преданность

Эрика помнила, как Сеорад предложил ей сбежать. Она плакала, говоря, как невыносима жизнь с опостылевшим мужем, которому невозможно угодить. Даровит никогда не поднимал на нее руки, но это было, пожалуй, единственной его хорошей чертой. Он не любил ее, говорил свысока и отмахивался, словно от надоедливой мухи — старосте нет дела до бабских глупостей. О тех ночах, когда он заставлял ее делить с ним постель, Эрика старалась подолгу не думать; только каждый раз благодарила Ладрианду, что ребенка от Даровита она так и не понесла. Сеорад вытирал ей слезы, ласково гладил грубоватыми мозолистыми пальцами мокрые щеки, и молча слушал, давая выплеснуть все скопившееся внутри. «Давай убежим», — сказал он ей после. Обещал, что защитит ее, что собственными руками свернет шею Даровиту, если тот хоть пальцем коснется ее снова; обещал, что они будут счастливы вдали от всех. Как будто сбежать было так легко! Впрочем, для него, наверное, и впрямь легко: Сеорад всегда был изгоем в их деревне, ему не за что было держаться — кроме нее. Было ли Эрике за что цепляться, о чем жалеть? Она вспомнила всю свою жизнь, подумала о том, что ждало ее в будущем, если она останется; и поняла, что нет. И они сбежали. Далеко, в глубины долины Шаркана, куда редко отваживались заходить самые опытные охотники, ведь звери там были особенно свирепы. Но Сеорада они не трогали никогда — у него была с ними особая связь. И когда он привел Эрику, звери не тронули и ее. Они обустроили дом — старую охотничью хижину, которая не шла ни в какое сравнение с богатым домом Даровита, но для Эрики это не имело значения, ведь рядом с ней был Сеорад. Он ходил на охоту, а Эрика следила за их скромным хозяйством. Изредка к ним заглядывали другие охотники, такие же изгои, как Сеорад, и она готовила для них целебные эликсиры — то немногое, чем она могла помочь. Их новая жизнь была спокойной и тихой. Эрика была счастлива. Пока над этим счастьем не нависла угроза — в лице рыжеволосой наемницы, которая прошла через всю долину и сейчас стояла на пороге ее дома. У нее был меч, и она явно была сильна, если волки не растерзали ее на половине пути. Эрике некуда было бежать. Она все же выпрямилась и встретила взгляд наемницы — холодный и острый, как сталь ее клинка. — Даровит обещал заплатить мне, если я верну тебя домой, — сказала она. Эрика не сдержала грустной усмешки — конечно. Как же глупа она была в своей надежде, что Даровит так скоро забудет о ней и найдет себе другую жену. Он не любил ее — но гордость не позволила бы ему сидеть сложа руки после того, как у него украли то, что было его по праву. — Да, у него достаточно денег, чтобы платить наемникам вроде тебя, — Эрика оглядела ее — кажется, серьезно ранена она не была, но левая рука была перетянута окровавленной тряпкой, а на лице было несколько свежих царапин. — Я не могу предложить тебе золота... но я могу дать тебе снадобья, чтобы исцелить твои раны. Ты могла бы сказать моему мужу, что меня загрызли дикие звери... он недолго будет горевать. В глазах наемницы она не нашла ни понимания, ни жалости. — В снадобьях я и сама неплохо разбираюсь, — сказала она и шагнула вперед. — Ты пойдешь со мной. Она крепко ухватила Эрику под локоть, и ей не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Услышав голос Сеорада вдали, Эрика мысленно поблагодарила богиню — теперь она будет спасена. Самоуверенная наемница не стала хватать ее и бежать прочь — напротив, спокойно стояла и ждала. Что ж — здесь она встретит свой конец, не от волчьих клыков, так от рук Сеорада, подумала Эрика. Страх не исчез до конца, но приглушился радостной надеждой. — Что здесь происходит? — Сеорад быстро зашагал к ним, и Эрика подалась было вперед, но наемница тут же одернула ее. — Эрика, кто эта женщина? — Сеорад, помоги! Она хочет забрать меня... — Я собираюсь вернуть ее мужу, — перебила наемница. — Ты стоишь у меня на пути. Лицо Сеорада ужесточилось, брови сдвинулись. Он не спешил нападать, но Эрика знала этот его взгляд — он оценивал обстановку, думал, куда лучше нанести удар. — Отпусти ее, — резко сказал он, — или... — Или что? — Наемница положила ладонь на рукоять меча, не сводя глаз с Сеорада. — Подумай. Эта женщина не так уж и красива... стоит ли она того, чтобы за нее умирать? Эрика смолчала, проглотив оскорбительные слова; что понимала эта женщина, вся в дорожной пыли и засохшей крови, носящая мужской доспех? Пусть говорит, что хочет — Сеорада не испугать пустыми угрозами. Но Сеорад почему-то молчал тоже. И взгляд его изменился: Эрика не понимала, в чем дело, но чувствовала, что что-то не так. — Пожалуй... ты права, — медленно произнес Сеорад. Эрике показалось, что она ослышалась. Он не мог — он никогда не поступил бы с ней так. Она не хотела, чтобы Сеорад умирал за нее — но он бы справился с этой женщиной без труда. Он никогда не боялся драться, она видела, как он усмирял огромных зверей — разве мог он испугаться теперь, испугаться так, что готов был отдать ее обратно в руки мужа? Нет, она просто не так его поняла, не расслышала что-то важное; сердце стучало так сильно, что Эрика и правда не слышала больше почти ничего. — Сеорад! — она с мольбой посмотрела на него. — Что ты делаешь? — Прости, — вот только сожаления в его голосе не было слышно — только равнодушие. — Умирать я и впрямь не хочу. Эрика стояла, оглушенная; тело не подчинялось ей, но она и не знала, чего хотела больше — броситься к нему и умолять одуматься, или же убежать прочь. Она смогла только прошептать — тихо и слабо: — Сеорад... — и голос тут же оборвался всхлипом. Глаза жгло, щекам было горячо и мокро; силуэт Сеорада словно размылся, когда он прошел мимо нее и дальше по тропе, к их — теперь только его — дому. Тогда, на окраине деревни, он держал ее в объятиях и вытирал ее слезы; сейчас же — даже не оглянулся, уходя.