Дура

— Ося, личико премиленькое, но она же дура, ну дура она! Ося, огромный, замер и удивленно обернулся: — Ну дура и дура, тебе-то что за любовь? Семен от невозможности объяснить словами объяснил действиями: схватил кружку такую же премиленькую, как личико дуры, и трахнул ее об пол так, что осколки разлетелись во все стороны, а потом ткнул пальцем в эпицентр керамического слома и выкрикнул по-петушиному: — Вот! Вот! Ты уже! А будет хуже! — Ты, Сеня, рехнулся, — Ося пожал плечами. Мол, жаль, и снова отвернулся. Что-то перелистывал — книгу — страницы шуршали. Семен прикусил нижнюю губу и тут же ее отпустил: прикушенная губа — поза школьницкая, а разбитая чашка — трагическая. Сеня так ревновал, что его разрывало. Он понятия не имел к кому — то ли к Осе, то ли к дуре, то ли к чужой жизни — ревновал и обижался, что она у них есть, а у него болотце какое-то топкое, а не жизнь. Но если Ося решил — будет переть напролом, пока пролом не проломит ему череп. Семен поднял руки — хотя как это мог бы увидеть Ося? Семен капитулировал перед чужим провалом: дуру он знал. Дура была охочей до денег, которых у Оси не было, до власти, которой у Оси было как заварки в чайном пакетике, и красивой жизни, которую Ося и Сеня разве что в чужое окно видали. Единственное, что было у Оси последние полгода — рифмы безвкусные как раннесоветский кинематограф. Хочет — ну и пусть. Потом Сеня, конечно, смилостивится — подставит плечо под чужой лоб и бутылку водки на свой стол, не привыкать.

***

Вообще Осе блондинки не нравились, что-то в них виделось ему такое слегка пошлое, а может, и вызывающее, но почему-то блондинистые волосы именно этой виделись исключительно разметанными по наволочке без всякой пошлости. Ося поймал кураж, открыл рот, чтобы выдать басом экспромт, но дура-блондинка моргнула, и он потерялся: открытый рот свел в улыбку, хлопнул глазами. — А вы чем, Осип, занимаетесь? — Я? — Как это она может не знать, чем он занимается? Вопрос выглядел почти кощунственным, а Ося чувствовал себя почти жалким. — Ну, я пишу. — Что? — Вопросы были один неуместнее другого — что взять с дуры! Ося начал потеть и стрелять по сторонам. Он пытался выглядеть книжный, чтобы ткнуть пальцем в витрину, нагло улыбнуться, и сказать: «Вот, деточка, это я». Книжного не было. Деточка достала из кармана миндальный орешек и протянула ему на раскрытой ладони. Шел снег. Холодало. Деточка была прекрасна так, что глаза слезились без ветра. Ося бросил орешек в рот, надеясь, что в нем достаточно яда. — Стихи. Вы неужели не слышали? — Нет. — Она пожала плечиками, запахнула шубку плотнее — с потревоженного меха разнеслось сладким, ватрушечьим — и взяла Осю под руку. Ося забыл, где он сейчас: кажется, на Тверской, но по ощущениям где-то в Мексике, где кактусы с конструкциями органа трубят в небо гимны. — Вы не похожи на поэта. — И прав… В смысле, почему? — Откуда же я знаю. — Засмеялась. Ну что за дура. Орешек растворился от едкой слюны, наполнявшей рот. Ося наклонился на ходу, ближе к ее волосам, кудрявым и белым, и хотел сказать что-то такое поэтическое, что приблизило бы его к наволочке, но вместо этого поскользнулся, а она — на копытцах! — вдруг собралась: почувствовал железную уверенность локтя, упершегося между своих ребер. Деточка удержала его, огромного, не дрогнув, и снова засмеялась, взглянув в Осю очень прямо. Он совсем растерялся и вместо «спасибо» — бетонно лишнего — зачастил тенорком: — Так чего ж ты со мной пошла тогда? — Потому что дура. У Оси внутри хрустнуло. Возможно, ребро. А возможно, это сам Ося хрустнул. Хруст потом превратился в слова, а дура, к Осиному счастью, так дурой и осталась.