Балончик

— Как ты можешь блюстить законы, когда их пишут буквально против таких как ты?, — Хёнджин остраняется зло и лицо нахальное оглядывает. В нём раскаянья за испорченный момент нет и никогда не будет, и Хвану хочется об стену расшибиться от своей тупости в решение связаться с малолеткой. Но вместо интересного перфоманса с окровавленной головой пачку сигарет хватает и в усмешке кривится: - Не убивают же. А после на пухлые губы смотрит и тут же накрывает их своими. Воздуха не хватает. Хван руками по спине водит и под рубашку залазит, зная, что мелкий никогда против не бывает. Но вместо встречных ласок его по запястью бьют легонько и отталкивают. - Тебе не важно ? Ответа не дождётся. Хенджин это не отрефлексировал. Это у Феликса длинные волосы во все стороны и желание истину доказать свою большое. Им вместе хорошо, правда. В Хвановской комнатушки, куда Феликс ходит по четвергам и вторникам, убеждаюсь, что хвоста за ним нет, вселенная их целая. И звёзды над матрасом, принесённые пьяным батей Хёнджина, этому подтверждение. И стены голые, без обоев, Феликсу как холст предоставляются.Там одиннадцать выведена,где корявая цифра с аккуратной чередуется.Там угол особый есть, где соседи постоянно Хёнджина топят и Феликс,приходящий по четвергам и вторникам запинается каждый раз,когда в квартиру на первом этаже через окно залезает. Им правда хорошо вместе.Только пока телевизор фиг знает какого года не включается или разговор про политику не заходит.Тогда Феликс по привычке про власть говорить начинает на защиту,которой вечно Хван встаёт. А потом ссора, крики. И Феликс дверью в конце спора по привычке хлопает. И оставит что-нибудь после себя обязательно. Но Хвану боятся нечего,если вещь из-за забывчивости в её доме будет оставлена.Он фантики на полу валяющиеся соберёт,помоет две пепельницы и будет ждать четверга или вторника,смотря на звёздное небо у себя на потолке.       У Феликса чувство справедливости зашкаливающее, наивность в глазах детская и полная уверенность в своих идеях. А ещё состояние в сомнительной организацией,тусовки с никогда не заканчивающимися знакомыми и куча стихов,рисунков и плакатов за которые спокойно могут посадить.       Он и добивается этого, кажется. И Хёнджин зло ворчит каждый раз,когда приходится вытаскивкать мелкого и его такого же долбанутого на голову дружка из очередной передряги.А после ненавидит себя ещё больше,когда возле разрисованного карикатурой на чиновника дома вжимает мальчишку в стену и шепчет все пошлые слова,которые вертятся на языке.       Хван не гей только. Помутнение рассудка временно. И скоро он вернётся к обычной размеренной жизни, где в комнате стоит лишь одна пепельница, где по вторникам и четвергам никто не приходит. А страшное слово из четырёх букв он по праздникам произносит. Да и не такой он. Не из этих. Феликс из этих. Он всем видом показывает, что из этих. А ещё то ли от борзости,то ли от глупости не скрывает радужность совсем. У него браслет,подходящий на руке висит. И только его он снимать отказывается. Хван бесится до невозможности, приходится — браслет их обоих выдаёт.       Хенджина связь с девятнадцатилетним Феликсом пугает очень. Его взаимодействия с оппозиционером ,если тот не в камере погубят. У него работа официальная. Такие как он с плакатами не идут, долой тоталитаризм не кричат, здания мэровские не штурмуют и о толерантности не говорят через слово.Такие как он жизнь мирно, сравнительно, прожигают и проблемы с законом не имеют вовсе.       А Феликс он другой... Для Хвана что-то инородное. У него проблемы другие вовсе.Например,поиск балончика после своего хлопка дверью.

два месяца назад

      Феликс балончик покрепче сжимает и в стену уже не так тупо пялится. У него в руках средство для созидания, а в голове хаус полный, что, если честно, вовсе никого не удивит, если начать пересказывать.Но только одно мысли перепрыгивающие держит — ненависть.А на ненависти как правило всё держится.И именно ненависть к чему-то настолько сильному заставляет придумывать картину больше, чем хуй, который нарисовал бы любой подросток добравшийся до краски. Феликсу воплотить всё, что накипело на стене хочется. У него за плечами не законченная художка, мятые натюрморты и рисунки бесов ужасных, что во снах кошмарных снятся. А ещё распрекрасная история о сломанном мольберте, стащенной синей краске и балончике... Вот же! У Феликса всё в голове складывается мгновенно.Он краску увереннее сжимает и на кивающего джисон оглядывается. — Придумал? — Да. Джисон закуривает и наблюдает тихо, пока руки, все синяками забитые, выводят линии изящные. Джисон в искусстве мыслит мало, если по правде - совсем ничего, но даже он понимает, что будет красиво.У Феликса по-другому не может. Мало мыслит — это столько же сколько Феликс соображает в математике.А Джисон разбирается.На Джисоне их бухгалтерия вообщем-то и держится.По крайней мере вся завещанная на месяц тысяча медленно на дошики распределяется и хоть остатка не оставляет, съедается медленно. Джисон их противоречия милыми считает. Но Феликса другом никогда не называет. Только пьяное произнесённое и тянущееся:"Подружка». Но они не друзья.Они безумно приятные друг другу люди. Они целью одной объединены, что сближает. И хотят одного и тоже. И гуськом каждую пятницу по заброшкам шастают…. — Великолепно! Джисон в ладоши хлопает и в объятию несчастного сгребает. Феликс волосы длинные блондинистые трогает, хотя казалось бы к эмоциональности Джисона давно надо было привыкнуть. — И чё тебя из художки выгнали, рисуешь же классно!, — искренне. Наверное. Феликс из объятий хоть и не специально, но на удушье похожие, выпутывается ели как. И смотрит как ямочки очаровательные краснеют, а в глазах восторг детский видется. Наверное, это правда. — Рука кривая…, — бубнит тихо. А Джисону и на мнение Феликса об этой линии все равно и на саму руку. Он уж фоткается вовсю. Губки бантиком делая и тут же в чаты общие отправляет. Их своеобразную идиллию шум громкий рушит.Историю его возникновения они не знают, но бегут, собравши вещи в охапку, оба.             

***

      — Родители?       Хёнджин Феликса за капюшон держит на расстояние. И в личико смазливое вглядывается, пытаясь разглядеть хотя бы наличие мозгов.Ему шестнадцать с виду. Милый возраст. А грозящий за своеобразное творчество штраф или срок совсем не милый. Хенджину жизнь мальчишек рушить не хочется. Хочется выслушать и пожурить за дополнительную ему, Хвану, работу. -Я совершеннолетний, - милое (ошибочное суждение) создание по рукам бъет и шипит сквозь зубы. —Твой дружок-то смирный.. Хан спит мирно. Даж руки не связали. И Феликс вздыхает. Он, чё один такой буйный? —Паспорт покажу. И его, — на Хана кивает, - тоже. Давить надо. Продавливать. Силу свою в двух хиленьких ручках показывать. Феликс упрямый. Феликсу с ментами не впервой. А ещё ему реально девятнадцать.Старичок.Но пиво упорно продолжают не продавать. —Все так говорят. Только вот что-то Феликсу как все быть не позволило. У него и паспорт рядом оказался, и возмущался он до талого, до последней хенджиновской нервной клетки. Да и последствия после себя оставил. —Вандализм. —Искусство. —Пейзажи рисовал бы,— Хёнджин жалеет, что рот в его сторону открыл. Вот проблемы начинаются, когда оппонент не затыкается и на твои два слова вставляет семь. И Феликс, к сожалению, из таких. — И на холстах, — а это уже укоризненно произносит. Педагогический приём, воспитательной эффект. Который так, к слову, не действует. —Пейзажи? Карикатурщику?, —фыркает презрительно. — Вы ещё балерине хип-хоп танцевать предложите. Это ж так похоже.. —Я не разбираюсь, — Хенджин тираду останавливает, ловя "Оно и видно" в свою сторону. — Зато статьи, к которым тебя с дружком могут привлечь, могу пересказать. Феликс остается равнодушен. Спящий Хан тем более. Он уже такую жизнь поведал пока его за шкирку держали. —Пугаете. –Ничуть. И Хёнджин начинает показывать. Там в документах этих слова страшные и цифры большие. А Феликс не бухгалтер. Он почти что дизайнер. Феликс волосы длинные поправляет и говорит обиженно: —Вот, она хваленная свобода слова..Про всех говорить можно, кроме денежных мешков... —Ты не говорил. Ты портил здание. —Я протестовал. —Каким образом-то? —Рисунками. — Феликс отвечает будто это самая очевидная вещь в мире и пристально на доблестного полицая смотрит, а случаем не умственно отсталый ли он, если не понимает? —Допустим. А стена тут причём? —Для великих дел нужны маленькие жертвы. —Что в тебе великого-то? Мазня на стенах? Рисовать бы научился для начала. Феликс готов лопнуть от переполнившихся возмущений, но его прерывают. —Вот вы бы художников не обижали... Хан проснулся наконец, сделав Феликса не одиноким на это поприще. И даже в тайминг попал. Хёнджин хмыкает очередной раз. А через четыре часа произносит заветное : —Свободны. Феликс по-детски рукой машет на прощание и говорит: —Увидимся. Что ж, не соврал. ***       Темноту только фигура человеческая разрушила. А тишину хенджиновский громкий вздох и последующие маты.       Ему работа своя никогда не нравилась.Особенно ночная, особенно такая. И подростки чрезмерно политикой увлёкшиеся тоже. Феликс упертый и абсолютно безбашенный. Потому что, Хенджин с ним в формальной обстановке уже пятый раз за неделю видится. Честно, он уже привык, что это стало рутиной. —Просто прийти ко мне домой сложно? —Кому такое нравится? "Мне" — на языке вертится, но произнесено не будет. — Ты маляром стать решил? Что на краску перешёл? Феликс головой отрицательно мотает: —Хочешь расскажу как из художки выгнали? Только балончик отдай. А потом тихо произносит: —Я соскучился... И Хёнджин ведётся.