Моя непростая

«Я не Рафаэль, ну так что ж, так что же? Верю я, что всё же любовь поможет На холсте оставить глаз твоих зелёный хмель…»

***

— Спасибо Вам, Геннадий Ильич, — парень, чья кучерявая голова больше не была плотно закутана непроглядными бинтами, отложил маленькое зеркало на край прикроватной тумбы, закончив осматривать виртуозную работу своего спасителя. Кривицкий тоже был своего рода художником. Только желал того, не желал — работал преимущественно в технике мозаики: из мельчайших фрагментов снова собирал единую картину на лицах своих пациентов. Вот и тихой майской ночью подвернулся ему новый материал для творчества — заблудший в столице студент академии Штиглица неудачно испробовал московские дороги со своим золотомолодёжным другом, чья марка машины оказалась не эквивалента навыку вождения. Видимо, художник и вправду должен быть голодным — это негласное правило распространялось и на наличие богатых друзей. Тогда, к сожалению, супруга была вынуждена засыпать в одинокой и холодной постели, но Геннадий надеялся, что заслужит прощение, ведь её обязана была греть мысль о чудесном спасении молодого дарования. — Боюсь, если ты будешь так широко улыбаться — всё наше дело поплывёт. Не больно? — Нет, что Вы! Я и надеяться перестал, что сам смогу ещё когда-то на себя посмотреть, не то что какая-то девушка… А Вы такое сделали! — воодушевлённый наилучшим, который только можно было представить, исходом, парень увлёкся и едва ли не вскочил с кровати, тут же поморщившись от ещё не прошедшей боли в теле. — Напрасно, Георгий! Имя у тебя какое… гордое, победное! Ни при каких обстоятельствах нельзя терять надежду и отчаиваться, — Кривицкий усмехнулся то ли порывистому юнцу, то ли своим воспоминаниям, в которых покоилось так много страниц о тонкой грани между призрачной надеждой и беспросветным отчаянием, и повернулся в сторону выхода из палаты. — Я зайду завтра, можем выписываться. — Подождите, Геннадий Ильич! — парень удержал его за рукав халата. — Я не знаю, что мне для Вас сделать… Как мне Вас отблагодарить, если любых слов будет недостаточно? Теперь я ваш должник… — Прекрати. Ничего не нужно. Выздоравливай и береги себя — этого будет достаточно. Кривицкому показалось, что если он не прервёт эту тираду совести и долга, в следующей реплике студент с рыцарскими идеалами и добродетелями выразит ему готовность разделить с ним любые тяготы жизни… Впрочем, одна мысль действительно тяготила его последние дни, лишая покоя и сна. Неумолимо приближалась годовщина их с Ириной свадьбы. А у него напрочь отсутствовали идеи, как поздравить жену и высказать ей, какое безмерное счастье — любить её и разделять с ней каждый миг бренного существования. — Хотите, я Вас нарисую? — неугомонный пациент вырвал его из потока вновь настигших мыслей. — Хочу. То есть нет, меня не надо… У тебя есть четыре дня, чтобы придумать подарок моей любимой женщине.

***

— Гена? — Павлова устало опустилась на банкетку, чтобы снять туфли. Было в этом что-то приятно-загадочное: свет горел во всех комнатах, а всю квартиру окутал умопомрачительный аромат чего-то съестного, что в животе моментально отозвалась пустота. Было в этом что-то подозрительное: никогда не устающий и не унывающий Кривицкий со словами «Ты прости меня, Егорова, с ног валюсь» скрылся из отделения, не дожидаясь её, как только завершился рабочий день. Конечно, тем блестящим карим глазам, в которых ещё с утра горёл огонёк предвкушаемой авантюры, нельзя было верить. Нельзя было верить ещё тогда, когда они — люди, у которых было всё, что нужно для счастья —договаривались не ломать голову над подарками, договаривались перенести их маленький праздник в плоскость какого-нибудь совместного выходного и парка с уютным кафе. Все надежды Ирины дойти до кровати и рухнуть в объятия сна растаяли, когда она прошла в гостиную и увидела ресторанно накрытый стол, а в дверном проёме их спальни показалась корзинка ландышей и контрастно тёмных ирисов. Такой же тёмной была та звёздная майская ночь, когда они впервые очутились в этой спальне в своих новых статусах, когда нежности не было предела и когда казалось, будто долгих десятилетий разлуки вовсе не существовало — такими неизменными, нерушимыми, испытанными временем оказались чувства. Тёплая ассоциация заставила расплыться в улыбке, прощающей любой обман. — Будешь ужинать, Егорова? — вскоре за цветами показался и хозяин праздничного вечера. Ничего в его виде не говорило о трёх нелёгких операциях и той правдоподобной усталости, с которой он не стал ждать жену, чтобы вместе отправиться домой. Кривицкий светился искренней радостью и желанием радовать её — ту единственную, для чьего удивления у него всегда был козырь в рукаве. — Разве у меня есть выбор? Разве могу я отказаться от таких стараний? — Ирина опустила нос в пахнущую самой весной корзину и почувствовала, как желание беспробудно уснуть исчезло вместе со всеми раздражениями прошедшего дня. — Какой же ты обманщик… Спасибо! — Это правильно, это хорошо, — оставив супругу рассматривать интригующий стол, Геннадий удалился к холодильнику, чтобы достать вино. Нередко после тяжелого трудового дня кулинарные старания мужа возвращали Павловой ощущение жизни, в которой всегда найдётся место маленьким восторгам. Кривицкий знал столько рецептов из разных уголков этого колоритного мира, что она всё ещё задавалась вопросом, за какие заслуги — пусть и не с первой попытки — ей была дана эта награда. Такая талантливая, умелая, неуёмная и неутомимая, отныне ведущая её по жизни светлым путём чистой и неподдельной любви награда. С каждым ужином его авторства разнообразия оставалось всё меньше, но всякий раз он баловал жену чем-то новым, невиданным, ещё не опробованным: что-то из еврейской, французской, итальянской, греческой, отечественной кухни — что-то в самой приятной компании и среди интерьеров родного дома, в сравнении с чем меркнул любой ресторан. И сегодняшним, особенным вечером Геннадий и не думал повторяться: когда Ирина поворачивала ключ в двери, ожидая застать утомлённого и отдыхающего супруга, на столе уже стояло храйме из окуня — известное в Израиле и странах Магриба пряное рыбное стью, — а сам Кривицкий прятался в спальне при полном параде. Они, которые, казалось бы, ещё утром и не планировали разбавлять будни праздником, допивали бутылку белого, когда Геннадий многообещающе поднялся и потёр руки: — Время десерта. — Ещё десерт? — Павлова вскинула брови и, отставив бокал, проследила за траекторией удаляющегося мужа. — Конечно, — в его улыбке всё отчётливее проявлялась какая-то тайна, придающая ему особого азарта и энтузиазма. — В спальне? — озадаченная Ирина и сама привстала с дивана, когда Геннадий вместо холодильника совершил поворот в противоположную сторону. Один вечер собрал слишком много секретности. Но самое любопытное было в том, что ей, не питающей симпатии к сюрпризам и неожиданностям, это нравилось. — А чем тебе не нравится наша спальня? Павлова беззастенчиво усмехнулась, а Кривицкий уже вернулся в гостиную. Десерт в его руках был несколько необычным: что-то огромное и прямоугольное скрывалось под слоем упаковочной бумаги, украшенной аккуратным алым бантом. — Ты сегодня в ударе, да? — не скрывая нетерпения, Ирина поёрзала на своём месте, но предвкушение скоро сменилось безрадостным осознанием того, что плохой жене нечем будет держать ответ. — А я в неловком положении и с пустыми руками. — Лучший мой подарочек — это ты, — пропел Геннадий голосом Волка из мультфильма «Ну, погоди!» и подал ей ножницы. — Открывай. Нащупать под слоями крафтовой бумаги картину в раме не составило труда. Однако предположение, что эта картина будет её портретом, казалось немыслимым. Павлова неторопливо, растягивая мучительно приятное удовольствие, сорвала упаковку — словно заглянула в зеркало. Словно в то самое — волшебное, которое тотчас же утвердительно ответит ей на вопрос о том, кто на свете всех милее, румяней и белее. — Он будет стареть вместо меня? — вертя портрет в руках, она выдала первое, что пришло на ум, и рассмеялась сама себе. — Вместо тебя уже постарел я. Не беспокойся, Ир, — Кривицкий ухмыльнулся и опустился в кресло напротив, чтобы следить за каждой её эмоцией, чтобы читать оценку, которую красноречиво оставят её глаза его, что скрывать, необычной идее. — Неужели это… — всматриваясь в собственное «отражение», созданное маслом и талантом неизвестного ей художника, Павлова помрачнела. Минутное шутливое настроение сменилось неверием: была ли женщина, заглядывающая в самую душу с холста, ей знакома, или утрированная красота кричала отголоском потерянной, ушедшей молодости? Она сомневалась. — Неужели я такая?.. — Такая красивая, — Геннадий закончил за неё. — В моих глазах, Егорова, ты всегда такая, — его ладонь легла на женское колено, будто этот жест мог передать ей всю его уверенность, всё несомнение в её очаровании, что с возрастом лишь обрело новые, утончённые, дорогие грани. Она не имела бы никакого права упрекнуть его во лжи. Хотя бы потому, что женщина на портрете была не искусственной фантазией, не подтасованным идеалом — была искусным воплощением увековеченного в кадре мгновения, которое перешло из случайной фотографии в его телефоне на холст, обрело более яркие, живые краски и засияло тем светом, что горел в её сердце и согревал его существование, освещал его путь.

***

— Скажите, где я могу найти Георгия Петровского? — чтобы узнать, как связана коммунальная квартира с его заказом, о готовности которого и сообщил по телефону бывший пациент, Кривицкий остановил первого попавшегося на пути человека: им оказался высокий парень со смешными усами — его кумиром, судя по облику, был Дали — и измазанной краской рубашкой. — А, Жорж… — поразмыслив какие-то секунды, он всё-таки соотнёс услышанное мирское имя с тем, что ходило в их творческих кругах, и исчез так же стремительно, как и возник из-за угла. — В конец коридора — и налево. «Спасибо» Кривицкого эхом отлетело от пустых стен, призвав того, кто и организовал эту любопытную встречу в любопытном месте. — Геннадий Ильич! Быстро Вы, — знакомое лицо показалось в самых дальних дверях коридора. — Быстро вы, Георгий! — издав короткий смешок, Кривицкий зашагал навстречу. — Я и не думал, что портреты создаются так скоро. — Не создаются, — парень пожал плечами и, когда Геннадий прошёл в полутьму его импровизированной мастерской, тихо прикрыл дверь. — Но не каждый, для кого я рисовал, вырывал меня у смерти, правда? И не думая прекращать рассыпаться в благодарностях, заставляя повидавшего жизнь хирурга смущённо улыбаться и всё-таки верить в благородства своего дела, «поцарапанный» художник вытер руки небольшим полотенцем и скрылся в углу, где, подобно домино, стояли готовые картины. Кривицкий, пользуясь предоставленной паузой, осмотрелся — в подобном пристанище творческих личностей он был впервые. Небольшая комнатка с голыми стенами, на которых местами обвалилась штукатурка и расползлись чёрные трещины, закрытые бесчисленным множеством набросков и рисунков на бумаге, и вправду выглядела, как самый настоящий стереотип «творческого беспорядка», как воплощение свободы и сумасбродного вдохновения. Ветхая мебель, мольберты и разноцветные палитры, кисти всех возможных форм и размеров, позолоченные рамы и огромные пальмы, которые давно переросли свои крохотные горшки и могучими листьями почти не пропускали в помещение солнечный свет через пыль оконного стекла — было в этом мраке с запахом масляной краски что-то загадочно-притягательное. Наверное, потому, что казалось совершенной противоположностью привычным, стерильным и слепящим глаза своей чистотой больничным интерьерам. — Я немного поиграл со светом, расставил некоторые акценты… — выловив нужный холст, Георгий установил его на мольберт и подозвал Кривицкого. — Надеюсь, Вы простите мне эту вольность. Ещё мгновение назад недоступное этой комнате солнце побороло тьму, когда взгляд Геннадия упёрся в портрет супруги — мрачная коморка озарилась искристым светом, едва с холста на него посмотрели родные изумрудные глаза, едва знакомые губы замерли в той лёгкой, но особенной улыбке, которая умела отвести от сердца любые тревоги, едва пшеничная чёлка новой причёски легла на лоб так, что её тут же захотелось смахнуть и, воспользовавшись отвлечённым вниманием, совершить какую-нибудь шалость — украдкой украсть поцелуй. Завороженный, он заметил, что молчит слишком долго и странно, только тогда, когда парень рядом прокашлялся: — Всё нормально? — У меня нет слов, Георгий. У меня просто нет слов, — не имея сил сообразить достойную оценку увиденному, Кривицкий просто и честно выразил то единственное, что сейчас характеризовало его состояние. Не обнаружив на лице мужчины и тени недовольства, художник облегчённо выдохнул. — Красивая женщина… — желая заполнить молчаливую пустоту, парень решил высказать всё то, что навеяла ему эта история случайного происшествия, случайной встречи, случайной картины. — Вы ведь рассказывали, какой это особенный для Вас человек. А в этих глазах, кажется, можно без труда прочитать, что особенный человек — Вы, — он бережно смахнул с написанной им женщины пылинку и поднял глаза к Кривицкому, разбуженному этим искренним диалогом. — Да, портрет моими руками — но Вашим взглядом. Геннадий вдруг и сам захотел коснуться откровенного. В самом деле: он во всех смыслах и без прикрас видел внутренний мир этого молодого человека — отчего ему самому нельзя приоткрыть случайно-судьбоносному собеседнику душу? — Я полюбил эти глаза сорок с лишним лет назад. Наверное, в ту самую минуту, когда они впервые обратились ко мне. И все прочие лица вокруг просто померкли… Стоя среди полумрака и всматриваясь в тот самый яркий источник света этой комнаты — в лицо женщины на холсте, — двое улыбались. Для первого это лицо было одним из тех тысяч, которые он писал и ещё напишет, для другого — единственным, что было уже вечностью выгравировано на сердце. Пусть между ними и были годы-пропасти, они понимали друг друга — понимание сквозило в повисшем молчании, в котором не было неуютно. — Тяжело ли это? — вопрос, почему-то озвученный шёпотом, сорвался с губ художника. — Что? — переспросил Кривицкий, не найдя догадки, о чём была речь. — Встретить ту, что не сходила бы с моих холстов и на чьи портреты я смотрел бы вот так же?..

***

Как смотрят в зеркало и не верят собственному отражению, Ирина всматривалась в портрет, до конца не осознавая, что царственной женщиной с ласковым взглядом на нём была она. Любой скептик уже стремился бы заявить, что в этом взгляде не было ничего необычного. Она смотрела так и на любимое пирожное с заварным кремом, прежде чем отправить его в рот и ощутить ни с чем не сравнимое удовольствие вкуса; она смотрела так на дописанный отчёт, когда могла без зазрения совести захлопнуть крышку ноутбука и отвесить себе заслуженный комплимент и похвалу; она смотрела так на каждого знакомого и незнакомого, кто был способен умно пошутить, блеснуть иронией или принести ей добрую весть… Но только Кривицкий, в гордом спокойствии сидящий напротив и не прекращающий любоваться теперь уже двумя ипостасями одной любимой женщины, достоверно знал, что в целом мире ничто не снискало, никто более не удостоился такого её взгляда — он же, покорившись однажды этому зелёному омуту, навеки остался его пленником и был рад изо дня в день покоряться снова и снова, сдаваясь взмаху длинных ресниц, отступая — прав ли, не прав — перед каждым жестом и движением, полным колдовской тайны её обаяния. — Может, скажешь что-нибудь? — несмотря на то, что следить за сменой душевных волнений увлечённой жены можно было бесконечно, Геннадий не выдержал. — Меня никогда не рисовали, — продолжая любовно сжимать в руках подарок, Ирина подняла голову, не беспокоясь, что он ненароком заметит, как глаза её блестят не столько восторгом, сколько солёной растроганностью. Последние годы вместе со всеми собранными в них происшествиями обнажили её хрупкую натуру, долгое время скрывающуюся за оборонительными ледниками; несвойственная сентиментальность всё чаще проявлялась искренними эмоциями. Забыто что-то чувствовать — чувствовать себя живой — было до слёз приятно. — А это звучит как тост! — пустые бокалы соприкоснулись в руках Кривицкого, чтобы звон хрусталя развеял пусть и светлую, но грусть, воцарившуюся в пространстве. Он разлил остатки вина, приглашая Павлову к завершающей стадии праздничного вечера. — Нет, правда. Есть в этом что-то… высокое? — отложив портрет и забрав бокал, Ирина поспешила объясниться. — Как будто нам, простым людям, положены только фотографии, а многочасовая работа художника в золотой оправе… уже и не таким простым? — Ты же, Егорова, моя непростая. Конечно. С ней трудно было не согласиться. Написанные портреты и вправду казались роскошью — а до того, как волей случая в неотложной хирургии оказался спасённым талантливый студент, Кривицкий и вовсе о том не задумывался, не вспоминал о существовании такого искусства. Но кто, когда и какими деяниями дал этой женщине повод усомниться, что её лицо достойно кисти творца, достойно долгих часов его труда у холста над каждым волосом в её причёске, над каждой морщинкой в уголках её глаз, когда она безмятежно и солнечно улыбалась, и над каждым оттенком глубокого чувства, что светом играло в её взгляде? Кто внушил ей, что мир не лежит у её ног — и ей никакими усилями не нужно того добиваться, ведь её красота была в глазах смотрящего — и была безусловна… — Спасибо, Гена. Это очень красиво, — отбросив неуместную меланхолию, Ирина одарила его блаженной, довольной улыбкой. — И твоя фантазия бездонна. — Что ж… За непростую и особенную! И за её скромного фантазёра. Выпитое вино разлилось по щекам тёплым румянцем. Было всё ещё немного стыдно, что она не поздравила мужа ничем, кроме слов. С другой стороны — это Павлова сдержала их обещание не выдумывать ничего подарочного, в то время как Кривицкий его нечестно, но так потрясающе нарушил. Желание — большее, чем трепетное чувство благодарности и зов совести, — подтолкнуло её пересесть на подлокотник кресла, где сидел он. — Не так… — она положила ладонь ему на щеку и, почувствовав, как талию сзади в ласковом, поддерживающем, а то и выражающем ответное желание жесте приобняла его рука, обрела ещё большую уверенность. — Спасибо, Гена. Вторая ладонь обвила его шею, и Ирина наклонилась ближе, прикрывая глаза и замирая в считанных сантиметрах от мужского лица — так, что он каждой клеткой кожи чувствовал сладость бессовестной, лукавой улыбки, но ещё не мог ощутить её истинный вкус. Говорят, что промедление подобно смерти — и они невольно заучили эту аксиому, когда попусту растеряли и провели порознь драгоценные годы. Хотя всякий раз эта дерзкая игра забавляла, Павлова не стала тянуть: её «спасибо» всё ещё висело в душном воздухе над ними недосказанностью и отчаянно требовало яркой финальной точки — чего-то не меньшего, чем порывистого поцелуя со вкусом белого вина и ищущих выхода, переливающихся через края чувств. Если бы женщина на холсте воочию наблюдала разворачивающуюся перед ней в это мгновение картину — улыбка её была бы ещё шире, самоцветы во взгляде сверкали бы ещё ярче. Но всё это ей было ни к чему, когда она и без того знала, что любима. И что высшая ценность — любить самой. Любить так, чтобы глаза говорили вернее любых громких слов.