не сформировалась до конца. Он мог играть мертвым телом, как марионеткой, но больше оно ни на что не годилось и соков не давало. — Пора тебе подыскать новое жилище, или сдохнешь, — сказал Охотник. Сказал ИзНутра, и тень его поняла: зарябила и ринулась к единственному живому, оставшемуся в квартире.       От бабки к внучке, от внучки к Жучке… Охотник усмехнулся своим мыслям.       Силок захлопнулся за секунду до того, как липкие щупальца дотянулись до горла — вонзил зубищи, сжал, раздирая сущность приживальника, отплевывая ошметки, затянул в себя и запер.       И вот тогда Охотник почувствовал усталость. Руки у него задрожали и сердцебиение участилось.       Осторожно, стараясь лишний раз не касаться кожей, Охотник снял с шеи силок, который любой не-видящий назвал бы дешевым амулетом, один из тех, что суют на сдачу, и спустил бешено кружащийся сгусток тьмы из него в нож.       Приживальник заметался на лезвии, прошелся по кромке и затаился в рукояти. Обычный кухонный нож, который теперь будет бить только насмерть. Искать слабое место и неважно, куда его направит держащая рука — любой удар станет смертельным, потому что запертое в нем существо будет разозлено, доведено до исступления пустотой и голодом.       Потом скажут — нож проклят. Любой взявший его в руки — сходит с ума и убивает. Охотник представил заголовки газет и усмехнулся. В другой раз, будь это обычное задание, он закопал бы нож или утопил бы. Но не сейчас. Слишком много усилий — слишком велика вероятность, что самому пригодится.       Дверь сочилась сквозняком. Охотник спихнул за нее труп, потом закинул оторванную голову. Тьма благодарно сожрала мясо, сыто рыгнула и отступила. И тогда Охотник разбил зеркало.