Кое-что важное

В комнате тускло горела лампа. Он снова накинул на нее большой шелковый платок, оставшийся в наследство вместе с другим старым хламом, чтобы яркий свет не слепил в темноте. За окном огни мегаполиса и не думали засыпать. Мерный городской шум периодически разрывали раздражающие мотоциклисты или сигналки спецслужб. Электронные часы тускло моргали 03:10. Значения не имело — уснуть не получалось уже две ночи подряд. Парень нервно мерил шагами комнату, периодически хватаясь за телефон. Сил сидеть за столом больше не было. Ни физических, ни моральных. Впрочем, движение тоже не отвлекало. Внутри зрело что-то готовое вот-вот взорваться, но долгожданного всплеска не было. Он метался, как раненый. То записывал высосанные из пальца строчки и стирал их практически сразу, то до боли выстукивал пальцами, высчитывая ритм своих старых катренов, то пытался нагуглить потерянную рифму. От последнего становилось особенно тошно. Должно быть, ощущения были схожи с тем, что чувствует безумный ученый, однажды уже собравший летательный аппарат, но утративший чертежи. С ломкой законченного наркомана, не имеющего возможность получить очередную дозу. Захлебываясь в этих эмоциях, хотелось скулить. Поэт опустился на пол рядом с диваном, откидываясь на него и зарываясь пальцами в короткие волосы. Мысли роились назойливыми плодовыми мушками, не переплетаясь и не складываясь в предложения. Просто разбиваясь цветными кругами перед глазами. Впервые в жизни вырвавшись из бесконечного ада, он больше не мог писать. Перечитав еще раз получившийся текст, он откинул телефон в сторону, зло ударяя открытой ладонью по пушистому ворсу ковра. Просто перетерпеть. Это закончится до следующего приступа через несколько месяцев. И его просто перетерпеть снова. *** — Переборщила, — Лина аккуратно бросила небрежно исписанные тетрадные листы на стол, удобнее устроилась в кресле, сочувственно наблюдая за реакцией собеседницы. Расстроилась. — В смысле? — В смысле драмы многовато, Вась. Люди так не страдают, — «не из-за этого» вовремя застряло в горле. — Это вообще-то автопортрет, — Василиса обиженно поджала губы, заерзала, будто сидеть здесь стало вдруг некомфортно, но быстро перегорела, — забей, это все просто терапевтическая рефлексия и графомания. Кофе будешь? Вопрос, как обычно, риторический. Через несколько минут на кухне уже шипела старая позолоченная турка с отколотым носиком. Одна из немногих бытовых вещей из прошлой жизни, перекочевавших в иммиграцию. Лина, тихо вздохнув, пересела на кровать и мысленно выдала себе два подзатыльника. Один — за тупую формулировку критики. Которой, кстати, не спрашивали. Второй — за забывчивость. С началом их жизни здесь Васька совсем перестала приходить к ней по утрам в исступленном предвкушении прочитать то, что написалось за ночь. Потянуло пряными горьковатыми нотами. Где-то на антресоли у них пылилась маленькая кофемашина — подарок родителей Васи на рождество. Две кнопки, две минуты. Но она упорно стояла у плиты, потом эту плиту мыла, пила слишком крепкое терпкое темное кофе. Нет, Лина однозначно предпочитала мерзоватый растворимый Нескафе. Но Вася ворчала, обнимая большую кружку ладонями, что та ничего не понимает в поэзии. Лина сама привезла ей с Кавказа с восхождения на Эльбрус блестящую медную турку на первую годовщину — но не понимала действительно ничего. В августе начинало заметно раньше темнеть. За окном белели заснеженные верхушки альпийских уступов. В вечернем полумраке через панорамные окна светились низко, как на ладони звезды и тонкие нити созвездий. Васька смешно махала им в небо рукой каждый раз, когда они выбирались на ночную прогулку. На кухне что-то щелкнуло несколько раз. Василиса зашла в комнату с большим деревянным подносом, закрыла дверь ногой, умудрилась элегантно задеть бедром выключатель. Мягкий оранжевый свет разлился по комнате. Лина тепло улыбнулась, наблюдая за этой картиной. Осталось жонглировать сахарницей и чайными ложками. Девушка села рядом. Резинка, стягивающая волнистые рыжие волосы, совсем растянулась добавляя еще больше уютной домашней небрежности. Васька с возрастом совсем не менялась. Такая же легкая, наивная, удивительно красивая — только взгляд стал другим. Будто она обменялась им с человеком с такими же серыми — цвета мокрого после ливня асфальта — глазами. Только прожившим уже очень долгую жизнь. Кофе выпили молча. Из окна тянуло свежестью. Стрекотали цикады. На горе то и дело загорались и гасли небольшие желтые фонари. Должно быть, домики пастухов маяками освещали каменный океан. В этом белом шуме Лина замирала. Внутри росло что-то очень большое и плотное, заполняя собой пустоту. Девушка вздрогнула, когда Васька мягко забрала кружку из ее рук, поставила посуду на стол. И как-то судорожно смяла льняную ткань футболки чуть выше солнечного сплетения, оставляя россыпь крошечных заломов и складок. — У меня вот здесь как будто украли что-то… важное. Девушка задержала дыхание, боясь спугнуть такое эмоциональное откровение. Василиса отрывисто выдохнула, подбирая слова. — Оно болело, но и болеть могло ведь потому что живое было, а теперь, — в голосе отчетливо проступили слезы, — а теперь… — Не болит? — Лина попыталась помочь, чтобы Вася успела справиться, но, кажется, сделала только хуже, подсказав заведомо ложный ответ. — А теперь этого просто нет. Васин голос прозвучал настолько отчаянно, потеряно и обреченно, что по позвоночнику проползли медленные, крупные и очень ощутимые мурашки. Захотелось встряхнуться. Сбросить с себя это жутковатое ощущение, как будто у нее кто-то умер. Как будто она сама давно умерла и только сейчас решилась в этом признаться. — Ты чего, Вась? Ты брось это. Все у тебя там есть, просто, не может же у здорового человека все время здесь, — Лина осторожно накрыла почти сведенный судорогой кулак своей ладонью, — нарывать. Василису от этой фразы мелко перетряхнуло. Лина притянула ее за плечи, обнимая. Стараясь заполнить ее воспаленную пустоту хотя бы чем-нибудь от себя. Сеансы умных советов и психологии сейчас были бы совсем-совсем лишними. Они обе понимали, что Васька не просто хочет, чтобы оно болело. Она с зависимостью мазохиста отчаянно в этом нуждается. Лина погладила девушку по голове, пытаясь вложить в этот жест как можно больше тепла. Такого, какое может получить ребенок от родителя в минуты абсолютной тревоги. — Закурить хочешь? Васька курить не любила. Ворчала все время, что мятные отдушки Лининых тонких сигар не сделают рак легких приятнее. Но сейчас это предложение показалось единственным правильным. Лучше, чем отвлекать, не давая прожить. Лучше, чем уговаривать, что все будет хорошо. Потому что обе они понимали, ничего хорошего в этом маленьком Васькином горе уже не случится. Вместо ответа девушка отстранилась, как-то слишком серьезно заглядывая Лине в глаза. Широкие зрачки вытеснили всю радужку, делая взгляд пугающе темным. Лина вздрогнула. Последний раз легкая и смешливая Васька смотрела так тяжело, когда после очередного взрыва новостей в телеграм-каналах, они приняли решение уезжать в никуда. Без вещей, без денег, без билетов назад. Оставляя квартиру, друзей, семьи, работу, планы на будущее. Тогда Лина впервые увидела, что «почернел от горя» — это не просто крылатое выражение. Тогда Василиса в последний раз на ее памяти не спала всю ночь, размашисто записывая строчки, задыхаясь от собственных эмоций. Потом случилась иммиграция. Они прилетели в Словению, сняли за копейки старый домик на склоне вдали от цивилизации, организовали интернет для дистанционной работы. И погрузились друг в друга. Разговаривали на кухне, делились самыми важными мыслями, целовались и слушали психологические подкасты, медитировали, практиковали телесные практики, чтобы снова почувствовать под ногами упругую почву. Вечерами гуляли по извилистым горным тропам, утопающим в зелени. Лина купалась в обжигающем ледяном ручье, водопадом спадавшем с уступов. Вася собирала полевые цветы и щебетала, что ближе к осени они обязательно поднимутся за эдельвейсами. Постепенно ощущение, что мир вокруг полыхает сужающимся кольцом, а крыша над головой вот-вот обрушится отпускало. — У меня ломка, — Василиса выдыхает это так, будто сознается в каком-то ужасном преступлении, и Лина сжимает ее плечо, пытаясь поддержать, хотя совсем не знает, что все это означает, — и я думаю… Я не могу писать, потому что мы здесь? Потому что все хорошо? Лина ничего не понимает в поэзии, но понимает, что это не вопрос. Инсайт. И Васька очень хочет, чтобы Лина сказала, что это все глупость, сказала не выдумывать, небрежно махнула рукой. Ей страшно. И Лина прекрасно ее понимает, потому что сама с этой мыслью вряд ли смогла бы жить. — Я могу тебе как-то помочь? *** Пять лет назад — спустя всего пару свиданий, они договорились разговаривать максимально прозрачно. Разговаривать что бы ни произошло. Озвучивать даже самые неприятные моменты до того, как они накопятся. Лина не была соулмейтом для Васи. И начало их отношений стало для нее самой болезненной трансформацией в жизни. Девушки познакомились на пикнике студсовета. Лина организовывала площадку, решала мелкие вопросы и просто пыталась хорошо провести последний летний день со ставшим за четыре года родным коллективом. Знойное солнце размывало воздух, заставляя рябить горизонт. Жужжание насекомых, шелест уже подернувшейся позолотой листвы, тихий плеск зацветшего озера. Васька в длинном льняном платье, с россыпью бисерных браслетов на тонких запястьях, распущенными медными волосами и в небрежном венке из вереска и полыни сама была воплощением лета. Теплого ветра, запутавшегося в кронах, прозрачных тягучих капель смолы, звездной прохлады вечернего августа. Она подошла первая, держа в руках жестяную миску полную сочной оранжевой алычи. Легко уселась на коленки на землю, заставляя сердце пропустить пару ударов. Лина никогда не была романтичной. Но пообщавшись с Василисой там и несколько дней спустя, решила, что если ради этой девушки ей придется выйти из Темы — она закроет эту дверь, не задумываясь. Пришлось. *** — Я могу тебе как-то помочь? Не формальный вопрос, навязанный новой модой на осознанность и экологичность. Не штатное участие и сопереживание. Лина действительно не знает, что делать. И ей важно услышать ответ. Даже если это будет «никак». Лучше бы это было «никак». — Можешь сделать мне больно? — Василиса смотрит открыто. Просит ровно, словно эта фраза дается ей легче, чем все, сказанное за сегодняшний вечер. А у Лины сводит мышцы по всему телу как от удара по ребрам. — Нет. — Бей или беги. Мозг, едва успевая обработать слова, выдает защитную реакцию. Резко и жестко. Практически грубо, если бы не язык тела. И Лина благодарна Васе за то, что та считывает его практически моментально и находит в себе силы не отшатнуться. Звенящая пауза заставляет все тело напрячься, словно в ожидании опасности. В деревянном домике высоко в горах по ночам никогда не бывало тихо. Щелкали оконные рамы, шелестели от сквозняков занавески, поскрипывали половицы и тихонько что-то скребется на чердаке. Первые несколько месяцев Васька почти каждую ночь, уже лежа в постели, выдумывала для подрывающейся на шорохи Лины, сказки про то, что это бегают маленькие домашние духи Серваны. А сейчас только что-то далекое и морское шумит в ушах. — Если это не сделает тебе слишком… сложно — пожалуйста. Если боль — это то, что дает мне эмоцию для них, может быть сработает и такая? Если нет., — девушка прерывается вдохом, запрокинув голову и часто моргая. И Лина молчит минуту. Теряется. Слепо шарится, пытаясь нащупать давно выставленные, но за секунду исчезнувшие в темноте ориентиры. Мысли сплетаются, отдаваясь в висках тупой ноющей болью. Василиса до дрожи органична с книгой и чашкой кофе в свете керосиновой лампы, с вязаным белым пледом туманным рассветом, среди ряби полевых цветов в мокром насквозь сарафане во время грозы. Органична настолько же, насколько чужеродна в Теме. Лина не знает, что говорить. Вбитые за несколько лет практики шаблоны сгорают, оставляя ее разгребать в этом тлеющем пепле хоть что-нибудь подходящее. Говорить о терпении и осознанности, проговаривать позы и правила, даже придумывать стоп-слово и раскрывать табу она с Василисой не будет. Это — «боевая одежда пожарного» для тех, кто решился играть с огнем. А Ваське — оголенному проводу — делать здесь нечего. И Лина не готова самолично рушить барьер. Даже ценой того, что придется позволить им обеим сильно обжечься. Лина встряхивает головой и с силой растирает лицо руками. — Ты остановишь меня в любую секунду. Я буду реагировать на «нет» в любой формулировке, интонации и контексте. Я остановлюсь сама, если мне покажется, что так нужно. Разденешься? Василиса, кажется, не сразу обрабатывает информацию, но когда до нее все же доходит, она торопливо подрывается с кровати. Но быстро замирает посреди комнаты, словно забывая о том, что должна была сделать. — Ты могла бы выйти на десять минут пожалуйста? Лина без лишних вопросов забирает чашки и выходит за дверь. *** В комнате очень темно. Лина не видит даже силуэтов дальше вытянутой руки, перед глазами все расплывается желтоватыми полукругами. Она останавливается на пороге, жмурится, позволяя глазам привыкнуть. Шторы задернуты практически полностью. Старые деревянные жалюзи закрыты. Через небольшие щели сочится холодный ночной свет, очень рассеянно обволакивая пространство. Сумрак сгустками жмется в углах. Василиса стоит, облокотившись на стол — спиной к Лине, лицом к окну. Волосы распущены, они спадают на спину, некоторые локоны закрывают лицо. Бледный силуэт отсвечивает голубым. Кажется, что свечение льется прямо из-под кожи тонкими нитями. Худые плечи равномерно вздымаются. Очень хрупко. И Лина до боли впивается ногтями в ладони. Нельзя. Нельзя было соглашаться. Это вообще не про них. Нельзя, но сейчас уже поздно. Девушка подходит ближе. Подушечками пальцев невесомо касается тонких ключиц, ведет ниже, замирая на пояснице. Опускает ладонь. Василиса даже не вздрагивает. Лина аккуратно и медленно наматывает на руку ремень, чтобы не оставить захлестов. И дышит. Делает глубокий вдох на счет, медленно выдыхает. Она понимает, что Вася специально устроила себе полную десенсибилизацию. И не чувствует в себе никакого права ее нарушать. Но боится. Боится, что не видя кожу, не разговаривая сама и не слыша ответ, она потеряет контроль. Сердце стучит как бешеное. Кажется, даже ритм сбивается на секунду, в груди ощутимо покалывает на вдох, но сейчас на это плевать. Она делает шаг назад. В таком состоянии нельзя причинять боль другому человеку, даже если он в ней до дрожи нуждается. *** Лина спала очень чутко. Еще в детстве, когда трава казалась по пояс, а взрослые — удивительными и интересными, ей было сложно ложиться в гостях или на даче у бабушки. Каждый шорох, заунывный собачий лай, шаги соседей за картонной стеной хрущевки или надрывный крик ночной птицы заставляли маленькую Лину растерянно вскидываться на кровати, размазывая по лицу туманное ощущение то ли сна, то ли уже реальности. Тихо звать маму, тяжело опускаться на примятые, нагретые телом подушки. Вот и сейчас, резко открыв глаза от шорохов и поднявшись с кровати, девушка замерла в дверном проеме в соседнюю комнату. Там тускло горела настольная лампа, хоть часы и отмеряли уже два часа нового дня. Василиса сидела на подоконнике. С ногами забравшись на холодный пластик, она что-то сосредоточенно записывала в телефон, периодически останавливаясь, пробегаясь глазами по тексту, вырисовывая пальцем какие-то фигуры перед собой. Она выглядела встревоженной. Даже расстроенной. Нервно кусала губы, листала заметки. Писала. И мешать ей сейчас было бы как минимум очень жестоко. Недописанный «человек», как Вася называла каждый свой стих, не возвращался уже никогда. И становился для девушки обидным отголоском диалога, которого не случилось. Лина сделала шаг назад — в темноту спальни. Через несколько часов кровать мягко прогнулась под весом. Девушка открыла глаза. Вымотанная Васька с глубокими синяками, залегшими под глазами, едва заметно улыбалась. *** Лина коротко размахивается и, не придерживая руку, бьет первый раз. Васька мелко вздрагивает. Выгибается вся, поджимая под себя по диагонали коленку. Острые позвонки выступают между лопаток. Лина чувствует, как внутри что-то переворачивается, как в мертвой петле. Старается мысленно сфокусироваться, чтобы не попасть по тому же месту. Бьет снова, протягивая на себя. Ремень гулко впивается в кожу, рисуя даже в темноте заметную полосу. Вася вся вытягивается, напряженно застывает, поскребывая ногтями по столу. А Лина чувствует, что ее слегка мутит. Переводит взгляд на окно, выискивая трещины, через которые синими отблесками плещется небо. Пытается заземлиться. Пять вещей, которые ты видишь. Четыре — можешь почувствовать. Три — услышать. Две — понюхать. Одну — попробовать. Лина не видит практически ничего. В руке тяжело лежит ремень — холодная пряжка, несколько выбившихся из строчки ниток. Шершавая деревянная поверхность стола. Мелкие мурашки на бледной Василисиной коже. Собственные вены, выступившие на запястьях. Звонкое эхо, еще не растворившееся после удара. Шелестящее дыхание пустой улицы за окном. То ли свое, то ли чужое ухание сердца под ребрами. Тонкий запах цитрусовых духов и какого-то натурального шампуня с сандалом. Лина пробует взять себя в руки. Снова замахивается, бьет, чуть надавливая рукой на поясницу, не давая вильнуть, уклониться от боли. Васька шумно хватает ртом воздух и сжимается еще до того, как ремень впивается в кожу — испугалась. Невнятно скулит после. Лине не по себе. Еще выбирая девайс она была уверена, что они закончат после первого удара. Ожидала бурной реакции, настроилась успокаивать и зализывать «раны». Но Василиса терпит молча. И девушка даже сочла бы это очень красивым, если бы не вся ситуация в целом. Она мысленно обещает себе, что ударов будет не больше пятнадцати. Замах — удар по самому верху бедер. Вася интуитивно приседает, вцепляясь в край стола и повисая на руках. Лина ждет, пока она выпрямится, протягивает снова, выбивая тихий болезненный стон, а за ним с большим опозданием всхлип. Лина останавливает руку. На секунду вспыхивает ощущение, будто Василиса сорвалась со страховки. Тонкие веревки выскользнули из карабинов, выбился из-под ног и без того отвесный горный подъем. Страх растекается липкой волной от горла и вниз. Лина пытается абстрагироваться — ударов было совсем немного, она отлично держалась, но что-то все же не так. В подтверждение, Васины плечи резко дергаются, она зажимает ладонями рот, вздрагивая от беззвучных рыданий. *** Вася остается в комнате. Она снова просит побыть в одиночестве, судорожно обнимая себя руками. Впивается короткими ногтями в предплечья. Губы еще дрожат. Но Лине кажется, что она будет в порядке. По крайней мере физически. И она скрепя сердце выходит, накинув Васе на плечи плед и усадив на кровать. С остальным разберутся. Кислородную маску надевают сначала себе. *** Лина распахивает окно и жадно вдыхает до дрожи холодный воздух. Старая Marshall едва слышно мурлыкает Вояджер Нойза. И Лина запоздало чувствует, будто все аккуратные полки в ее голове, закрытые и забытые несколько лет назад — вскрыли фомкой и бросили, как следует перемешав содержимое. Она сама это сделала. И она чувствует опустошение и усталость. Адреналин отпустил, стоило выйти из комнаты. Оставил после себя ватные ноги и вакуум. Хочется тяжело рухнуть на стул, закрыть глаза и залипнуть в точку, но она на автомате заваривает чай, опускает в него три ложки сахара. Прогоревшая сигарета обжигает пальцы, и девушка раздосадовано сжав мочку уха, чиркает зажигалкой, прикуривая новую. Сквозняк разгоняет белый пепел по кухне. Он оседает на стол, и Лина бездумно водит по нему пальцем, рисуя понятные ей одной узоры. Я тебя прошу, хоть один сигнал, импульс хоть один! Выходи на связь, срочно выходи Мне не вывезти. Вакуум кругом, я в нём по уши: Эй, Земля, алло, милый дом, услышь мой вой уже, это Вояджер… — Тишина — в твоем ответе. В моем горле — ком с Юпитер. Боль… Лина встряхивает головой. Васин шепот звучит где-то на периферии. И она не сразу осознает, что девушка стоит совсем рядом, прислонившись к дверному проему. Пижама из светлого шелка лишь слегка очерчивает силуэт. Лина пробегается взглядом по веснушкам, посветлевшим шрамикам, россыпи родинок по всему телу. И ей хочется взвыть от всего произошедшего только что. Но сначала поговорить. Ей важно, какая мысль причинила Васе такую невыносимую боль. Нужно найти в себе силы и спросить. И еще немного — чтобы услышать ответ. Хотя кажется, им обеим он очевиден. Васька садится рядом, сжимая дымящуюся кружку с чаем. И они сидят долго. Кипяток успевает остыть. Яркие белые лучи подсвечивают каскад гор. Заливают золотом кухню. Превращают в карамельные леденцы окна пастушьих домиков на склонах. И кажется, что-то тяжелое отступает, скрываясь под крышами, где растворяются смолянистые тени. Вдали звучит горн и тихий перестук больших железных колоколов на шеях коров. В предрассветном зареве глаза Васи кажутся совсем светлыми. Взгляд по-детски открытый, несмотря на покрасневшие и припухшие веки. И Лина вся подбирается, даже задерживает дыхание, будто боится начинать разговор. Будто? — Поможет? По уже высохшим дорожкам на щеках снова скатывается несколько капель, и Лина понимает, что в этот раз попала в самую точку. Она ничего не понимает в поэзии, но переплетает пальцы, согревая Васькину ледяную ладонь, подносит дрожащими пальцами к искривившимся словно от боли губам сигарету. Пахнет мятой. И девушка делает несколько глубоких затяжек. — Поехали завтра за эдельвейсами? И клином сходится свет На дальней точке, там, позади На самой лучшей из возможных планет Да только там её давно уже нет, её уже не найти…