Панацея

Начало декабря — 202Х год.

Часть 1: Судьба велит тебе жить.

Мозолит мои глаза до красноты серая стена. Без вкуса льется из крана блеклая вода. Отвращает тут нас эта мертвая еда. Да и вам тоже давит на мозги жалкая среда. Такие четыре вывода пришли в голову, когда Хевра провела первые несколько суток в этой клинике. В итоге оказалось, что серый цвет стен здесь не везде — всё зависит от комнат и кабинетов, да и вообще он достаточно современный; из блеклого здесь точно уж не живописная природа, окружающая территорию здания — она словно взятая из картин давно мёртвых художников; ну и главное то, что мертвые тут все — рано или поздно здесь каждого ждёт собственный катафалк, как признается главврач; а самой жалкой из всех Хевра считает себя, потому что ей не повезло попасть в корпус под номером четыре. Она ожидала, что проведет в этом месте не больше недели, хоть и подозрение на заболевание сердца было совсем не утешающим вердиктом врача. Что уж говорить, если само название — Центр для тяжело и неизлечимо больных, являющимся из сети клиник компании известной Keltheim, чья репутация считается наивысшей — даёт понять, что пути выбраться отсюда лишь два. Первый: тебя всё-таки вылечат и ты покинешь эти стены на своих двух без чьей-либо помощи. Второй: всё-таки в морг. Статистика, конечно же, показывает преимущество первого варианта, но с разрывом в какие-то лишь десять процентов, так что шансы на оба исхода почти что равны. Должно же утешать, не так ли? Все началось с боли в груди, около двух месяцев назад. Начало осени: отвратительная пора, резкая смена погоды по несколько раз на день и унылые обострения всех изъянов твоего организма. Хевра и подумать не могла, что это признак чего-то серьезного, грешила на свою глупость пренебрегать теплой одеждой, рассчитывала на бронхит. Так подумали и недо-врачи в больнице неподалеку от её дома, назначенное следом лечение ожидаемо оказалось неправильным — затормозило развитие и обнаружение реальной болезни соответственно. Спустя несколько недель боль в лёгких исчезла, дышать стало легче, а жизнь яснее — ведь как хорошо не болеть. Но вскоре вместо кашля пришла новая проблема, приводящая к гораздо худшему недугу, чем было раньше. Постоянная слабость, давящее чувство на сердце, словно грудная клетка сократилась в несколько раз, и периодические головные боли из-за нехватки кислорода. Расширенный анализ крови открыл глаза тем больничным курицам, которые мигом выписали направление к более квалифицированным терапевтам, лишь бы самим не разбираться с тяжёлым случаем, который сами же усугубили. Отец время терять не стал и сразу, следуя советам знакомых, нашел ту самую Kaltheim в другом городе — не то, чтобы это было удивительно, потому что своего города у них не было никогда, —куда и решил быстро сплавить больную дочь. Не то, чтобы и этому она была сильно расстроена. Сегодня среда. Самый спокойный день в центре, потому что он предназначен для посещений, чьи часы от десяти утра до самого глубокого вечера, а потому большинство пациентов находятся на дневной прогулке вместе с родными и близкими. К Хевре не приедет никто. Коридоры точно останутся в тишине еще на несколько часов, только изредка её нарушают санитарки, целыми днями занимающиеся обработкой оборудований и другими своими обязанностями, в которые Хевра не углублялась. В процедурном кабинете сейчас только она и молодой парень, которого перевели в этот корпус совсем недавно, ведь ранее она его не замечала. Она замечает всех, по возможности проводя все свое свободное от лечебных процедур время там, где есть люди. Молодая медсестра аккуратно ставит капельницу ей в левую руку и Хевре остаётся только ждать, наблюдая за монотонно капающим в трубку препаратом. Телефоны здесь выдают не каждый день — таковы правила, хотя у многих есть запасные, которыми все по-партизански делятся в Юге; а спать особо не хочется, поэтому способов быстро скоротать время, кроме как гонять мысли в голове по кругу, не осталось. Надо хоть книгу у кого попросить, потому что те несколько, что она с собой на всякий случай сюда взяла, были перечитаны уже не единожды. Тошнит уже от дешёвых триллеров, если честно. Почти все кушетки пустые, потому что сегодня в приоритете у больных не лекарственная дрянь, которой их регулярно пичкают. Комната давно уже неинтересна, холодильник с множеством препаратов внутри не впечатляет, а инструкции на стене и позитивные слоганы годятся только в анекдоты, которые между собой травят пациенты. Хевра смотрит на второго человека — такого же невезучего — и злится. Парню нет и шестнадцати, судя по слишком незрелым чертам лица и светлым кудрям, не до конца потемневшим. Ладно она — с отцом хорошими отношениями никогда и не пахло, да и ей уже за двадцать, давно справляется в одиночестве, но он? Выглядит так, словно уже при смерти: лицо нездорового цвета и слишком нечастое дыхание; а родителей поблизости вообще нет. Им должно быть стыдно за это, потому что нет ничего страшнее для ребенка, чем отсутствие своей семьи в страшных ситуациях. Не спи он сейчас — она бы обязательно с ним поговорила. Спустя сорок минут Хевра уже чувствует сонливость, так часто бывает после капельницы, но она игнорирует это желание. В последнее время ей слишком часто снятся кошмары, которые на утро можно вспомнить во всех деталях, тело устаёт даже сильнее, чем если бы она вообще не спала. Возможно, дело в психосоматике, но разбираться уже не хочется. День проходит быстро, вечером её лечащий врач — Доктор Ян, человек не самый приятный, но честный до скрипа в зубах (кто вам еще прямо посоветует выбирать надгробие, если все слишком плачевно?), вновь проводит обследование. Второе за этот месяц, третье за всю её историю в Kaltheim. К большому сожалению, записывает некоторые изменения, которые, судя по реакции, далеко не в лучшую сторону. Но этого стоило ожидать, ведь боль в груди появляется чаще, а левая сторона тела пугающе временами немеет. Когда ей записывают новый диагноз, Хевра старается не отводить глаза.

×

Хан Тен не умеет привязываться. Отличное качество для врача, кем он, собственно, и является. В клинике он работает только третий год, не считая нескольких месяцев практики, на которую его направил университет в эту компанию. И хоть работа лаборантом не подразумевает собой прямое общение с пациентами, через его руки проходят множество неизлечимо больных, чьи анализы, чаще всего, становились хуже с каждый месяцем. Каждую неделю он записывает приличное количество персональных данных пациентов при заполнении журнала; запомнить все до единого — невозможно, но многие остаются в памяти, что он не всегда контролирует. А память у Хан Тена прекрасная. Пару дней назад его перевели обратно — в четвёртый корпус, до этого он несколько месяцев работал во втором, пока в четвёртом была другая, недавно закончившая университет, девушка на стажировке. Стажеров всегда определяют в четвертый, но это не значит, что Хан Тену всегда приходится уходить во второй; в этот раз он был направлен туда только потому что лаборантка второго экстренно уволилась. Причина такого резкого побега из Keltheim ему неизвестна, да и неинтересна. Замену ей нашли наконец-то, как и его стажёр выполнила свою работу на отлично. Лишь несколько раз ей понадобилась помощь Хан Тена в некоторых вопросах, по которым он едва успевал её консультировать в перерывах между работой. Бедная Ливан не всегда могла на него понадеяться, так после отличного выполнения своей работы с нагрузкой в виде чужой, она заслужила от него пожизненное уважение. В журнале он сразу замечает много новых имён, отмеченных Ливан. Даже удивляет. Редко бывает, когда за два месяца в четвертый корпус направляют сразу семь человек, из которых трое уже были пациентами Keltheim, числившимися ранее в иных корпусах. Хан Тен видит и законченные медкарты, ожидающие его росписи. Забавно, что можно быть в курсе всех проблем в организме человека, которого даже в лицо не знаешь. Ещё страннее, когда в строке их данных записывается дата смерти. Вот так заканчивается чья-то полоса, не пересекшаяся с его собственной ни разу. Вчера ты выдаешь результат уровня холестерина в крови нужному пациенту, а сегодня это уже не имеет значения, ведь она перестаёт циркулировать по организму в установленное медсёстрами время. В основном — именно в ночное. За период его отсутствия погибло двое. Мальчик подросткового возраста: после пересадки органа пошло много осложнений, а детский организм не справился — до чего банально; врачи сразу отказались давать родителям ложные гарантии стопроцентной реабилитации, однако все понадеялись на Бога, судьбу и кого-угодно, лишь бы ребенок остался в живых. И совсем молодая девушка — и правда смерти плевать на твой возраст, судя по этим двум печальным случаям — с последней стадией онкологии легкого; врачи делали всё, чтобы облегчить её последние дни, но она и сама не старалась продлить себе жизнь. Ей стало хуже еще до его отъезда — это он помнит отлично. Как и молодого человека той девушки, который постоянно таскал ей сигареты. В целом, судить его или её — не в компетенции Хан Тена. Чуть позже эти медкарты отправятся в архив или членам семьи умерших, если они этого захотят. Он проходит взглядом по следующим трем карточкам, интересуясь тем, откуда же этих несчастных к ним занесло. В четвертом корпусе всегда находятся те, чьё состояние можно охарактеризовать, как неизлечимое. Не всегда пациенты сами в курсе об этом, их сюда направляют врачи при первом же подозрении на тяжёлые патологии. И чаще всего все самое худшее подтверждается уже спустя несколько дней. Еще через пару десятков они умирают. Хан Тен давно привык к этой ауре смерти в стенах корпуса — к этому на самом деле легко адаптироваться: уже давно не волнуют слёзы тех, кто приходился родным умершему; плевать на то, когда они в порыве горя от утраты начинают винить врачей в недостаточно правильном лечении больного, совсем не подозревая ужасное стечение обстоятельств. К такому Хан Тен тоже привык, обычная защитная реакция организма не имеет искренности, а значит тратить свои нервные клетки на глупую обиду незачем. Они ведь сами начнут раскаиваться в своем гневе. Хан Тен с безразличием ставит росписи на всех карточках подряд, подтверждая проверку данных, и устало протирает глаза, явно от перенапряжения. За последнее время его рабочий день явно заходил за рамки графика 5/2. Он решает оставить работу, которую может, на следующий день и собирается пройти в лабораторию, чтобы проверить работоспособность приборов, к которым так давно не притрагивался. Хан Тен не мог полностью доверить всю свою работу ещё вчерашней студентке, за которую сам и нёс ответственность. Он не особо предвзятого мышления, но и у него в голове ветер гулял в её возрасте, а понятие особой осторожности пришло только тогда, когда он едва не подхватил заразу через использованную иглу шприца в один из неудачных дней своей практики пару лет назад. Никогда он с таким беспокойством не ждал экстренных тестов на ВИЧ и гепатиты, результаты которых, слава богу, оказались отрицательными. Страшным был бы не факт новообретенной болезни, а то, каким образом ему открутит голову ему его наставник, который был обделен хорошими манерами с самого своего рождения. С тех пор он старается чётко контролировать происходящее на его территории во избежание таких случаев, ведь теперь уже он будет нести наказание за оплошность своего интерна; и лучше уж минимизировать проценты возникновения такого случая. Не лучшая стратегия для сохранения собственных нервных клеток — Хан Тен всеми руками за эту мысль, но устоявшийся уклад менять пока что не собирается.

Часть 2: Молитвы не помогут больным.

Хевра старается не смотреть на вторую половину своей комнату. Туда, где чужая постель застелена свежим бельём, больше не испачканном кровью. Она не станет смотреть на матрас на котором, возможно, следы все ещё есть. Хевра смотрит в окно своей палаты, так удобно расположенной на втором этаже — отсюда открывается вид на заднюю часть территории клиники; частично эта зона закрыта и доступна только для персонала. Поэтому увидеть простым пациентам возможно только из кого нескольких палат на этой стороне. Здесь расположены задние ворота, через которые обычно доставляют продукты, оборудование и прочие вещи, в которых Хевра, честно говоря, не разбирается и создавать обратного впечатления не собирается. Однако, кое-что она знает точно. Одним из прочих являются и газели, достаточно необычные. Внешний вид оформлен так же, как и у скорой помощи — отсутствие окон единственное различие. Вот только в помощи уже никто не нуждается, и вовсе они не скорые, торопиться ведь не к кому. Такой фургон, за все время её нахождения в клинике, приезжал лишь трижды. Дважды она сама наблюдала, как санитары помогают разместить труп, скрытый тканью, в катафалк, который позже отправится в морг. Здесь своего морга нет — вместо этого есть корпус под номером четыре, где находятся все неизлечимо больные. Осознание этого пришло сразу же, когда Хевра подумала над методами распределения, выслушивая истории пациентов, делящимися всяким в Юге, но вот принятие далось лишь сейчас. Небо серое, не имеющее красок из-за нахлынувших сюда туч. В последний раз она сейчас увидела свою соседку Ризель. Она умерла этой ночью, смерть её зарегистрировали в два часа двадцать три минуты. Примерно за пятнадцать минут до этого ужасный кашель разбудил Хевру посреди ночи от тяжёлого сна. Их койки были разделены ширмой, сквозь которую свет от лампы, включенной на прикроватной тумбочке Ризель, не мог проникнуть на сторону Хевры. Тогда она, бросившись к ней, швырнула ширму так, что та едва не отлетела в окно, наткнувшись на препятствие в виде стола, заставленного аккуратно сложенными в стопку книгами на религиозную тематику. Тёплый свет лампы падал на холодную Ризель, раздирающуюся кашлем и кровохарканьем, одна её рука сжимала грудь, сминая больничную одежду, а второй еле как сохраняла равновесие, чтобы не упасть в сгустки собственной крови уже размазанной на простынях. Хевра до сих пор чувствует этот запах железа, даже спустя семь часов после произошедшего и полной дезинфекции комнаты её подташнивает от этого смрада и тревоги. Ничто не смогло бы спасти лёгочное кровотечение, достигшее своего пика распространения по поражённым онкологией альвеолам лёгких. Асфиксия развилась слишком быстро, принятых врачами мер было недостаточно: сразу в палате они вводили гемостатики для попытки остановить кровотечение, но когда этого не произошло, были применены сосудосуживающие препараты и Ризель экстренно перевели в операционную. Хевре будут сниться в кошмарах кровоточащие глаза Ризель, испуганно смотрящие на неё в последний раз этой ночью. Наступила клиническая смерть. По словам лечащего врача Ризель, введённый ей ранее адреналин ухудшил ситуацию и окончательной причиной смерти стал паралич дыхательного центра. Организм был так измучен, что ей просто не хватило сил дышать. В этом есть и вина Хевры. Долгое время у нее проблемы со сном и чтобы избежать их, ею было принято сильное снотворное, которым с ней поделилась одна знакомая из палаты на другом конце корпуса. Возможно, если бы Хевра не приняла снотворное, то проснулась бы немедленно, как только Ризель уронила штатив для капельницы, в попытке дотянуться до кнопки вызова медсестры. Пугает то, насколько важна в таких ситуациях лишняя пара минут времени. Хевре не сказали, но врачи точно знали, что если бы Ризель получила оказанную помощь сразу же в начале приступа, то смогла бы выжить. Но в это время она спала, как убитая. А спустя несколько часов уже убитой уснула Ризель. Эти мысли так нервировали, что Хевра просидела без сна до самого рассвета. Всё ждала, когда подъедет та самая газель к воротам больницы. Надеялась, что этого всё-таки не случилось и Ризель чудом смогла задышать. В конце концов, её вины в смерти девушки не оказалось бы; и во избежание подобных ситуаций, Хевра ни разу не приняла бы снотворное ещё раз. Пожертвовала бы сном ради сохранения чужой жизни; хотя, правильнее сказать — своего же самочувствия. Свою жизнь Ризель никогда не ценила, Хевра видела и та сама не раз подтверждала сей факт. — Хоть я хрипеть начну, курить бросать я не собираюсь. На территории больницы строго запрещено курить, но это не значит, что не курит никто. Даже больные раком лёгких грешат этим, прячась в укромных уголках больницы, выкуривая по несколько штук сигарет за раз, которые им привозят родные с собой. Что, конечно же, тоже запрещено. Но Ризель курила всегда, часто делилась сигаретами с Хеврой и вместе они получали выговор от главврача, выслушивая угрозы сломать им обеим пальцы за такие нарушения. Среды ведь ещё раздражали потому что приезжал любовник Ризель. Высокий парень с серыми глазами и всегда носящий на себе крест. Её соседка тоже носила крест, но приходилось часто его снимать из-за постоянных флюорографий. Михаил — так его звали — никогда не упрекал Ризель из-за курения и запросов о покупке новых сигарет; всегда выполнял. Конкретно Хевре плохого он ничего не сделал, но чем-то, всё-таки, не понравился. Возможно, это — зависть, ведь она не нужна никому и приезжать к ней никто не собирается, в отличие от Ризель, которая всегда нежилась в объятиях возлюбленного, и что ещё хуже — читала вместе с ним Библию. В такие дни она старалась реже появляться в палате, чтобы не наблюдать такую смазливую картину; и на улице тоже не было лучше, поэтому Хевра весь день сидела на капельницах, а если их не назначали — бродила по коридорам больницы, донимая кого-нибудь бессмысленными разговорами. Недостаток общения здесь сильный, с Ризель всегда было легко это компенсировать, если потерпеть её странного парня и наглого характера. У Ризель были красивые волосы. Длинные и чёрные с небольшим отливом фиолетового. Она носила узкие очки, хотя зрение было отличное, скорее для имиджа. Хевра не будет врать, потому что ей так очень шло. Была высокой — всегда выпрямленная спина, не смотря на дикий дискомфорт в груди из-за воспаления, о чём пару раз жаловалась. Неудивительно, что такая как она не осталась без внимания и смогла обрести взаимность. Но вот что она нашла в Михаиле? Дело в характере, как видно. Ризель всегда любила поговорить, а потому прекрасное умение слушать Михаила стало заведомым выигрышем в гонке за её сердцем, ведь сколько у нее было здесь поклонников! Говорить о том, что они разделяют интересы — чего только стоит их история знакомства: на службе в церкви их родного города — уже не имеет смысла. Раздаются несколько стуков в дверь и Хевра говорит «войдите», ожидая медсестру, которая пришла напоминать о завтраке, сил идти на который у неё совсем нет. Попросила бы принести сюда, однако в комнату входит совсем не медсестра. — Доброе утро, — что же, вспомнишь солнце — вот и лучик: Михаил собственной персоной. Стоит у двери, словно спрашивая разрешения войти в палату дальше; вежливости хоть занимай. До чего же он раздражает. И это «доброе утро». Здесь вообще не стоит такое кому-либо говорить. — Входи, — отвечает Хевра и понимает зачем он здесь. Забрать оставшиеся вещи Ризель, конечно же, — Мне жаль, что так всё случилось. Она выдавливает из себя эти слова, игнорируя то, как ненавидит приносить соболезнования. Но сказанное сейчас было искренним. Наверное. — Этого стоило ожидать, — отвечает он, открывая ящики тумбочки, долго рассматривая личные вещи умершей. Как-будто не видел их ни разу. А ведь так и есть. Не видел ни разу ни одну из них без своей хозяйки. — Но не так рано. Признай, что ты надеялся, что она проживёт дольше, — он слишком горд; делает вид, что понимает всё происходящее и никогда не расстраивается, — Будешь молиться за неё? Сказанное ею сейчас могло бы быть принято кем угодно за издёвку, но точно не Михаилом. Он был через чур далёк от понимания сарказма, чем иногда смешил Ризель, которая очень любила нестандартно пошутить. Было ли это в действительности издёвкой или нет — Хевра не скажет. Она вообще не обязана была что-либо ему говорить. — Признаю, — он опускает глаза, когда рука касается её креста, завернутого в синий платок, — Они ведь делали прогнозы… развитие стихло, ей могли сделать пересадку и всё стало бы лучше. Какая же глупость. — Не стало бы, — вздыхает Хевра, вспоминая то, что говорила Ризель, — Она тебе так специально сказала, чтобы утешить. Неужели ты не догадался? Всё было точно наоборот: ей оставалось уже очень мало, она довела себя до такого состояния слишком частым курением. Оно усугубляет. Прямо к слову Михаил достаёт припрятанные в одежде несколько ягодных сигарет и Хевра замечает, как черты его лица становятся жёстче. Злится, сжимая челюсть. И правильно, он должен злиться на самого себя. — Ты знаешь, кто виноват в этом, — не называя имён прямо указывает Хевра. Сейчас её упрёки ни к чему, но это лишь констатация фактов. Истина то, что если бы Михаил не покупал ей регулярно сигареты, то осложнения бы не оказали такой сильный эффект. Как печально то, что виня парой минут назад саму себя, сейчас Хевра зачитывает грехи Михаила. Словно они на каком-то суде, где его обвинение — неумышленное убийство, а её — несвоевременное оказание помощи. Не повезло же Ризель с близкими людьми. — Но с другой стороны, её решением было принимать от тебя сигареты. Насильно травить себя её никто не заставлял, поэтому остаётся нам лишь смириться с этим и не винить себя в лишний раз. Оправдалась то как умело. Сейчас она действительно в это поверит, а спустя пару часов снова начнет рвать себе душу изнутри за то, что уже невозможно изменить. Хевра сталкивается с его взглядом. Он редко когда смотрел кому-то в глаза, кроме как в карие своей любимой. Думает, что ей сказать? Не нужно. — Уезжай отсюда быстрее, нечего здесь загнивать. Разговор должен быть окончен. Иначе она сорвётся и наговорит лишнего. А он, всё-таки, особо этого не заслуживает. Хевра возвращает свой взгляд к окну и смотрит на закрывающиеся ворота больницы, провожая взглядом уезжающий катафалк, чтобы затем убедиться в правдивости этой реальности. Ризель действительно умерла. Теперь она осталась одна в этой палате и, случись подобный приступ с ней — Хевру не услышит никто. Это пугает сильнее всего. Михаил складывает оставшиеся вещи в пакет, растегивает верхнюю пуговицу рубашки — становится тяжело дышать, да и выглядит так, словно сейчас его нейтральный фасад рассыпется на части и он разрыдается прямо на чужих одеждах. Было бы очень неловко его утешать, она ведь совсем этого не умеет. Он теребит в руке две сигареты и зачем-то смотрит на Хевру, опять. — Тебе оставить? — предлагает он. Хевра отказывается, отрицательно покачав головой. — Не нужно. Прощай, Михаил. Приятно было тебя знать. Он смотрит на чужую фигуру, замечает по теням на лице отсутствие здорового сна, а по глазам тоску, присущую здесь всем. Михаил понимает, что и она тоже умрёт. Видит это, хоть даже не знает её диагноза. В глазах нет искры жизни, какой никогда не было и у Ризель. А ведь он так надеялся это исправить, вот же глупец. — Взаимно, Хевра. До свиданья. Больше он сюда не вернётся. Эта комната пропитана запахом смерти даже тогда, когда мертвых в ней быть не должно. Ризель мертва. Хевра умрёт. И если что, он помолится за них обеих. Чтобы хоть на том свете их души обрели покой.

Часть 3: И даже солнце однажды погаснет.

С утра единственные мысли Хан Тена лишь о том — какой именно идиот решил сделать один единственный общий морг на семь различных корпусов Клиники, разбросанных почти по всему городу. Ещё хуже, когда живешь там, откуда дорога до места назначения длится около часа, если повезёт доехать без пробок на проспектах с самого утра. С другой стороны, вряд-ли кто-то ещё настолько рано — в назначенные семь тридцать утра — решает выбрать заняться трупами, вместо того, чтобы смотреть десятый сон, нежась в тёплой постели перед скорым будильником. Хан Тен не жалуется, ведь проблема далёко не в трупах, чувства к которым давно обезразличились еще со времён практики, как и должно происходить у грамотных врачей. Хан Тен едва не дрожит от утренней прохлады, хотя утром это тяжело назвать — тьма, будто посреди ночи он заявляется в морг, чтобы встретиться с такими же тронутыми умом, как и он сам, иначе как ещё можно было объяснить данную ситуацию? Оставили бы мёртвую хотя бы ещё на несколько часов в морозильнике, ничего бы с ней уже не случилось уж точно. Но его замечательному коллеге, как видно, по ночам вообще не спится, раз заняться вскрытием захотелось чуть ли не сразу же, как тело остыло. Да и без этого нездорового трудоголизма есть большой список негативных черт характера Заведующего отделением, благодаря которым желание не пересекаться с Клеархом — именно так его зовут — никуда не исчезает. Хан Тен тоже трудоголик, но работает сам и перерабатывать никого другого заставлять не собирается: командная работа не для него — это во-первых; а во-вторых — не в его это компетенциях; чего не скажешь о Клеархе, которого не сможет не возненавидеть лишь только он сам. Хан Тен не успел ещё и в секционную пройти, как тот уже успел отчитать, судя по контексту, несчастного санитара, не уследившего за реактивами. Ведь не может быть на свете беды хуже, чем закончившийся формалин! С каких пор за реактивы отвечают санитары? — хотелось уже задаться вопросом Хан Тену, но он вовремя вспоминает, кому же это царство мёртвых принадлежит, и вопросов больше не остаётся. Правила этого морга имеют мало общего с правилами остальных. Халатностью это не назвать, — Клеарх чудовищно следит за чистотой и порядком — но парадоксом точно уж можно. И вот повезло же именно пациентке из корпуса Хан Тена попасть сегодня на хирургический стол. Его бы здесь не было, если бы не успешная возможность продемонстрировать умения его ещё вчерашней стажёрки, а так же провести краткий экскурс по тому, что именно делают с трупами здесь. Сомнений в том, что она быстро растеряется в непривычной среде достаточно, хотя Хан Тен уверен, что Ливан успела пройти и ни одну практику за всё время учёбы, как и он сам, но перестраховаться стоило. Днём ранее он вкратце объяснил главные особенности Заведующего патологоанатомическим отделением — с чего начать и чего категорически делать нельзя. Как Хан Тен и упоминал: это место отличается от других так, что всё заученное в Университетах окажется полностью бесполезным на практике с Клеархом. Круги медицинского ада повторятся снова, не смейте сомневаться. Но что-то он уклонился от мысли. За возможностью показать какая у него умелая лаборантка, было и собственное желание задавить Клеарха в том, что у того не получилось даже спустя годы. Он несколько раз рвался брать под своё крыло начинающих врачей, вот только не проходило недели, как их переводили в корпусы более оживлённые, чем этот. На самом деле, проблема была далеко не в мрачной — по мнению многих, но только не Хан Тена — обстановке, во что верил и сам Клеарх, не раз позже заводясь на тему того, что молодёжь пошла через чур впечатлительная и, таким образом, спустя несколько поколений не останется ни одного хорошего врача: абсолютный регресс в развитии человечества! Вот только дело было в самом Клеархе и его подходе к окружающим. Он и сам глубоко внутри это понимает, знает Хан Тен, вот только признать не захочет — боится. Долгое время ему самому пришлось не мало поработать с ним в этом же злосчастном морге, период практики в котором был одним из самых тяжёлых. Хан Тен в то время сам ещё был молодым лаборантом — таким же, какой сейчас была Ливан. Вот только наставника у него не было, а из самых свободных кандидатов не было никого, кроме Клеарха, с появлением которого, кажется, что опустел весь морг — настолько с ним тяжело было найти общий язык. Тогда у него был уже второй год работы патологоанатомом, хоть Заведующим он ещё не стал, но обязанностей у него было уже гораздо больше, чем должно было быть в его положении. Выбора не оставалось, поэтому работать с Клеархом пришлось. Сколько же раз он думал о том, чтобы Клеарх однажды не добрался до морга и сломал по дороге ногу, а лучше сразу две — для сохранения всеобщих нервных клеток; и не вернулся сюда где-то месяца три в идеале — как раз период практики успел бы закончиться. Но он, зараза, появлялся здесь строго по графику, за несоблюдение которого мог нудеть без остановки, провоцируя на ещё большие пожелания бед в его сторону. Повезло ему, что из Хан Тена плохой умоляющий — ничего не сбывалось и кости Заведующего остались целыми. Ещё сильнее отталкивала придирчивость Клеарха в том деле, которое он изучал годами. В такие моменты он становился более резким в своих высказываниях (хотя, казалось, куда ещё хуже?), особенно когда кто-то забывается в чем-то банальном, ведь «и идиоту ясно, что Клеарх в няньки не нанимался!» и от постоянных напоминаний быстро выгорит. Незамедлительно отстранит от работы, обеспечив перед этим самую обнадеживающую рекомендацию в справке, прочтя которую ни один директор в твою сторону больше не посмотрит. Окажешься ниже, чем на самом дне — там обычно находились его еще действующие ученики. — Не способен понять со второго раза — не поймет и с пятнадцатого, идиот он и в Африке идиот! Однако, терпения у Хан Тена было достаточно, чтобы выдержать те долгих четыре месяца в учениях Клеарха, словно неся вселенское бремя. Донести ему мысли правильно до ученика было нелегко, но в деле своём он разбирался отлично — то, чем ранее так восхищался Хан Тен, ведь не было чего-то такого, чему его Клеарх не смог научить. Всеобщие социальные навыки и вежливость у него отсутствовала, конечно, но Хан Тен смог извлечь много полезного для себя с долгих лекций Клеарха, пока наблюдал за тем, как он легко наносит швы; к примеру — особое отношение к стерильности. В случае, когда говорится слово «особое» по отношению к Заведующему, это означает, что все базовое усиливается десятикратно. — Подхватить СПИД на рабочем месте ещё больший позор, чем если бы ты пренебрёг собственным шприцом в какой-нибудь подворотне! Тебя бы и наркоманы не побоялись засмеять, что лично я только поддерживаю. Такие случаи ведь были. Необязательно у Клеарха, но где-то уж точно. Помимо этого, Хан Тен обрёл много рабочих привычек от наставника, которые значительно облегчают работу на настоящий момент времени. Любви у Хан Тена к людям не так много, что сразу было подмечено Клеархом — своих сразу видать, видимо; так что вместо банальных нотаций о великом долге врача спасти жизнь человеку он смог привить настоящую любовь к своему делу, в выборе которого юный лаборант ещё долгое время до этого сомневался. Практика закончилась и Клеарх, не смотря на свою скверность, действительно признал в Хан Тене своего, — от него было редко даже вежливости добиться, поэтому признание его ума, совершенное к концу года, по мнению учителя, изрядно удивило Хан Тена, — и даже предлагал остаться с ним. Уже в качестве напарника, но получил отказ, принимая его с достоинством, но и не без нотки разочарования в глазах. Такие, как он, попусту не мечтают и зря ложных надежд не строят, потому что пережили однажды значительный проигрыш на забеге жизни. Хан Тен не смог бы работать с ним постоянно, потому такие редкие встречи, как сейчас, были намного продуктивнее, чем если бы он не решил идти дальше. По слухам, у Клеарха больше не было учеников; решил для себя, что с него достаточно и ничего лучшего уже не выйдет. Возможно, тот до сих пор считает его самым выдающимся из всех, кого приходилось обучать, и Хан Тен уверен, что если когда-нибудь он захочет присоединиться к нелёгкому пути Заведующего, то тот обязательно примет, хоть и упоминал, что два раза никого с собой не зовёт. Просто потому что знает, каково это — проиграть. Но пока что Хан Тен только побеждал, поэтому возвращаться в этот морг без причин не намерен. Размышляет, словно это какая-то скамейка позора или исключенных с важного соревнования. В некотором роде так оно и было: смерть аналогична проигрышу. Трупы в морозильных камерах умерли по-настоящему, а вот Клеарх — ментально. Тен рассуждает так, словно имеет право на осуждение. Что у него собственно вообще получилось, чего не смог добиться учитель? Сегодня и выяснится. Всё зависит от того, насколько хорошее доверие ему удалось построить между собой и Ливан, решение которой уйти дальше развиваться в одиночку или остаться, как напарница Хан Тена, будет важнейшим. И если она останется, то Клеарх наглядно увидит то, что его бывший ученик уже являлся более лучшим учителем, чем он сам. Потому что его случай — если практикантка останется с учителем — означает вовсе не проигрыш, а вполне весомый вклад в будущее. Все же, получить спустя годы в наследство должность Заведующего Лабораторным Отделением намного солиднее, чем этот склеп, одним только видом нагоняющим тоску. В прочем, всё проходит действительно лучше, чем в тревожных сценариях Хан Тена. Ливан ни разу не напортачила, а швы получились с первого же раза лучше, чем когда-либо у него самого. Что же, похоже, что фраза: «ученик превосходит своего учителя», действительно имеет право на существование и открывает нелёгкую правду. Оправдываться тем, что Хан Тен уже несколько лет не проводил вскрытие, он не станет, поэтому с удивительным спокойствием наблюдает за всей работой с гордостью внутри себя. Клеарх внимательно следит за порядком действий девушки и тем, какое количество стежков она наносит. Судя по его долгому молчанию, всё проходит, как минимум, приемлемо — это значит «нормально» с языка Клеарха; и придраться не к чему. Хан Тен становится более уверен в силах Ливан и позволяет себе даже не стоять за практиканткой ангелом хранителем; удаляется в сторону, ещё раз посмотреть медицинскую карту умершей, чтобы убедиться в правильности названного врачами из корпуса диагноза, и свериться с записанными данными в протоколе. — Работа окончена. — заключает Ливан, снимая перчатки с рук и устанавливает зрительный контакт с Хан Теном, чтобы получить подтверждение того, что всё прошло как нужно было, — Тело необходимо обмыть и привести в порядок так, как пожелают родственники умершей. Она не показывает, но Хан Тен сам знает, насколько важен был сегодняшний для неё день и ободряюще кладёт руку на плечо, заверяя о том, что лучше и быть не могло. Клеарх отдаёт распоряжение санитарам, одновременно с этим собираясь уходить из секционной, ведь развязывает пояс медицинского халата. — Не дурно. Доверю самой заполнить протокол до конца, а там и посмотрим, что с тебя выйдет, — наконец спустив медицинскую маску с лица заключает Клеарх и подхватывает бывшего ученика за локоть, с ним уже возвращаясь к менее формальной теме, — Пойдем, покурим. Хан Тен даже не говорит о том, что не курит, ведь Клеарх и так в курсе его здорового образа жизни, который вряд-ли за эти несколько лет перестал таким быть. Вместе они покидают морг, выходя на задний двор территории, освещенный слабой полосой рассвета. Сегодня будет снег, думает Хан Тен, и вовсе не из-за прогноза погоды, который слушал по радио в дороге; просто воздух сейчас пахнет снегом. Достаточно размытая формулировка, не имеющая никакой аргументации, кроме того, что уже декабрь и давно положено иметь высокие сугробы за окном в этой местности. Но даже так, несмотря на затянутое серыми тучами небо, на улице всё-таки светлее, чем было парой часов назад. — Сообразительная, учиться ей ещё многому, конечно, но справится. Так что не переживай о своих наставнических способностях, хотя бы швы у неё получились лучше, чем твои, — а Хан Тен уже думал, что Клеарх обойдется без излишних комментариев, но, как видно, если и есть в мире стабильность, то это скверный характер Заведующего. — А ей ты сказал так, будто уже приговариваешь к пожизненному заключению не выдавшегося особыми навыками студента, — выдаёт свой анализ Хан Тен, вспоминая вернувшуюся в глаза Ливан тревожность, после короткого заключения Клеарха. Пожизненным заключением не выдавшегося особыми навыками студента он называет ту самую справку, перечеркивающую любую карьеру в медицине. Благо, в своих руках он ее не держал. — Пусть закаляется. Скажи спасибо, что я растерял красноречие с тех лет на строгие замечания, так что ты был последним, кому досталось от меня так сильно, — щёлкает зажигалка и помимо слабого фонаря, эту площадку ещё освещает лёгкий огонёк подкуриваемой сигареты. Хан Тен ненавидит этот запах, но старается игнорировать, встав по другую сторону от направления дыма. Не может и не съязвить в своей следующей реплике назло. — Со мной ты хотя бы с людьми виделся, а сейчас? Как отшельник. Не разговариваешь ещё с трупами от одиночества? — и правда, в последнее время Клеарх даже на праздничных корпоративах не бывал, хотя ещё несколько лет назад без исключений посещал каждый, чтобы люди вокруг не расслаблялись и не забывали свои минусы, которые им Заведующий от чистого сердца напоминал в лицо, рискуя получить физический ответ от пьяного коллеги. Зеленые глаза на миг вспыхивают так, что Тен почти что ловит дежавю. Словно щас его обольют с головы до ног потоком яда, сочащемся из молодого Клеарха безвозмездно. — Выбираю самых красивых и расставляю поблизости. Что может быть лучше молчаливого коллектива? — фыркает Клеарх, постукивая пальцем по сигарете, чтобы стряхнуть пепел, — К слову, регулярно представляю тебя на месте одного из них. Не надумал ещё вернуться? А говорил, что два раза не предлагает. Напомни он ему это — Клеарх ответит, что: — Вообще-то я поинтересовался. Разуй глаза, здесь нет пригласительного билета. Поэтому говорит другое: — Как ты меня, оказывается, любишь, — услышав сравнения себя с трупами, Хан Тен явно не светится от счастья, которого Клеарх и не надеялся получить в реакции, — Мне и на своём месте пока хорошо. Занимаюсь, чем мне хочется и никто рядом не указывает, какую графу заполнять в первую очередь. Сплошная идиллия. — Ну и правильно, — вместо ответа на слабый подкол, Клеарх выдает такое. Усталость прекрасно заметна на лице, освещаемом теплым светом от сигареты, — Нечего со мной загнивать. Превзойди меня уже в самом последнем пункте: научись жить в своё удовольствие и не уподобись образу своего нудного учителя. Хан Тен и ранее замечал, что за резкими высказываниями и строгим характером, Клеарх просто скрывает собственное неудовлетворение от жизни и неполноценность. Услышать чистое признание от него оказывается ещё одним необычным моментом в жизни Хан Тена — чтобы такой, как Клеарх и поставил кого-то, как Хан Тена, выше себя. И ружье раз в год стреляет, как видно. — Обязательно, — обещает Хан Тен и всё-таки кривится, когда при смене направлении ветра, дым летит ему прямо в лицо, — Заканчивай побыстрее и мы уезжаем. Не задерживаясь долго с наставником, Хан Тен со странным ощущением вернулся в здание, обдумывая сказанные ему наставления. И почти сразу выбрасывает это из головы, не желая вникать в чужое горе, когда на кону его личное празднество.

Часть 4: Пантера, попавшая в капкан.

Воскресные дни в клинике кажутся наименее убивающими своей тоской, чем любые другие. Процедуры сегодня без острой необходимости не назначают никому и даже врачей почти нет: остаются лишь несколько фельдшеров на смену и Заведующий корпуса, чтобы следить за порядком и помочь в случае чрезвычайных ситуаций, которые, доверяя её памяти, ни разу ещё в воскресенья не случались. Название седьмого дня недели и вправду соответствует действительности — даёт хоть на некоторое время вообразить себе то, что ты здоров и лишь отдыхаешь в пансионате, открывающем вид на растущие вдали скалистые ландшафты, норовящие совсем скоро покрыться белым слоем зимнего снега. Всё так, будто закончится срок путёвки — которая вовсе не являлась заключением врача о диагнозе и должном уходе — и ты уедешь отсюда не в закрытом деревянном ящике в районе семи утра, а на каком-нибудь самолёте, рассекая небо, вернёшься в родной край Земли живым. Единственная оставшаяся часть окружения, развеивающая этот мираж — это никогда не покидаемый все стены этого здания запах лекарств, в добавок других коктейлей из разных медикаментов, которыми пропитано всё, что только возможно. И даже санитарки не в силах избавить от него, используя химические свои средства для уборки. Обычно запах становится только хуже. Должно быть, все уже давно привыкли к такому; как никак, для врачей — это неотъемлемая часть их жизни, поэтому без адаптации было бы невозможно её продолжать, но вот Хевру тошнит даже спустя два месяца пребывания в клинике, а потому она как можно скорее покидает коридоры третьего этажа, решаясь на короткую прогулку. Время и погода позволяют, так что лучше развеяться. Но прежде решает заглянуть в «юг», расположившийся на полуподвальном этаже, между первым и совсем низким, где проводятся операции. Место это являлось некой отдушиной для каждого здесь находящегося из пациентов, кому уже осторчел вид бесконечно выписываемых лекарств, и тех, кто банально нуждался в социуме, ведь никто, кому суждено было сюда попасть, не выдержал бы всего своего пребывания в одних лишь четырёх стенах своей палаты. Хевра кривится на саму идею этого добровольного само заточения. — Вовремя Вы, скоро пантера придёт. Она уже рвёт и мечет в переговорной, недавно там бывал, — извещает ей молодой человек, именуемый интересным прозвищем Чума. Называют его им так часто, что все уже забыли, как на самом деле звучит его имя. Исключением останутся, безусловно, его собственные врачи и, возможно, семья, о которой так же ничего неизвестно. Люди здесь вообще предпочитают забывать о той жизни «до», придерживаясь правила избегать ответов на вопросы друг друга о том, кто они и кем были, пока не прозвучал смертельный приговор, именуемый более тактичным — диагноз. Забывают до среды, день который можно считать вторым воскресением — памяти. Больные воссоединяются с родными, кто-то с теплотой, тоскуя по семье и любимым, мечтая выбраться отсюда как можно скорее, чтобы вернуться к ним; а кто-то с гневом, ослепленные ничем больше, кроме как собственной болезнью, вечно жалующиеся на собственное несчастье, не отрываясь от своих воспоминаниях о жизни там. Но с окончанием среды память о мгновениях короткого счастья стирается и вот — все снова являются самим собой; такими, какими преподносят себя в этом зале для развлечений и отдыха, где каждый полноценно заслуживает отдельного актёрского признания. И вот, не особо известный, кроме как своим прозвищем, — в добавок к нему и исполосованной рваными шрамами щекой, историей которых он ни с кем не делился, — парень сидит у края стола, играя партию в шахматы с другой девушкой. Видимо новенькой, потому что, будучи постоянным лицом в этом местечке, Хевра её ещё никогда не замечала. Поприветствовав их обоих, она забирает стул от другого стола и переставляет к тому, за которым играет Чума, планируя понаблюдать за игрой. — Что, снова жалобы на неблагодарных отпрысков? — предполагает Хевра, исходя из предыдущих причин, одна из которых — о детях, как раз и служила горящей спичкой для взрывчатки, какой являлась Регина. — Кажется, да. А может, погода не нравится, ей-то с больными лёгкими категорически щас запрещено об улице даже думать, вот и сходит с ума в четырёх стенах, — вслух размышляет Чума, проговаривая всё медленно и тихо. Можно было бы подумать, что так он пытается сосредоточиться на ходах, но нет: таким был его тон всегда. Чума был первым, с кем она нашла общий язык, придя в юг впервые. Спокойный, с вьющимися черными волосами, собранными всегда резинкой, и разноцветные глаза, не упускающие никого из-под своего взора. Как выяснилось позже, обладал он не гетерохромией, а слепотой на правый глаз, вызванной рядом сильных заболеваний, перенесенных в детстве. В прочем, это было лишь одно из последствий и далеко не самое худшее. Не все знают, сколько он уже здесь, зато он знает всё, становясь таким своего рода рассказчиком истории любого, кто в юге хоть раз появлялся. — Даже если не родственники, ей не трудно найти причину для открытия своего нутра, позволяя унынию и ненависти вырваться на всех окружающих, чтобы эти чувства пожирали кого угодно, кроме неё самой. Мы ведь так с этим знакомы, верно? Хевра видит успешно поставленный сопернице мат, требуемый всего лишь три, а от силы четыре хода. Но решает молчать, потому что неправильно встревать в чужую игру со своими советами, которых никто не просил — это во-первых; а во-вторых, шахматы не та игра, которая вообще в комментаторах когда-то нуждалась. Не во время её продолжения уж точно, а вот после завершения обсуждать раунд можно было сколько угодно. — Не могу сказать, что уже впала в предсмертное отчаяние, гневаясь о том, что осталось так много вещей, которые я не успела испытать, и что жизнь всех моих приятелей не имеет и права продолжаться с окончанием моей, — Чума, будто зная, о чём Хевра думала (что, вообще-то, вполне могло являться правдой), ставит ферзя на F2, медленно вытаптывая почву для победы своего короля, — Хотелось бы, в целом, пропустить этот этап и умереть раньше. Так, чтобы неожиданно, и времени на лишнее страдание не оставалось. — Вот как, — протягивает Чума, совершая свой следующий ход на E6 с позиции F8 конём, которому угрожал вражеский слон, — Обычно, я слышу обратное от Вашего мнение. Почему бы не насладиться последними неделями, отдаться должному прощению с родителями, женой или мужем, своими детьми, друзьями? Вспомнить лучшие моменты, проведённые друг с другом и подумать о том, что твоя жизнь могла быть в разы хуже, чем та, что имеешь сейчас, и остаться благодарным за всё прекрасное, успевшее произойти. Новенькая начинает понимать, что происходит медленное выстраивание финального хода, гарантированного точную победу Чуме, а потому решает принять оборонительную позицию, резко сгущая количество фигур на своей половине поля. Могла бы наоборот: перейти в наступление, переместив фокус Чумы на такую же оборону, в ходе которой все его выставленные фигуры, предназначенные сейчас для убийства вражеского короля, вернулись бы к его собственному, и опасность миновала. Таков страх новичков в стратегических играх, не желающих жертвовать несколькими фигурами ради перемещения внимания и принимающих исключительно защитную позицию, загоняя самих себя в угол. А ведь с правильным риском даже без должного опыта игры в шахматы некоторым удаётся удивить соперника, ведь наиболее непредсказуемыми игроками всегда являлись те же самые одновременно неуверенные в своих действиях новички. Будь Хевра в действительно меланхоличном настроении, она бы развела аналогию с такими же людьми, действующими глупо из-за собственных предрассудков, но сегодня ей не хочется дискуссировать на тему философии, в отличие от её приятеля, готовым обсуждать вообще что угодно, удобно подстраивающимся под любого собеседника. — Ни один человек, не имеющий семьи и любимого человека, не согласился бы с этим мнением. Из родных у него может быть только лечащий врач, что всё это время старался облегчить последние годы, а в посмертные муки за руку его никто не будет держать, оплакивая уход. Так смысл этого бесполезного ожидания, если не с кем его разделить? Чума ставит на А1 ладью, заявляя сопернице мат. Шаг вперёд — король погибает от прямой атаки ферзя, а шаг в любую из сторон значит смерть от ладьи. Следующие фигуры девушки находятся слишком далеко от развернувшихся событий, а поэтому преодолеть расстояние лишь за один ход и предотвратить смерть короля просто невозможно. Признав поражение, она пожимает руку Чуме и попрощавшись с Хеврой, уходит, совсем не расстроенная случившимся. Вот и пример того, как стоит отпускать негатив в своей жизни — ничто не стоит переживаний из-за такой мелочи, жизнь после которой уж точно не остановится. Но вот кто точно делает всё в точности наоборот, так это разъяренная, словно пантера, женщина, с упоминания которой и началась эта дискуссия с Чумой. — Быстро она, — комментирует Хевра, даже не оборачиваясь, когда дверь со всей силы распахивается, позволяя больничному запаху проникнуть в то место, в котором люди обычно предпочитают о нём забывать. — Вы либо войдите, либо дверь с той стороны закройте, шум мешает, — нашлись уже желающие указать на потревожившую здешний покой Регину. Вот только она не так быстро решает, стоит ли произошедшее с ней ненастье всеобщего обсуждения, но попавшийся под раздачу комментатор полностью развеивает все сомнения. — Без ваших советов разберусь, — захлопнув дверь, и фыркая от раздражения, эта разъярённая фурия близится прямо к беседующим Хевре и Чуме, показательно впечатывая в древесину стола свою маленькую сумочку, — Добрый день! Прозвучало так, словно этим под этими двумя словами она подразумевала все самые ужасные, что когда-либо существовали, проклятия. Хевра, уже знакомая с психами этой женщины понимает, что после формального приветствия с её уст польётся ничто иное, как оскорбления и жалобы на свои проблемы. Про таких как Регина говорят: красива женщина, пока рот не откроет. И правда крылась в этой цитате настоящая. — Что-то случилось? — флегматично спросил Чума, сложив руки в замок и выглядит так, словно готов выслушать все существующие беды на свете, и даже большее: сдержать натиск гнева южной женщины. Хевра понимает, что пришла она именно к ним только потому, что Чума единственный из всех присутствующих, кто всё ещё готов терпеть пантеру. Себя в этот список Хевра не вносит, а потому лишь слушает, не собираясь лезть лишний раз в разговор, явно не требующий её активного участия. — Ещё как! Ты будто сам не слышал! — шипяще припоминает Регина то, что всё-таки заметила Чуму, заглянувшего в переговорную как раз в момент её случившейся трагедии, — Мог бы и вступиться, в конце концов, я-то знаю, что у тебя с ними отношения на прекрасной ноте! Что им знать о важности родственных уз?! Оледеневшие… Совсем не видящие дальше своей жадности, лишь бы дальше деньги с меня тянуть за то, что уже неизбежно… Регина вцепляется в столешницу с такой силой, что кажется, вот-вот и оставит глубокий след от длинных ногтей, выместив злость на несчастной мебели. Хотя раньше нрав её был совершенно другой. Чума рассказывал, что года два назад Регина была намного спокойнее, скрашивала своим присутствием настроение компании в юге, и в целом приятной женщиной. Родом с настоящего юга, её без труда можно было назвать горячей: на язык острая, всегда красовалась в любимых платьях, чтобы забыть о разрастающимся в груди недуге, и временами заботливая. Но, со временем, болезнь заставляет меняться всех: вот и платья уже давно не приносили должной ей радости; острые шутки превратились в ядовитые оскорбления, если хоть кто-то не так подышал в её сторону — не дай бог, она ещё увидит жалость в таких жестах! — а забота исказилась в параноидальную гиперопеку. Не видя изменений в своём состоянии, а одним днём услышав то, что жидкости в лёгких стало лишь больше, Регина, бросив всё, покинула клинику, вернувшись на юг. Но, спустя полторы недели её, почти постоянно кашляющую кровью и бледную, как смерть, насильно вернули врачам её собственные родственники. Все заметившие это уже думали — какой смысл был возвращать её полуживую? Как оказалось, Родина этой женщины имела благоприятные условия для стремительной прогрессии ее туберкулеза: резкая смена климата — жара и высокая влажность раздражают дыхательные пути, повышая риск легочного кровотечения; обезвоживание, ухудшающее работу почек и отсутствие каких-либо лекарств. Женщину вылечили, но голос ее стал совсем плох. Вот юг и придумал то самое прозвище — пантера — для не менее шипящей, как кошка, Регины. Следующие пятнадцать минут проходят в выслушивании импульсивного рассказа о халатности врачей, не желающих прекращать лечение — а ведь они бы уже вряд-ли не пожелали отказаться от такой истеричной пациентки; вот только родственники слишком убедительно уговаривали потерпеть её хоть немного, пока пыл не остынет. Прошёл вот, уже месяц, а она всё сильнее разгоралась, а сегодняшняя новость о том, что её приемные — как она однажды в гневе призналась — дети не приедут навестить мамку на Новый год, окончательно сорвали ей крышу. — Я то ради них всё в своей жизни делала, даже себе во вред! Кто виноват, что их отец нерадивый не наделен хоть каплей ответственности! Я их вырастила, а они?! — требуя незамедлительного ответа от Хевры, она стреляет горящими в гневе глазами, то и дело активно взмахивая рукой в жестах, так и норовя снести что-нибудь. — Ничего? — заговаривает с ней Хевра, решив свершить неизбежное прямо сейчас, когда так легко отзеркалить нападения Регины на неё саму, — Вы, кажется, либо недооцениваете их, либо требуете невозможного. Вас в этой жизни ничего уже не удовлетворяет, — внимательно замечает Хевра, перебирая между пальцев шахматную фигуру, — Вы даже не официальный опекун, в конце концов, а они вам всё лечение оплачивают. Если не из благодарности, то зачем? Вряд-ли бы им что-то досталось в наследство от Вас, чего не скажу об их отце, так Вами обожаемым. Упоминание персоны, являющейся никем, как бывшим любовником Регины, заставило её ещё сильнее зашипеть, едва не сдирая ногтями кожу на левой щеке. — Ладно! Но что, если я умру тут со дня на день? Что будет то?! — уже сдавая позиции, отчаянно восклицает женщина, ударяя рукой по столу. — Так умрите, — улыбнулся Чума, молчавший некоторое время до этого, позволяя Регине высказать всё скопившееся на душе, — Вот мы и узнаем, что будет. Зачем гадать? И зачем требовать от нас ответ, который вас устроит, если, Регина, Вы сами себя уже не устраиваете? Регина несколько раз моргает, закрыв рот, явно потерявшая какой-либо дар своей лестной речи после такого прямого заявления. И пусть, сказанное Чумой, ту же Хевру совсем не задело, но вот пантера, судя по медленно поджимающимся губам и тяжёлому дыханию, уже интерпретировала для себя эти слова так, как посчитала нужным. — Ты!.. — она обрывается, явно не находя слов, даже из самых наименее приличных, — Да пожалуйста! Чёрт с вами всеми, я вам об одном, а вы совсем о другом! Да умрите же Вы сами, раз предлагаете такое всем встречным! Как так можно вообще?! Почему-то Хевра была уверена в том, что та, схватив сумку, сейчас же покинет юг, не выдержав такого унижения, которое им и не являлось особо, — со стороны Хевры и Чумы уж точно, а вот сказать за окружающую их публику, уже начавшую усмехаться тому, как женщина сама загоняет себя в угол, они не могут, — но Регина наверняка посчитала бы именно так. Однако, Хевре теперь кажется, что та решила попробовать выстоять этот бой до конца, назло всем остальным. — Что правда, то правда, — покачивает головой Чума, совсем не оскорбленный ответной нападкой в свою сторону, словно он сам знает, что умирать ему рано, — Мы Вас совсем не понимаем с наступлением этой осени. Неужели болезнь Вас сразила настолько, что от прошлой Регины, без которой не единый вечер не был бы красочным, не осталось и капли? И правда, показалось. Услышав теперь то, насколько в точку попал Чума со своим выводом, Регина молча хватает сумку и уходит, в ярости стуча каблуками. Похоже, этот аргумент не чем было пересилить, ведь гордость у неё ещё осталась, чтобы не признаться в этом хотя бы самой себе, в то время как все окружающие давно разглядели истину её переживаний. Многие отдыхающие в юге не удерживались от своих замечаний, подливая всё больше масла в огонь, именуемый Региной, когда слушали её рассказ, а теперь и подавно засмеялись, не удивлённые таким концом. — Вот и подтвердилось сказанное, — возвращаясь к самому началу их разговора, подытоживает Хевра, — Поэтому, лучше бы нам всем скончаться до того, как превратиться в дикое нечто, которое ни себя не может понять, ни других. Хевра думает о том, как бы ей самой рано или поздно не стать такой же. Это невозможно: учитывая то, какая она сейчас и даже известие о скорейшей смерти не сможет так сильно пошатнуть сложившееся в ней равновесие. Но ведь не будет же она ответственна за сторонние обстоятельства, что могут произойти за это время? Регина тоже не в один взмах изменилась, как все могли думать, — на это повлияло как и неудовлетворение собственной жизнью из-за излишней жертвенности чужим детям, так и собственные ожидания, которые никак не были оправданы. Все факторы копились слишком долго, так что ухудшение её здоровья стало лишь отправной точкой для начинающегося безумия. Хевра не была здесь настолько долго, чтобы судить самой, но долгих историй Чумы было достаточно для совершённых выводов. Вот только толпа так и будет видеть в ней шипящую истеричку, угасшую совсем за короткое время, и ставшую героиней местных анекдотов. — Хорошая была женщина, — прерывает Чума, оставшийся после ухода Регины, неприятный осадок, сверкнув слепым глазом, — Много их таких, как она, было. Да все мертвы. Хевра не знает, чем болен Чума и как давно он здесь. Из всех её знакомых, не многие способны дать точный ответ — даже те, кто находился здесь уже более пяти лет, говорят о том, что Чума уже был здесь. Словно он появился только для того, чтобы следить за развитием разворачивающихся вокруг него событий, ломающихся судьбах, умирающих людях, а потом передавать эти закончившиеся истории уже другим, как самый настоящий рассказчик. Должно быть, когда-то с его уст должна будет прозвучать и её история, и как бы ей хотелось, чтобы та не обрела жалкий конец, подобный приближающемуся финалу Регины. — И один Вы до сих пор здесь, а значит ли это то, что Вами выбрана стратегия «проживи каждый день, как последний» или всё в разы проще: Вам всё ещё не скоро умирать, — она настаивает на том, чтобы сказанное ею осталось без ответа. Ей не нужна история Чумы, который, вероятно, сможет пережить и её саму, — Пора мне. Я, к слову, на прогулку собиралась, но с такими страстями пришлось задержаться. Хорошего Вам вечера. — И Вам того же, — кивнул Чума, решив повременить с уходом, но в последний момент роняет очередную мысль, оставляя её на размышления до их следующей встречи, — Знаете, я думаю финал, который вы желаете, уже оказался занят вашей мёртвой подругой. Улыбнувшись, он смотрит в след Хевре проницательным взглядом, и ведь знает, что такой реакции, какой его наградила Регина, он не получит. Слишком другая перед ним девушка. — Вам достанется что-то другое, однако, не так скоро, чем Вы себе представляете, — будто с досадой произносит Чума, так сильно ожидающим новую историю, о которой ему очень хотелось поведать их замкнутому миру, ограниченному четырьмя стенами злосчастной Клиники. Хевра думает недолго. Хотя, если признаться, сказанное действительно заставило её вернуться к недавним размышлениям о том, как образуются обстоятельства, влияющие на её окончательное раскрытие и завершение, как личности. — А ведь пару минут назад Вы отказывались от судьбы стать предсказателем. Так не стоит выдавать секреты общего будущего, ломая тем самым его исход, — неоднозначно отвечает ему Хевра и прекрасно зная, что ответа не будет, покидает юг уже к наступившему вечеру. Ей не нужна правда. Пока что.

Часть 5: Бедствие и последствия покоя.

Должны ли люди чувствовать себя в месте, где им выписан смертный приговор, — почерком резким, явно уставшего от всего увиденного врача — в безопасности большей, чем там, где они были живы, не знающие о своём заболевании, зато счастливые? Ответ, разумеется, нет. Хорошего в Клинике мало, почти ничего, если убрать пункт того, что здесь, как никак, тебе пытаются помочь — если не побороть твой диагноз, то хотя бы облегчить существование с тем, что поглощает тебя изнутри. Будь то заболевание сердца, лёгких, проблема с конечностями или с собственной головой и мыслями. Но учитывая то, что было раньше — в родном городе Хевры: люди, от влияния и внимания которых нельзя было сбежать; места, настолько нагнетающие своим содержимым; и мёртвые, что заставляли и её саму умирать. Клиника в сравнении со всем этим набором — пронзающим своим составом до самых костей, — воспоминаний, являлась неким островом Рая, содержащим спокойствие, что ей только и сниться могло раньше. Иронично, что раньше сны были лучше, и заснуть было проще. Врачи говорят, что истощенный из-за стресса и заболеваний организм восстанавливает энергию во сне. По большей части! Так что это, должно быть, объясняет сильную сонливость, покинувшую Хевру только с началом лечения в больнице. Стресса здесь нет, а заболевание… Возможно, не такое ужасно еще, раз спать ей совсем не хочется. Сколько она уже здесь? Хевра не считает дни. Знает, что неделя прошла когда коридоры Клиники стремительно пустеют в воскресенье и среду. В первом случае — это общепринятый выходной, во втором — день свиданий, отвращение от которого кончится только с приходом четверга. Гораздо неприятнее сидеть в это время на улице и наблюдать за тем, как все здесь счастливые и наполненные жизнью, видят своих любимых. Это уже точно можно считать за серьезную проблему: то, как Хевра намеренно заставляет себя смотреть до конца на каждое скопление из людей, среди которых легко можно выцепить одним только взглядом того, кого, собственно, и навещают. Больной всегда подберёт себе лучшую одежду в среду; скроет то, что указывает на его недуг, и не забудет главный элемент своего сегодняшнего образа — не сползающую с лица улыбку; даже на минуту, создающую такое ощущение, что каждую ночь со вторника на сегодня, хирурги сшивают мышцы лица или вкалывают что-то, что не позволяет им вернуться в свое изначальное положение. Хевра представляет себе это и, вздрогнув, отводит глаза на темное небо. Хорошо, что ей не приходится заявляться на такие процедуры. Пытается убедить себя, что это хорошо. Возможно, продлится это только до определенной поры, пока она не умрет, или не появится кто-то, ради кого и она станет пациентом хирурга во вторник. Ну нет. Глупые мысли. Даже если кто-то и появится, Хевра не станет сразу строить из себя счастливую птицу, кем являлась в последний раз в самом далёком детстве, когда была маленькой и не знала грязных ям этого мира. Разумеется, вываливать на спутника жизни весь груз своего несчастья, состоящего из высоких цен на лекарства, необходимых для подобия здоровой жизни, тяжёлые приёмы врача, который не видит ничего, кроме ухудшений в состоянии, и понимание скорейшей в следующем году смерти, она не собирается. Самое последнее, что Хевра сделала бы в этой жизни — это согласилась пожаловаться на что-либо. Дело в привитом терпении, с самого детства в кругу своей семьи, членов которой было только двое — она и не слишком уравновешенный в своих желаниях отец; либо в генетической предрасположенности, если такое бывает; а может в силу того, что последнее близкое знакомство окончилось для нее не слишком хорошо, чтобы быть готовой открыть все свои слабости кому-то другому. С давних пор, открываются только ей, а взаимное разделение плохого редко приводило к чему-то хорошему, так что лучше Хевре остаться понимающим слушателем, чем стать нуждающимся в слушателе рассказчиком. Нет ничего плохого, чтобы быть вторым, но это требует доверия, обладать которым стоит большую цену, заплатить которую она пока не готова. И вряд-ли будет. Оставшиеся пол часа до наступления назначенного времени для ужина тянутся уже чуть проще, ведь Хевра решилась пройтись во второй раз и сделать круг по всей территории. Местность здесь достаточно красивая, стоит признать, совсем сильно контрастирующая с тем, на чем корпус четыре специализируется. Кто-то наверняка решил назначить всех смертельно больных в самое красивое место для поднятия духа, думает Хевра, потому что это самое банальное решение, которое могло бы быть. И оно действует, по крайней мере пока, вдохновляет жить дольше, чтобы наслаждаться здешними красотами. Скалистые горы окружают Клинику с двух сторон полностью, а далее уходят в сторону севера, словно огромная непробиваемая стена; с гор тянется буйная течением река, и тоже уходит в сторону севера; оттуда, — где находится сейчас Хевра — её русло видно лучше всего, жаль только, что не подойти; в остальном же, всё вокруг ограждено забором и редкими дорожками асфальта, ведущими на парковку, главный въезд или к самой больнице. В общем, ландшафт здесь не хуже, чем в Швейцарии, которую ей когда-то удалось увидеть пробегом — именно так, потому что обстоятельства не сильно располагали к тому, чтобы эти воспоминания не сыпали соль на старую рану, ещё не ставшую шрамом. Уже к завершению прогулки, Хевра обходит парковку, к которой направляются все сегодняшние посетители — уже восемь часов вечера: отведённое на короткое счастье большинства время окончено. Как хорошо, что она заранее решила уйти с внутреннего двора, где ранее все они были; не пришлось хоть смотреть на прощающиеся семьи. Но, по дороге обратно, она встречает нескольких человек — в некоторых даже узнает старых знакомых из родного города, однако знали они друг друга не так близко, чтобы обойтись чем-то большим, чем короткое приветствие. Мелькнувшие лица оставляют непонятного из спектра ощущений осадок. Не сказать, что Хевра стала бы переживать из-за лишних слухов, рискующих после того, как ее тут заметили, появиться. Особенно в том месте, где она уже давно не живёт. Но да, истина такая, что лучше, чтобы гораздо меньшее количество людей снаружи узнало о том, где она сейчас. Ей не хочется встретиться с теми, из чьей жизни удалось сбежать лишь недавно. Терять свой покой из-за их появления не хочется тоже. Порывы холодного ветра стали чаще, предвещая собой скорый снег, поэтому Хевра ускоряется, чтобы успеть на ужин, который она старается не пропускать, в отличие от завтрака; и совсем у ступенек на входе в Клинику её взгляд падает на блеснувшие в свете фонаря ключи. Осмотревшись по сторонам, она не замечает кого-то, кто находится достаточно близко, чтобы они были обнаружены кем-то другим, а человек, обронивший их, наверняка уже ушел. Подхватив их с земли, Хевра видит всего два ключа на кольце и вместе с ними пластиковую бирку с номером — «1|6». Значит, больничные. Облегчает задачу поиска хозяина в несколько раз. Необязательно даже хозяина искать, достаточно будет оставить на стойке для регистрации. Убрав их в карман, Хевра поднимается по ступенькам и входит в здание, замечая лёгкий поток пациентов, идущих в столовую. Увильнув в сторону, она переводит взгляд в другую часть коридора и прежде, чем делает шаг в сторону стойки, слышит смутно знакомые голоса, а после фокусирует взгляд на ещё более худшем. Дыхание замирает, когда Хевра разбирает доносящиеся издали обрывки фраз, а рука сжимает в кармане куртки ключи сильнее — так, что резьба наверняка оставит болезненный красный след. Отпечатается. Она игнорирует то, что рядом с этим человеком стоит загадочный знакомый с Юга, которого прежде никто не видел ни с кем, кроме здешних; совершенно забывает о возвращении ключей; и ведь плевать на них — здесь наверняка должно быть с десяток дубликатов, хозяин не расстроится; лишь отводит взгляд в сторону и делает сначала шаг назад, чтобы скрыться от нежелательного внимания, а потом, когда чувство тошноты усиливается, стремительно пересекает коридор в несколько шагов, почти влетая на лестничную площадку, едва не сбив собой медсестру. Дальнейшее остаётся размытым пятном в памяти. Стрессовые ситуации не то, что Хевра хорошо запоминает. До своей палаты она добралась сразу же, но сворачивает во вторую дверь, ведущую в туалет. Куртку она швыряет в сторону, ведь становится слишком жарко, а ком в горле норовит полностью перекрыть воздух. В зеркало она не смотрит, сразу выкручивает кран вправо, набирает ледяную воду и выплескивает себе в лицо. Потом происходит самое ужасное. Слюноотделение становится сильнее и Хевра понимает, что это значит. Диафрагма сокращается и она рвётся в сторону, больно падая на колени перед унитазом, позволяя скудному содержимому желудка проникнуть в гортань. Её выворачивает желчью, водой и всё это скрашивают разводы крови, брызнувшей из сильно прикушенной во время бега щеки. Слёзы после психогенной рвоты текут ручьём, не только из-за нарастающего дискомфорта в животе и головной боли, вызванной не просто состоянием стресса, а с прилагающими к нему рефлексами. Хевра всё ещё не привыкла чувствовать одно и то же, когда встречает его. На нём не было больничного халата, это она точно заметила, а значит принадлежать к персоналу Клиники он не может никаким образом. Но ведь все посетители давно были вынуждены покинуть территорию, минуты давно зашли за пределы выделенного на встречи время, так почему этот ублюдок остался здесь? И нет, нет-нет. Пациентом он оказаться тоже не может. Точно не в этом блядском корпусе, куда стекаются все обречённые — попробуй только избавиться от этого урода, сама жизнь с благородной глупостью удерживает его на плаву, в то время как бессердечно тонут по ее же вине те, кто заслуживает этого меньше, чем он. Он здоров. Абсолютно, сука, здоров. Не без ее помощи. Собственными глазами Хевра наблюдала процесс чужой реабилитации и сотню раз успела пожалеть о том, что когда-то была вынуждена согласиться на это. Лучше бы он сдох. Как собака, скинутая в подворотню. От осложнений в качестве залитых при кровоизлиянии кровью мозгов, кошмаром от нервной системы в виде судорог и параличей или, в конце концов, его бы добил сепсис на пару с отказом почек или сердца — как грозит сдохнуть ей самой. Так было бы легче всем, а ей — в первую очередь. С его смертью отлегло бы от сердца последнее, о чем она вообще в своей жизни жалеет. Нормализовался бы сон, и без принятия сильно действующих снотворных; пропали бы мерзкие триггеры на незначительные мелочи, которые совершенно не должны беспокоить здорового человека; да всё бы, сука, стало бы намного лучше, образуйся на территории кладбища новой могиле с трупом. Это ненависть. Та самая, граничащая со страхом. Нет ничего хуже этого, медленно следующего за тобой всю жизнь, ощущения, подрывающего рассудок не хуже, чем когда самое ужасное происходит в один момент. Возможно, тягостное ожидание неизбежного даже хуже. И ведь Хевра сама продлевает себе срок этих сжирающих — словно черви, но вместо них воспоминания, влекущие за собой страх и ненависть, — изнутри дней. Единственных, отсчёт которым Хевра ведёт. Вкус во рту просто ужасен. С трудом поднявшись с пола, и схватив полотенце, Хевра поласкает рот, умывается, щедро чистит зубы большим количеством пасты, раздражая этим раненную изнутри плоть щеки, смывает слёзы, и снова чистит зубы. Чтобы она не сделала — Хевра всё ещё ощущает себя грязной: настолько навязанным ей было это слово и ощущения далеко в прошлом, что оно осталось настолько глубоко в сознании; проникло даже под кожу, пробралось в скелет и по рёбрам въелось в костный мозг. Ей надо не только сердце лечить, но и голову. Хевра больна, но всё ведь было нормально, пока она не встретилась с ним. — Господи, пусть он сдохнет, — едва слышно она произносит это вслух, сжимая края раковины до сводящей пальцы судороги. Вот до чего доводит отчаяние, что она уже молитвы произносит. И ведь свет приносит только та церковь, которая горит. Вид становится до отвращения болезненным, покрасневшие глаза и обкусанные в приступе губы. Бледность, граничащая с оттенками синего, как-будто она голодала на протяжении нескольких дней в полном отсутствии света. Такое было, конечно, но не в этой Клинике и в тех обстоятельствах, от которых её снова стошнит уже собственными внутренностями. Хевра думает о последствиях этой панической атаки, ведь ей категорически запрещено нервничать. Повезло, что сердце продолжило свою работу, не отказав так глупо. Хотя, цвет кожи говорил будто об обратном — словно вся кровь просто исчезла из организма. Дыхание всё ещё нестабильно и ей приходится потратить очередные несколько минут на то, чтобы избавиться от навязчивых мыслей, образующихся из тревожности, и более менее восстановить дыхание, успокоив этим самым до конца непредсказуемое сердце. Вновь промыв руки ледяной водой, Хевра понимает насколько замёрзла. Жар исчезает с вернувшимся в её голову здравомыслием. И осознанием, что кто-то здесь.

КТО-ТО ЗДЕСЬ. КТО?

— Хевра, вы собираетесь пропустить ужин? Вы ведь помните рекомендации врача, или вам нездоровится? Её передёргивает от резкого стука в дверь и сердце вновь начинает биться быстрее. Вся проделанная работа канула в один миг. Это она — та самая медсестра, которую в приступе ПСТР она чуть не снесла по дороге. Хевра бы и не вспомнила о ней, не объявись эта дама сейчас. — Нет, н-нет, всё нормально. Я не хочу есть, тошнит что-то. От лекарств, наверное, — быстрое оправдание отлетает с языка и Хевра стремительно защелкивает дверь, чтобы навязчивая представительница медицины и здравия не вздумала сюда войти. Повезло, что та обладала хоть каким-то приличием, в отличие от некоторых своих коллег, и не стала врываться. Произойди это, и сердце Хевры остановилось бы от одного только осознания того, что кто-то увидел её в таком состоянии. Четвёртый корпус мог бы быстро смениться на первый, а остаться в окружении сплошных мозгоправов и, чего хуже, угодить в смирительную рубашку, ей не хочется. — Вы уверены? Может, вам всё-таки принести что-то лёгкое? Лучше поесть немного, чем вообще голодать, прислушайтесь ко мне! — продолжает настаивать медсестра и Хевра с раздражением смывает невидимую с рук грязь, растирая кожу до покраснений. Еще одних. — Ладно! — сдаётся она, понимая, что лучше сейчас согласиться, чтобы женщина быстрее ушла, — Принесите салат. И воду, пожалуйста. — Я оставлю у вас на столе, — предупреждает она и Хевра прислушивается к удаляющимся от двери шагам. Дверь комнаты закрывается и теперь ей удается сделать рваный вдох, а после сразу же дёрнуться от стрельнувшей в груди острой боли. Похоже, произошедшее сегодня всё же не останется без последствий. Обведя взглядом ванную, Хевра подбирает с пола куртку и отряхивает её, хотя пыли не так уж много — за чистотой тут следят нормально. Стянув с себя намокшую рубашку, она покидает ванную, убедившись перед этим, что выглядит сносно, и переодевается в комнате уже во что-то удобное. Тремор не покидает руки и Хевра злится сильнее, понимая, что контроль над телом вернуть не так просто. Особенно обдумывая произошедшее. Она решает подождать до прихода медсестры, откладывая анализ и культивацию мыслей на момент, пока не окажется в полном одиночестве. Спустя пару минут возвращается медсестра, замечает вялое состояние Хевры, советует нормализовать сон, пообещав, что обязательно поговорит о подходящих для неё, и не конфликтующих с другими лекарствами, снотворных таблеток, оставляет салат с литровой бутылкой воды и удаляется, пожелав спокойной ночи. Ангел, не иначе. Острые зубцы вилки вонзаются в свежие овощи салата, заправленного лёгким маслом, и Хевра заставляет себя хоть немного поесть, не смотря на усиливающуюся в груди боль. Она понятия не имеет — чего ей ожидать, но она обязана взять себя в руки и справиться со всем завтра. Сегодня её организм просто не выдержит, она уже не отводит взгляд от одной точки, постепенно чувствуя сонливость и усиливающийся холод. Ни о каких происшествиях на ночь раздумывать не стоит, иначе утро по-настоящему встретит её остановкой сердца, испытавшего за сегодня стресс больше, чем за последние пол года её жизни. Хевра откладывает вилку, ведь бесполезно мучать себя, если аппетит не пришел в первые пару минут поедания пищи, долго думает над тем — выключать лампу или нет, и всё-таки оставляет её включенной, а после укрывается одеялом, чтобы избавиться от разъедающего холода давней тревоги. Ночь будет ужасной.

Часть 6: О снах и тех, кто позволяет втоптать себя в грязь.

Хан Тену не снятся сны. Сон вообще достаточно абстрактное понятие, чьё происхождение не имеет точного ответа даже спустя столько лет. Сны зависят от физического состояния, психического и эмоционального; от того, с какими ощущениями ты ложишься спать, и что ожидаешь от следующего дня. Сны не могут быть вещими или предсказывать будущее, лишь подталкивают к чему-то, символически перерабатывая прожитые за день мгновения и информацию в то, что мы хотели бы или всё ещё хотим видеть для самих себя. Сновидения люди видят в быструю фазу своего сна, повторяющуюся каждые полтора-два часа, однако пробуждение, наступившее на пару десятков минут позже может напрочь избавить от любых воспоминаний о пережитом в симуляции, созданной в твоей голове. Качество сна зависит от множества внешних факторов: шум, являющийся привычным или нет; свет раздражающих глаза лучей солнца или лунный, позволяющий отдохнуть после тяжёлого дня; эмоциональный фон, ведь тревога не даёт гарантию на побег от всего самого плохого во сне — всё случается наоборот, и самые главные страхи настигнут тебя именно в нём; степень усталости, не обязательно физической, достаточно будет той, что копилась неделями, в пару с проигранными битвами на психологическом фронте, где давящие на тебя проблемы, никуда не деваются и следовательно лишают покоя даже во снах. Кто-то видит во сне то, как сбываются заветные мечты и желания: от самых глупых, до тех, какие возможно осуществить и в жизни. Хан Тен не умеет мечтать, он не знает, чего ожидать от своего будущего, и он явно устал. И просыпается, как бы он не выстраивал график сна в свою пользу, во время медленной фазы. Ни одного попадания в его жизненном бинго для того, чтобы запомнить свой сон. Для него эти шесть часов пролетают за считанные минуты: у Хан Тена никогда не было проблем со сном, даже когда он не поднимал головы с подготовительных работ к ожидающим его экзаменам; видя перед глазами лишь дюжину незаконченных тестов со скудной вариативностью ответов, он всё равно засыпал за время, обозначенное в спектре нормы. Казалось, он только может расслабиться и закрыть глаза, как тут же срабатывает будильник на телефоне, предвещая начало нового-старого дня сурка. Это похоже на марафон, но без правил. Ритм бега определяется лишь тобой, вот только финиша на этой трассе бренной жизни совсем не видно. Спустя несколько лет забывается и то, как выглядела линия старта, честно говоря. Хан Тен повторяет то же, что и всегда. Он отточенными движениями смахивает по экрану смартфона, заставляя будильник заткнуться до шести тридцати следующего утра. Опускает на окна жалюзи, ведь его комната расположена на солнечной стороне многоквартирного дома, и за весь день, который он будет отсутствовать, здесь образуется ужасная духота, если этого не сделать. В его квартире не бывает никого, кто бы мог поднять эти жалюзи после двух часов дня, когда солнце плавно перетечет на другую сторону, поэтому комната станет слишком холодной, потому что Хан Тен не возвращается домой раньше восьми часов вечера. Включает кофемашину, предварительно проверив наличие воды в предназначенном для неё резервуаре, выставляет необходимое соотношение кофе и молока, и ставит стакан. Хан Тен ведёт достаточно здоровый образ жизни, так что кофе — единственное, что может не войти в этот список, однако и его он употребляет в здоровом для организма количестве, приготавливая скорее для вкуса, а не для необходимости набраться энергии перед работой. С ним такое и не работало бы. Кофемашина — его первое серьезное приобретение после переезда в эту квартиру, на ту скопившуюся часть денег, откладываемую им с каждой зарплаты неизвестно на что. Кроме неё, выделить в этом месте из нескольких комнат, ему нечего: Хан Тен не задумывается над уютом, ведь его перемещение по квартире не подразумевает собой что-то запоминающееся. С утра он думает лишь о работе и о том, как добраться до неё, не застряв в пробке на нелюбимом проспекте, а вечером приходит достаточно уставший, что даже не всегда включает основной свет, позволяющий разглядеть окружающее его пространство в деталях. Уставшему Хан Тену действительно нет дела до таких мелочей, пока в квартире присутствует место, на котором можно спать; кухня, на которой можно соорудить себе пищу; и ванная комната с присутствующей в бойлере горячей водой, не позволяющей ему как-нибудь глупо заболеть. В детстве у него был достаточно ослабленный иммунитет, из-за нестабильной ситуации в стране, частых переездов от знакомых к знакомым, но самым подрывающим его состояние фактом была развернувшаяся за окном война. Хан Тен благодарен своей матери, которая смогла вырваться из гиблого места, предназначенному спустя несколько дней стать разрухой из-за бомбардировки. Смерть ждала их на пересечении границы, где маленький Хан Тен — содрогающийся от непрерывного кашля стремительно развивающейся в детском организме пневмонии, закутанный во все возможные тряпки, захваченные в бегах его матерью, которая сама стоит лишь в одной кофте, натянутой поверх тонкой рубашки, обернутая в длинную шаль — сквозь мокрый снег увидел приближающуюся к ним группу военных. Вражеские солдаты. Их спасло то, что Рахна была знакома с чужим языком, благодаря отцу Хан Тена, который тоже куда-то исчез с началом войны, и смогла убедить пограничников принять их, как беженцев. Прицел был отведён тогда, когда мать успела показать написанную резким почерком левой рукой отца расписку, с неизвестным Хан Тену содержимым текста, прежде чем был отдан приказ совершить огонь на поражение цели. В целом, это воспоминание: то, как он сжимал холодную руку матери, в то время как во второй она держала свёрток с сестрой, грубые голоса, произносящие что-то похожее на то, что говорил его отец, и боль, поражающая лёгкие; было единственным, что он помнил с раннего детства. Возможно, ему было около трёх лет. Сейчас его иммунитет, конечно, пришел в норму, однако ещё в подростковом возрасте, в тяжёлого вида коммуналке, он постоянно заболевал после принятого душа с холодной водой, ведь другой попросту не бывало. Таковы были последствия. Когда-то теплая вода казалось роскошью, но совсем быстро стала обыденностью. Проведя рукой по мокрым волосам, Хан Тен возвращается на кухню и игнорирует готовый кофе — его он выпьет остывшим. Быстро разогревает сковороду и на скорую руку готовит завтрак, замечая, что дома кончается соль, а вместе с этим и некоторые необходимые элементы домашней утвари. Прогнав по мыслям список отсутствующих продуктов, Хан Тен, не привыкший откладывать что-то надолго, запоминает, что после работы стоит заехать в круглосуточный магазин. Точно так же не хочет забывать и нуждающуюся в проведении инвентаризацию всего его отделения, так долго откладываемую прошлым Заведующим, чей профессионализм оставлял желать лишь лучшего. Хан Тен занимает эту должность не так долго, около семи месяцев или вроде того, однако хватало и другой оставленной прошлым ублюдком работы, которую он всё это время разгребал, так что инвентаризация была, скрипя сердцем, отложена на неопределенный срок и им самим. А потом — два месяца, пусть и с повышенной зарплатой — он отрабатывал в другом месте, вот и освободился для этого процесса только сегодня. Если эти несколько дней Хан Тен поработает сверхурочно, то в последние две недели перед праздником, сможет даже сократить себе рабочий день, сдав все нужные отчёты за этот прошедший год заранее, в то время как все остальные отделы возьмутся за них в последний момент. Хан Тен знает, как проходит ежегодная суматоха в двадцатые числа декабря, поэтому всецело её избегает, с полной уверенностью отрабатывая свои часы, не тяготя себя глупостями, что где-то в его документах не сходятся даты. В первое время такое бывало, конечно, но лишь из-за слишком резкой смены Заведующего, ведь до вступления в должность, Хан Тен коротал своё время в другой лаборатории той же самой Клиники, но вышло так, что он и его предшественник поменялись местами. С чем это было связано, Хан Тен не имел и понятия, так как не его это дело, да и какая вообще разница? Работать в третьем корпусе или четвертом; в инфекционной или с тяжело больными — анализы везде берутся и расследуются одинаково. Время близится к семи, а Хан Тен уже завершает завтрак. Он сразу помоет посуду, уберёт лишнее со стола, не позволяя себе оставить беспорядок, и примется за свой внешний вид. Раз сегодняшняя его цель не подразумевает работу с анализами, Хан Тен обходится простой классикой: тёплая водолазка и брюки. Ходить ему сегодня предстоит достаточно, а вот времени на переодевания вряд-ли останется, поэтому выбор пал на более теплые вещи. Он проверяет выключил ли электроприборы на кухне, подхватывает стакан с остывшим кофе и не забывает ключи от машины. Спустившись на лифте, он выходит на парковку и пока аккумулятор машины прогревается, быстро печатает распоряжения сотрудникам его отдела, которые должны были подготовить всю нужную для проведения инвентаризации документацию. Спустя пару минут ему отправлен положительный ответ от одного из интернов, и Хан Тен включает радио, выруливая на дорогу. Женщина вещает о том, что температура сегодня опустится ниже нуля и возможны осадки в виде снега, однако вряд-ли выпадет более нескольких сантиметров. Сырость на улице отвратительная, отчего уже кажется, что за окном не плюс два по Цельсию, а все минус семь. Не то чтобы Хан Тен не любил зиму — ему в целом без разницы какое щас время года: лето здесь не такое жаркое, чтобы оно сильно отличалось от середины золотой осени, а ранняя весна слишком холодная, чтобы был заметен переход с суровой зимы, которая начинается-то только в январе. Он успевает выслушать прогноз погоды; узнать, у каких знаменитостей сегодня наступил день рождения: среди них есть первая женщина-программист по имени Ада Кинг, американская актриса двадцатого века Сидни Фокс и многие другие, чьи имена Хан Тен уже решил не запоминать. Ведущая не забывает отметить и религиозные события, как празднование какой-то из икон Божией матери и дальнейшая память великомучеников, святителей и других представителей церкви разных веков и эпох. Когда он наконец преодолевает забитый автомобилями, спешащих на работу людей, проспект, Хан Тен переключает радио на какую-то волну, где уже несколько месяцев стабильно играет один и тот же плейлист джаза, смешанного с европейской музыкой, обещая себе больше никогда не переключаться на местное вещание. Не стоит его время таких бесполезных новинок. На светофоре загорается зеленый свет и Хан Тен спустя несколько поворотов выезжает на загородную дорогу, по которой уже превысив скорость, он едет почти напрямую к пункту своего назначения. Городские пейзажи серости скончавшейся осени медленно утопают в ещё более мрачных оттенках отдающей зелёным лесополосе. Ещё минут двадцать езды по дороге, равномерно ведущей вверх, и вокруг разрастутся редкие ели, а уже через сорок их сменят полноценные леса, тянущиеся прямо с высоких гор возле которых и расположено место его работы. Корпус четыре можно сравнить с санаторием: люди сюда приезжают надолго, а иногда остаются и навсегда; палаты не сравнить с теми, какими они являются в городских больницах — здесь они представляют собой полноценную комнату, наполненную уютом, на который только возможна фантазия болеющего пациента. Хан Тен видел разные: где-то всё было достаточно плохо, что человеку было давно наплевать на то, что его окружает; а где-то все было наоборот, на полках могли красоваться даже книги, было много вещей и даже элементы собственного хобби — в разумных пределах, конечно. Но даже стандартный интерьер, без личных вещей, выглядел презентабельно и как можно меньше напоминал собой больничную камеру, срок нахождения в которой у каждого был неограничен. Ещё пара минут и среди развесистых ветвей ели мелькают нейтрально синего цвета стены здания, а за ним и выгравированное название всей сети Клиник «Kaltheim», имеющей за собой целый разно национальный альянс руководителей, спонсоров и врачей разных категорий. Основана она была, известно, несколькими китайцами и немцами, которые это предприятие и спонсировали на самом его начале. Хан Тен не представляет, какую ответственность за себя несёт кампания, которая сейчас и руководит семью точками, разбросанными по всей области, городу, и даже в предгорье. Все руководящие должности представляют собой длинную сеть, конца которой, где должен быть глава, даже не видно, а сам Хан Тен занимает едва не самое начальное звено в этой бесконечности, на что не смеет жаловаться. Прыгать выше своей головы — глупо, разумнее делать то, что ты успеваешь, и чего тебе на нынешние нужды достаточно. Пройдет не менее года до момента, когда карьерный рост придется продолжить, поэтому сейчас он наслаждается мгновениями стабильности, о которой так долго грезил. Через ворота его пропускают сразу же, ведь все номера машин сотрудников Клиники вносятся в базу данных мгновенно. Хан Тен занимает самое удобное и отдалённое от главного въезда место, так как сегодня среда, а значит, что будет много посетителей, и ему не хочется, чтобы кто-то через чур невнимательный оставил царапину, которая уж точно будет бросаться в глаза при всём матовом сером цвете. Наручные часы показывают без двадцати девять, но светлеть тут будет чуть позже, чем в городе, из-за тянущихся в сторону востока гор. Хан Тен ощущает дискомфорт, смотря на окружающее его пространство в неприятном синем тоне, который отдаёт рябью в четкости зрения. Оно у Хан Тена не настолько плохое, чтобы было проблематично садиться за руль; линзы он использовал обычно в работе, храня кейс с ними даже не дома, а в своём кабинете — там же где и халат — и снимал сразу же после смены, чтобы дать глазам отдохнуть. Холодный кофе он успел растянуть на всю поездку, поэтому смятый одной рукой стаканчик летит в мусорку только сейчас. Хан Тен здоровается с коллегой на регистрации, уже сам забирает с ящика связку ключей от лаборатории, любезно оставленные там Ливан, которая и должна была контролировать присутствие всех работников отдела по время его отсутствия. Он открывает свою ординаторскую, где на нескольких, стоящих по разные стороны комнаты, столах уже скопилась куча бумаг в разноцветных папках, каждой отвечающей за нужное направление, будь то реактивы или оборудование. Хан Тен снимает пиджак и вешает его в свой шкаф, оттуда же, скорее по привычке, забирает халат и набрасывает себе на плечи. Оставляет своё портмоне в ящике стола, как и ключи от машины, и наконец принимается за рассортированные по столам документы. Инвентаризацию он планирует провести не быстрее, чем за четыре дня, если всё пройдёт строго по плану — без лишних происшествий и косяков. Сегодня он начинает с проверки оборудования, поэтому берётся за содержащее в себе сотни чеков списания счётов; базовую характеристику оборудования, начиная от простого шкафа, заканчивая микроскопами; отчёты по всем ремонтным работам и поломкам, график проводимых санитарных работ и внеплановых проверок по особым обстоятельствам. И весь остальной мучительный бюрократический ад, в который Хан Тену придется начать погружаться. Благо, с минуты на минуту придет назначенный из бухгалтерии помощник, который и будет искать нужные для Хан Тена бумаги среди этой стопки мукулатуры, в которой он едва желает копаться сам. С ним-то он и должен будет провести всю инвентаризацию лично. А интерны будут присутствовать лишь в особые дни, когда рук понадобится больше, чем две Хан Тена; вчера же он всех распустил, чтобы не мешались лишний раз и не задавали глупых вопросов под руку. Возможно двулично ему так выражаться, ведь пару лет назад он и сам был тем самым новичком, однако контролировать Хан Тен себя умел, так что имеет сейчас всецелое право таким образом отзываться о молодняке, теряющим какие-либо границы. Боже, вот оно — воспитание Клеарха. Он становится тем, кого ненавидел, и едва слышит собственную совесть.

×

Близится середина дня, а вместе с тем и время скорейшего обеда, который Хан Тен планирует пропустить. — Нестыковка по сроку годности, — буднично информирует Константин — тот самый посыльный из бухгалтерии. Хан Тен закатывает рукава и осматривает целостность центрифуги. — Какой срок? — он осматривает устройство, предзначенное для разделения разных компонентов жидкости, пытаясь выявить хоть какую-то царапину или неисправность. — Одиннадцать дней, — поправляет очки молодой парень, быстро чиркая по бумаге ручкой. — Списывай. Хан Тен откладывает устройство в сторону, отдав указания упаковать и отнести на склад. В цехе холодно, так как это помещение не отапливаемое, и поэтому Константин желает закончить работу со вспомогательным оборудованием чуть быстрее: то и дело дёргается, поправляя спадающие на лицо длинные волосы. Хан Тен бы не позволил ему даже зайти в свою лабораторию, пока тот бы не собрал свои темные патлы в крепкий хвост резинкой, а не слабой спицей китайского типа на затылке, поэтому и начал процесс именно с цеха. — Это не критичный срок, — возражает, — Можно оставить, пока не будет принят заказ на новое оборудование, — грамотно подмечает ассистент, но Хан Тен всё это и так прекрасно знает, так что даже не собирается слушать. — Мне не нужно устройство, которое может выйти из строя в любой момент, особенно, если это произойдет посреди самого процесса выполнения работы, — объясняет Хан Тен, надеясь на то, что после такого тона настойчивость ассистента найдет свое проявление в том, чтобы скорее отправить заказ на городской склад, а не на бесстыжие уговоры пользоваться оборудованием до момента, пока не начнется процесс распада на атомы. — Зря Вы тревожитесь, — он все же вычерчивает одну центрифугу из общего количества, — Эта лаборатория и не такие погрешности переживала, бывало даже, что основное оборудование могло не соответствовать требованиям, однако использовалось. — Я в курсе о том, что было раньше, ведь собственными руками приводил оставшийся, после бывшего заведующего Рена, безобразие в порядок, — закатывает глаза Хан Тен и обводит взглядом весь список, составленный Константином, для запроса в центр на выделение средств. Константин наконец-то испытывает хоть какой-то стыд за свои последние сказанные слова и неловко смеётся. Может показаться, что он неприятен Хан Тену, однако вряд-ли такое суждение окажется близким к правде. Да, его ассистент в меру настойчив, хоть и болтлив, но работу свою выполняет нормально, а это и есть самое главное для Хан Тена. Остальные личностные качества этой персоны его волновать не должны, так что отношение к Константину у Хан Тена нейтрально-положительное. С ним не сложно вести разговор: они оба в меру прагматичны, поэтому вероятность возникновения конфликта равна нулю; договориться же — наоборот — станет делом пары минут. В конце концов, хозяин здесь Хан Тен, так что перечить ему не станут, да и ассистент попался достаточно понимающий. Хоть и хитрый — лишь бы сэкономить. Кажется, это именно то, зачем его послали сюда. Помимо кладовщиков, занятых упаковкой списанного оборудования строго под наблюдением Константина, в цехе появляется ещё один человек, которого Хан Тен заметил боковым зрением совсем недавно. — Добрый день, Сяньшен. Такое обращение к нему использует только один человек — Цин Ренхен, являющийся как раз тем самым ублюдком, чью тонну косяков исправлял Хан Тен ещё пол года назад. Звучит абсурдно, учитывая то, что вряд-ли он может быть старше своего предшественника, чтобы тот считал его кем-то выше, обращаясь так вежливо. — Здравствуй, Рен, — на автомате кивает Константин, даже не переведя на них взгляд — слишком занят сведением счётов и выписанных данных. Хан Тен смотрит на бывшего заведующего с сомнением. — Я оставил всё нужное на своём столе. Меня уведомили о том, что Вы забрали анализы, так почему я Вас вижу здесь? — должно быть, Цин успел услышать ту часть разговора, в которой Хан Тен не с сильным-то уважением отзывался о своём предшественнике по должности, однако ему за это совершенно не стыдно. Цин щурит свои неестественного цвета глаза, легко улыбаясь, словно не принимает на свой счёт тот факт, что его здесь быть не должно. — Я лишь понял, что Вы проводите ежегодную проверку и решил посодействовать. В конечном счёте, есть и моя вина в том, что на Вас выпало слишком много проблем с лабораторией, я не прав? — спокойным тоном произносит Ренхен, сложив руки за спиной в почтительном жесте. — В Вас решила проснуться совесть? Я не принимаю в ассистентов тех, кто и близкого дела не имеет к моему отделу, — парирует Хан Тен, читая переданный Константином отчёт, — Как бы от вашего профессионализма всё снова хуже не стало. Цин всё так же сохраняет доброжелательный настрой и выдаёт то, о чём Хан Тен надеялся, что тот не вспомнит. — Документально я всё ещё числюсь, как ваш подопечный, так что настаиваю. Выполни я инвентаризацию перед уходом — этого не пришлось бы делать сейчас Вам. Константин, являясь, наверно, самым эмпатичным среди них всех и социально ориентированным, сильнее всего сейчас чувствует напряжение, возникшее всего за несколько минут его духовного отсутствия. Ещё и между теми двумя, контролировать которых явно не входит в его компетенции. Хан Тен сосредотачивается на отчёте, указывая поправлять некоторые пункты, а Цин призраком остаётся рядом, не собираясь уходить без ответа. — В таком случае займитесь документацией по реактивам в ординаторской, — Хан Тен выдает самое простое и первое предложение, что пришло в голову, зная, что там ошибку допустить едва возможно, так что исправлять в случае чего, не придется ничего. Хан Тен не верит в искупление, которое так старательно изображает Рен, но верит в то, что лучше сделать вид оказанного ему доверия, чем в конец испортить и так шаткие отношения. До сегодняшнего дня их разговоры не переходили черты, а именно: не заходили дальше холодного приветствия друг друга. Цин, хоть и был переведен в другую лабораторию на место самого Хан Тена, часто отправлял запрос на анализы одного и того же человека, строго конфиденциально, забирая лично, не позволяя переслать результаты хотя бы по почте. Хан Тен эти самые результаты ему выдает только по распоряжению главного врача, и потому, что видел официальное подтверждение Клиники на такой запрос от Ренхена. Их взаимодействия могли быть сочтены к нулю, если бы не эта передача данных, до которой Хан Тену даже нет дела. Своё любопытство он давно растерял, и вообще ему по правде плевать, чем стал заниматься Цин в третьем корпусе, и почему запрос поступает только на конкретную персону. Хан Тен не врач, выписывающий лечения и диагнозы. Его работа — выявить правильные анализы, поэтому с учётом вероятности того, что Цин стал заниматься чем-то, чем лаборант явно не должен, Хан Тену всё ещё безразлично. Он не понесет ответственность за выявленные нарушения, если те у Рена найдутся, так как анализы передавались строго по приказу свыше, и ничего с этим сделать Хан Тен не мог. Ему также неизвестно, состоит ли тот самый пациент одновременно и на учёте в третьем корпусе, как это иногда бывает, потому что медкарты здесь строго конфиденциальные. На деле все наверняка в разы проще, чем Тен со скуки сочиняет: Ши Кай — пациент с тяжелой совокупностью заболеваний; над его лечением работают несколько врачей на протяжении уже пяти лет, а значит, что неудивителен тот факт постоянного запроса его анализов из третьего Корпуса. — Понял Вас, Сяньшен, — с абсолютно неискренней любезностью кивает Цин после долгого и пристального наблюдения. Эти красные глаза говорят сами за себя. Хан Тен же игнорирует любую лесть.

×

Время близится к вечеру. Константин нервно пьет второй стакан кофе, заполняя таблицу быстро бегающими по клавиатуре пальцами, и уже совершенно не обращает внимание ни на что вокруг. Хан Тен рад тому, что когда-то проигнорировал совет идти в экономический, потому что знал, что ему этот калейдоскоп из заполнения таблиц и бумажной волокиты не выдержать — числа он воспринимал только в химии. За соседним столом склонился Цин, усердно заполняющий выданные ему Константином каталоги, предназначенные для ещё одного запроса в центр. Хан Тен же позволяет себе хоть немного отдохнуть в тишине, опустив на раздраженные — из-за долгого ношения линз — глаза руку. Пора выбросить их к чертям и возвращаться к очкам, раз этот вариант вызывает излишнее воспаление. Но Хан Тен из раза в раз поддается мазохистским наклонностям, вынашивая надежду, что в этот раз он продержится в линзах весь день. — Готово, — усталость в чужом голосе чувствуется почти привычно, Хан Тен слышит, что Константин распечатывает многостраничный отчёт, который ему следует подписать и с инвентаризацией оборудования будет покончено, — Копию я отправлю завтра, а на сегодня я отслужил Вам. Ассистент быстро скрепляет бумаги между собой степлером и передает Хан Тену, который едва не сквозь слёзы проверяет все двадцать две страницы, и спустя двадцать минут подписывает. Константин за это время успевает убрать свой ноутбук и другие к его работе прилагающие вещи; когда бумаги оказываются подписаны, жмёт руку сначала Хан Тену, затем Цину, и покидает ординаторскую. — Вы в курсе, зачем я запрашиваю эти анализы? — красные глаза Цина смотрят на Хан Тена чуть сощурившись; кажется они тоже раздражены, вот только по другой причине. Хан Тен вообще не ждал того, что Рен снова начнёт донимать его странными вопросами, словно в чем-то подозревая. Это начинает раздражать, если честно, но Хан Тен отличается терпением и отвечает достаточно сухо. — А Вы хотите мне рассказать? — сложив руки на груди, спрашивает нынешний Заведующий, явно не проявляя энтузиазма в том, чтобы знать эту информацию. Что может быть хорошего в том, что он узнает от такого человека, как Ренхен? Цин откладывает недописанный запрос в сторону и достаёт что-то из своей сумки, затем протягивает это и кладёт на стол перед Хан Теном. — Ещё больше удивляюсь тому, как эта лаборатория выстояла под Вашим руководством, раз вы направо и налево разбрасываетесь досье пациентов, — комментарий произнесен с прямо осуждающим тоном, однако Рен всё ещё терпит это, вновь сложив руки за спиной. — Я занимаюсь экспериментальными методами лечения. И именно поэтому так часто запрашиваю у вас анализы моего пациента, — начинает он, закрыв глаза полностью и спешит сказать следующее, зная мнимость своего собеседника, — Kaltheim официально выдала разрешение и контролирует каждый мой шаг, так что всё в порядке. Я сам решаю, кому можно доверить эту информацию, а кому нет. Уверен, что Вы заметили, как часто Ши Каю становится то хуже, то лучше. Естественно заметил. Хан Тен помнит, что у изувеченного шрамами мужчины, график анализов можно описать, как постоянные взлёты и падения. Несколько месяцев назад его уже можно было причислять к скорейшим смертникам, и заранее вызвать катафалк, — как часто позволяет себе бессовестно пошутить главврач — чтобы подкинуть Клеарху больше мороки, как спустя несколько недель — словно само чудо произошло — все элементы крови стремительно восстанавливаются до нормы, ремиссия оказывается видна даже на лицо; хоть сейчас выписывай! Это теперь кажется странным: неужели он добровольно позволяет ухудшать свое собственное состояние, чтобы затем его чем-то вновь улучшать? — Вы тестируете на нём лекарства? — Хан Тен сомневается в том, что это законно. Серая папка с досье остаётся нетронутой, Хан Тен открывать её не собирается ровно так же, как Цин не собирается её забирать. До тех пор, пока он не коснулся документа, Хан Тен не является причастным к этому делу, и он планирует и дальше оставаться в такой же позиции. — Хм, можно и так сказать, — уклончиво отвечает Рен, возвращаясь к своей работе. Он пишет ещё немного, прежде чем передать Хан Тену запрос на проверку, — Вы можете сами со всем ознакомиться, я каждый свой шаг в этой работе описывал специально для Вас. Тен смотрит с явным скептицизмом, воспринимая это как сарказм в свою сторону за свою дотошность. Цин складывает руки в замок, выглядя при этом так, словно они говорят о чем-то обыденном, вроде обсуждения общего знакомого или рассказов о планах на вечер. Хотя нет, зная то, какой Цин человек, можно быть уверенным в том, что такие сомнительные вещи как раз таки и являются для него обыденностью. Хан Тен даже не был бы удивлен, окажись он маньяком. — Воздержусь, — ясно выражает свою позицию Хан Тен, понимающий, что Цин пытается вовлечь его во что-то рискованное. Дело даже не в его собственном моральном кодексе или цинизме, Хан Тен просто не желает для себя проблем с законом. Позволение Клиники не означает то, что и Цин, и он, останутся под ореолом благословенных, и все просто закроют глаза на выплывшую на поверхность правду, если вдруг названный Ши Кай скончается от того, чем его пичкают, или если он сам же захочет на своих врачей донести. В конце концов, Хан Тен, и никто другой отсюда, не мог быть в курсе об этом. Верно, о таком не стоит судачить на каждом углу и разглашать всем подряд, однако никакого сомнительного отчёта сквозь его руки не прошло, чтобы что-то можно было ранее заподозрить. А это может означать только то, что среди всего четвертого корпуса только главный врач — Доктор Ян — втянут в эту авантюру. Действия проходят полностью аккуратно, и кто мог этому поспособствовать, если не сам руководитель корпуса? — Не доверяете мне? — склоняет голову Рен, изображая удивление, и Хан Тену на эту актерскую игру хочется нервно смеяться, — Вижу, что нет. Но я доверюсь. Тем, что оставлю это досье здесь. Кто знает, возможно ты подумаешь, и я обрету хорошего специалиста себе в партнёры. Хан Тен знает, что не покажет это досье никому. Блядский Цин уже на шаг впереди, раз позволяет себе разбрасываться такими уликами. И всё на благо чего? Пошел на риск того, что с процентным шансом, Хан Тен может согласиться на то, что Цин даже не сформулировал конкретно, оставив это за размытыми понятиями партнёрства и эксперимента. Хан Тен представляет, насколько разного рода могут быть эксперименты, а партнёрство с ним — означает броситься во все тяжкие. — Благодарю за помощь, Цин, — натягивает улыбку Хан Тен, смотря в красные глаза своего собеседника, — Больше мне от тебя ничего не требуется, покиньте это место.

Часть 7: Хитрые олени, обнажающие души.

Хуже бессонницы только сон, от которого не проснуться. Головные боли, сопровождаемые ухудшением зрения и потерей какой-либо концентрации, постоянная рассеянность и раздражимость — всё это меняется на кошмар, в котором все твои давние страхи берут верх, а контроль попросту забывается, становится невозможным, выскальзывает из слабой хватки дрожащих пальцев, тянущихся с глубин ужасов на ядовитый свет. Холод операционного стола раздирает до самых костей, парализуя движения, хотя становится ясно, что действие анестезии уже спадает на нет. А когда рука, облаченная в тонкую перчатку, закрывает ей рот, то тело просто ломает. Хевра ещё минут пятнадцать будет лежать, царапая рёбра ногтями, чтобы очнуться — выбраться из ненастоящей хватки самого настоящего демона; понять, что рука закрывающая её рот сейчас является её собственной. Комната закрыта. Она помнит собственное движение рук, когда посреди ночи проворачивала ключ в замочной скважине. Пока была жива Ризель, необходимость в этом отсутствовала, зная, что рядом не чужой человек, что всё не может быть плохо; тревога исчезала на такое долгое время, будто её никогда и не было — Хевре просто казалось. Это всегда происходит так. Если испытываемое ею чувство не появляется слишком долго, то вся вечность, прошедшая с ним бок о бок, начинает казаться сюрреалистичной, собственным вымыслом или чужой выдумкой, как грязный мираж посреди райской пустыни. Такое восприятие «здесь и сейчас» тоже можно было бы списать на последствия бессонницы, чем уже привыкли оправдывать врачи любое изменение Хевры, которые, кроме как в худшую сторону, ни в какую больше другую не могут произойти. Записи в медкарте появляются чаще, чем она успевает открыть вкладку в браузере с статьей на Википедии, а силы разбираться в них и вникать в симптомы уже не осталось, потому что смысл в этом едва присутствует, да и какая разница, если через несколько приёмов ей снова поставят новый? О чём действительно стоило беспокоиться, так это о том, что плавной смены медикаментов и лечения по назначению врача не происходит — организм находится в адских условиях, словно самый высокий уровень в игре на выживание, градус напитка или температура в Сахаре; и отсюда всё снова сведётся к любимой бессоннице. Ведь ничто не стабилизирует тело лучше, чем крепкий и здоровый сон, являющийся на каком-нибудь черном рынке с продающимся счастьем, самым бесценным и непостижимым для пользования простыми смертными. Душу было бы мало отдать за такую вещь — на то это и рынок счастья; а счастье, как известно, вещь крайне субъективная и рамок чётких никогда не имела — они всегда размыты, словно акварель по холсту. Зачастую акварель та самая, которая сильнее всего уничтожает написанную картину, являющуюся жизнью, своими медленными появлениями и тому, как она разъедает другие цвета, оставляя свой шлейф спонтанности среди устоявшейся стабильности мира. Но, на то оно ведь и счастье, что никак нами не контролируемо, что должно быть необычным и чем-то новым, что обязательно оставит за собой след эйфории, приведёт к зависимости и исчезнет, подарив место для апатии после своего ухода. Скудные рассуждения. Хевра стареет или это безделье заставляет раздумывать каждую мелочь? — Случившееся ещё не стоит больших переживаний у такой молодой девушки. Скажу наоборот, что это даже помогло в ходе обнаружения твоего заболевания, в некотором роде. Хевра лежит на кушетке, уныло слушая своего временно отложенного от должности в связи с ухудшением зрения кардиохирурга. Вообще, он уже не первые полгода главврач, однако по настоянию отца все ещё лично занимается диагностикой её тела, воздержавшись от проведения операций. Идиот — так бы его охарактеризовала Хевра, не из суждения его способностей — в этом плане всё было наоборот, слишком отлично, а из быстрой оценки его поведения, совершенной при первой же встрече. Рейнхард воздерживается от поверхностного взгляда с теми, с кем ей предстоит ещё не одна встреча, однако в этом случае первая мысль появившаяся в голове имеет свою актуальность до сих пор. На серьёзной ноте этого человека не видел никто, Хевра уверена. Легкомыслие, своеобразный юмор, над которым посмеётся только он сам и кто-нибудь ещё — ради приличия, излишний оптимизм во всём, что для корпуса четыре является только признаком настигнувшего немолодой организм маразма или сумасшествия. Всё это — основная часть многогранного характера Доктора Яна, которая и повлекла за собой своё звание. Идиот. — Да ну? — с сомнением закатив глаза, Хевра вздрагивает от ощущения обжигающего своим холодом этилового спирта, растираемого по груди, — Я в предвкушении новой строки в моей истории болезни и прилегающими к ней счетами за всё лечение. Отец оплатит, я не беспокоюсь по этому поводу. Только вот место свободное в медкарте найдите — может, на форзаце найдется. Рядом с ним Хевра ощущает себя слишком странно, дело даже не в том, что она обнажена по пояс или вынуждена терпеть его, не закрывающийся ни на одну минуту рот. Есть что-то странное в Докторе Яне, раскрывающееся медленно, не видное с первого взгляда. Словно смотришь в водную гладь, и промелькнёт в ней что-то мутное, что не обязано быть на мелководье. Опасное — не успеешь отпрянуть на берег; осознать, как исчезнет, и в воде лишь останется отражение голубого неба с солнечными бликами. Крайне неприятное ощущение, что кто-то не боится смотреть на тебя по ту сторону бескрайнего моря, что этот кто-то знает о тебе больше, чем ты сам, и между вами двумя слепым являешься ты, не имея возможности нырнуть глубже. В большинстве случаев это наоборот, делает всё проще, когда не надо копаться в глубине другого человека, чтобы удостовериться в его мотивах и знать, чего он от тебя хочет, но с Доктором Яном это скорее раздражает. Так сильно, что Хевра никогда не выйдет из его кабинета со спокойствием на душе. Именно поэтому с ним она разговаривает намного грубее, чем с кем-либо другим. — Ни в коем случае не сомневаюсь в способностях твоего отца. Рад, что в этом плане он всё такой же понимающий. Не сильно он изменился, да? — он щурит свои тёмные глаза зелёного цвета по привычке, даже когда надевает очки, разглядывая монитор. Хевре хочется ударить своё лицо рукой, ведь ни с кем в ее жизни, учитывая свой изворотливый характер, ей никогда не приходилось так тяжело разговаривать. Любое сказанное им слово кажется совершенно не в тему и такая манера речи распространяется на всех — он совершенно забывает с кем разговаривает. Хевра что, похожа на его сослуживца, раз должна быть в курсе изменений, произошедших в отце, с момента его разлуки с Доктором? Да она бы в жизни не могла подумать, что такой дурак побывал в армии; и более того, был с отцом на короткой ноге. Он, конечно, общается с кем угодно, кто может принести пользу или нужен будет ему в будущем, так что Хевра делает вывод, что Доктор Ян должен спасти жизнь ей, отцу, и самому ещё платить за это баснословные деньги, раз отец терпел товарищество с ним долгие годы. — Совершенно нет. Если условные двадцать с копейкой лет назад он не думал ни о чём, кроме денег или как свалить из страны без документов, — электроды быстро оказываются закреплены по всей верхней части её тела, отдавая приятное ощущение прохлады, — Шучу. Боюсь, он растерял хватку с прошлых лет, так что сейчас доживает свой десяток на лесных просторах Швейцарии в обнимку с пивом и охотничьим ружьём. Загляните к нему как-нибудь, только предупредите о визите, не то застрелит, посчитав за оленя. Доктор Ян смеётся в ответ её очевидной неприязни, не беря на свой счёт сравнение с оленем. Не просто так, к слову: с русыми волосами и аристократическими чертами лица, слишком красивыми и хладнокровными для того, кто без ехидной ухмылки не может продержаться и минуты, зелёными глазами и средним ростом, Ян действительно ассоциируется с оленем. Только такой олень никогда не будет ослеплен фарами оказавшейся посреди дороги в лесу машины, за рулём которой будет её отец. Доктор тоже знает с кем водить дружбу стоит, а с кем — нет, может закрыть глаза на нелестные слова в свою сторону, отшутившись или переведя стрелку. А в большинстве случаев просто промолчит. Почти как сейчас. И отыгрался бы он на Хевре — не будь Рихтер Рейнхард ее отцом. В прочем, ей тоже есть за что Доктору Яну мстить. — Интересно нас жизнь развела, конечно. Рихтер ушёл в телохранителей, Йесен в полицию, а меня вот — в медицинский занесло. Никогда не любил возиться с оружием, на самом деле, в отличие от Рихтера, — и вот он снова начинает. Когда они успели перейти на тему былых лет? Хевра закрывает глаза, дыша в ритм, которому следует, надеясь, что когда-нибудь у Доктора заболит горло, а что ещё лучше — атрофируются голосовые связки. Её слух никуда не денется, если он разговаривает, а вот глаза на язык жестов закрыть проще простого. — Уверена, что вы все ещё встретитесь, но не горю желанием всё это слушать, — отнекивается от чужой ностальгии Хевра, меняя положение тела на стоячее, как было велено жестом. — Твоего отца попробуй найти, из-под земли не откопаешь. К сожалению, он не так сильно проникся нашей дружбы втроём, предпочтя быстро открывшуюся ему дорогу в мир высоких интриг и пересекающихся между собой опасных лиц. — Вы не выглядите слишком расстроенным этим фактом, — фыркает Хевра, замечая что Ян слишком уж сильно сжимает челюсть, говоря это с не слабой ненавистью, — Лучше пусть он будет там, чем здесь, отравляя своим присутствием жизнь медикам и пациентам. Доктор Ян запоздало кивает, соглашаясь со сказанным. Хевра смотрит в сторону, в зеркало, находящееся чуть в стороне, разглядывая себя. Краска с волос давно смылась, оставив за собой родной темный цвет вьющихся волос, подобных отцовским. Длина тоже отросла, секущиеся концы почти полностью скрыли бы грудь, не будь они откинуты за спину. Ян, находящийся достаточно близко, тоже отражается в зеркале. Словно почувствовав на себе взгляд, смотрит и встречается с её глазами, натягивает улыбку, словно не замечая неровного шрама, идущего прямо под ключицей к суставу плеча. — Что же… — она узнает этот тон, — не знаю, что тебя так подкосило вчера, но во сне у тебя произошел микроинфаркт. О как. Значит, те пятнадцать минут давящей на сердце боли длились дольше, чем ей показалось. Отлично. — Астматическая форма. Судя по твоему опросу, головокружение, одышка, боль за грудиной, всё это соответствует увиденному мной, — наконец Доктор приступает к своей профессиональной части и говорит что-то полезное, вместо пустых разговоров о прошлом, — Осложнения маловероятны, при всём твоём состоянии, сердечной недостаточности пока что можно не ожидать. Ты ещё молода, успеешь восстановиться. Некоторые вообще даже не в курсе бывают о том, что пережили микроинфаркты. Такие вот они незаметные, уверен, что и ты бы не стала беспокоиться о простых болях в груди, будь ты дома и не знай, что какие-то проблемы у тебя вообще есть. Списала бы на простой стресс. Доктор открывает толстую тетрадь со множеством исписанных резкими почерками листов, и записывает сегодняшнюю дату. Восьмое декабря. — К чему я и сказал, что это к лучшему… Проведём на следующей неделе коронарографию, чтобы исключить или подтвердить твой вероятный диагноз — атеросклероз. Я вижу у тебя проблемы с сосудами, заодно узнаем риск развития ишемической болезни сердца, — пока Хевра застёгивает пуговицы рубашки, Ян посвящает её в результаты электрокардиографии и дальнейший план действий. — Снова назначите новые лекарства для терапии? — Хевра садится обратно на кушетку, предвещая как её снова напичкают несовместимой друг с другом дрянью, от которой снова будет тошнить. — Никак по-другому, солнце. Скажу тебе ещё раз, тратить нервы и подрывать психику сейчас категорически запрещено. Не знаю, что у тебя вчера могло случиться, но все болезни идут с головы — неопровержимая гипотеза. Старайся, чтобы такого больше не повторилось, иначе во второй раз последствия могут быть гораздо плачевнее, чем простая слабость и боль. Хевра не хочет и вспоминать о том, кого вчера ей повезло увидеть и чем это обернулось. Ублюдок портит ей жизнь, даже не замечая её присутствия в округе — ничего не меняется. Все точно также, как и несколько лет назад. — Постараюсь. Мне тоже не в радость торчать тут второй месяц, в незнании того, что со мной, и вылечусь ли я когда-нибудь, — с пассивным недовольством произносит Хевра, наблюдая за тем, как её медкарта закрывается и Ян вновь убирает её в архив, закрывая ящик на ключ. Кстати, ключ. Едва проснувшись с утра, Хевра верх дном перевернула свою ванную комнату, но так и не отыскала потерянные кем-то ключи от одной из палат. Парадокс или собственная невнимательность, но разбираться с этим уже ей не хочется. Всегда так бывает, хочешь как лучше, а получается как обычно. Нет уже желания вернуть потерянное, когда ночью едва не задыхаешься от боли в сердце и судорогах. — Ничто не бывает быстро. Уверен, совсем скоро все станет ясно и ты пойдешь на поправку, — заключает Ян, и Хевра даже не удивлена его настрою. Как показывает реальность, чтобы выжить в корпусе четыре, предназначенном для смертельно или тяжело больных, нужно быть самым верующим в хорошее человеком; особенно, если ты в роли главврача. Хевра смеётся этим мыслям, кажется, впервые понимая странности этой персоны. Воистину, безумие граничит с истерикой. Похоже она все ещё не отошла от ночного рандеву в погоне за жизнью. Пора ей идти. — Ступай, солнце. Жду тебя здесь в следующий понедельник, до этого времени придётся вновь сдать тучу анализов, я всё подробно тебе распишу, медсестра передаст к вечеру. Ян, явно находясь в предвкушении дневного перерыва, решает как можно быстрее спровадить Хевру из кабинета, занявшись чем-то поинтереснее, чего ей знать совершенно не хочется. Всякие в юге слухи ходят, а застать любвеобильность Доктора во всей красе с той же медсестрой, Хевра бы и под прицелом не согласилась. — Ах да, забыл. В лабораторном отделении инвентаризация началась. Не факт, что примут тебя сегодня там даже с моим направлением. Так что подожди, в случае чего. — До свидания. Хевра держит в руке список выписанных лекарств и всех требуемых оплат за этот месяц, предвещая чек с пятью нулями, включая четвёрку в начале. Что ж, порадует отца.

×

На следующий день, в кабинете сдачи анализов Хевра обнаруживает не девушку, младше неё самой, со строгим каре и не менее строгой самодисциплиной, а кое-кого другого. — Добрый день, — оторвавшись от бумаг бросает парень, явно по привычке, а не из искренних пожеланий. Что же — это что-то новое. Точнее кто-то. За эти два месяца Хевра привыкла к каждому. Здесь вообще редко бывают новые пациенты и смена персонала, так что все друг с другом знакомы. Все предыдущие разы, что она бывала в лабораторном отделении, её встречала Ливан, которая была не сильно разговорчивой и закрытой от всех, хотя работу выполняла свою прекрасно. Что же, лучше профессионализм, чем социальные навыки, так думает Хевра. Прямо бальзам на душу после Доктора Яна. Человек перед ней достаточно молод — может, не сильно старше её самой. Уже успел выбиться в Заведующего отделением; с чьей-то помощью или сам, что маловероятно. Должно быть, какой-то хороший знакомый главврача, либо богатенький. Хотя нет, не сходится. Стал бы тут он страдать, будь с золотой ложкой во рту? Ездил бы где-нибудь по Европе, не зная бед, а не чах посреди больного изнутри санатория. — Поздновато. Кровь по утрам сдают, а не после обеда, — комментирует Хан Тен — читает она его имя с карточки, закреплённой поверх не застегнутого халата. — Всё в порядке, я не ела с утра, — она садится за предназначенный для сдачи крови стол, пока Хан Тен надевает перчатки и готовит всё к процедуре. — Имя? — спрашивает он, и Хевра понимает, что забыла показать направление от Доктора Яна. Точнее, она его попросту оставила в комнате. Попробуй после встречи с ним что-то вспомнить — весь оставшийся рассудок этот энергетический вампир высосет. — Хевра Рейнхард, — подсказывает она, а Хан Тен быстро перебирает все хранившиеся карточки и выхватывает одну длинными пальцами. Ставит запись с сегодняшним числом и отмечает анализ, — Ливан, как я понимаю, больше не появится тут? С безразличием в глазах Хан Тен кивает, не удостаиваясь устного ответа. Не разговорчив — хорошо, и не с такими общались. Хевру это не смутит. Что может быть лучше неожиданных вопросов? — Привязались к ней? — на неё смотрят, как на идиотку. И к такому привыкали, ничего. Рейнхард от своего не отойдет, поэтому в ответ на это улыбается. Пора уж ей отвлечься от всего плохого за новым знакомством. — Я не привязываюсь, — краткий ответ удовлетворяет Хевру. Неудивительно, что Ливан больше не будет. Как никак, она была интерном, и долго бы здесь не осталась. С другой стороны оно и правильно, нечего здесь делать такой, как она, слишком много на себя будет брать: такие имеют высокие стандарты к самому себе, едва позволяя какой-то комфорт и склонность к излишней жертвенности. Побереги ей нервы, Бог, страна ещё нуждается в медицине. — Тогда мы с вами точно сойдёмся, — Хан Тен завязывает жгут ей на руке чуть выше продезинфицированного места, немного слабее, чем это делала Ливан, просит сжать руку в кулак и вводит иглу в среднюю локтевую вену, — К чему зацикливаться на прошлом, когда есть куда более разнообразное будущее? Не за чем цепляться за старые знакомства и чувства, всё это кратковременно и быстро заменяемо. Хан Тен выглядит уставшим, но даже без этого он вряд-ли с охотой построил с ней диалог, предпочтя лишь слушать бред сумасшедшей, а не поддерживать его. Ей и этого будет достаточно. Нет проблемы в том, чтобы вести разговор за собой — не все раскрываются с первой встречей, а к такому, как он, придется выстраивать мост ещё долго. Времени у нее должно хватить. — Прошлое не всегда подразумевает привязанность, — вопреки устоявшемуся в её голове мнению, отвечает Хан Тен, ослабив жгут сразу же, как по игле прошлась кровь, — С таким мнением смело отказывайтесь от всей своей памяти, к чему лишние чувства? Голос Хан Тена приятный, хоть и ясно, что он не сильно заинтересован в едва начавшейся дискуссии. Отвечает скорее из вежливости да в надежде, чтобы Хевра скорее бы уже отвязалась от загруженного работой человека. Не то, чтобы ей было за свою болтовню стыдно, она всё равно уйдет сразу же, как процедура будет окончена, а до этого момента можно и по навязываться, ведь Хан Тен всё равно не занят бумагами. А по правде говоря, она просто устала и хочет поговорить с кем-то новым, кого она ещё не до конца знает и к чьей манере ещё не привыкла. Урвать экзотику, так сказать. — Почему бы и нет, — пожимает плечами Хевра, — В моём случае это сделало бы лишь лучше. Кто хочет хранить плохое и подкармливать свой недуг лишними воспоминаниями? Последняя пробирка стремительно наполняется кровью. Поток прерывается и Хан Тен выхватывает её из держателя, откладывая в сторону. Он вынимает систему из вены и сразу же сбрасывает в контейнер для утилизации, смачивает ватный диск антисептиком и прикладывает к месту пункции. — Тело всё помнит, как бы вы не хотели отречься от прошлого, — пробирки маркируются и помещаются в контейнер, — Избавитесь от воспоминаний, так останутся с вами привычки, что доказывает невозможность полного забытья. Ватный диск летит в тот же контейнер с утилизацией и его заменяет пластырь. — Вот как, а так хотелось, — с наигранным разочарованием произносит Хевра, — Все болезни идут с головы. Безэмоциональное выражение лица Хан Тена меняется после сказанного, он даже усмехается, услышав такую формулировку. Не часто такое признают пациенты, предпочитая искать виноватых во всех лицах вокруг, кроме своего собственного, отражаемого в зеркале. А возможно он рассмешен тем, что кто-то цитирует Доктора Яна. — Вы правы. Все это не важно, потому что хоть какого-то внимания от него Хевра добилась.

Часть 8: Мертвые мотыльки на первом снегу.

Взгляд Хан Тена не может не задержаться на Ренхене, за что-то слишком раздражённо отчитывающего того самого пациента посреди коридора, чуть дальше от входа, куда обычно никто не смотрит, ведь весь поток уходит в сторону лестницы или в восточное крыло, где располагается столовая. После грубого отказа со стороны Хан Тена, Цин с кривой улыбкой и слишком нервный, собрал вещи и ушёл, как ему было велено, проглотив все рвущиеся наружу не самые благополучные пожелания. Ровно до того момента, как он не встретил Ши Кая. — Жень-эр, это бессмысленно. Изувеченного он видит таким впервые. Ладно, Хан Тен не специалист в социальных взаимодействиях, особенно если эти взаимодействия происходят между двумя едва знакомыми ему людьми. Ренхен, как змея, сначала завораживает своей необычностью, снижает напряжение, делает всё, чтобы понравиться. И совсем незаметно, как он медленно обвивает жертву своим изворотливым телом, чтобы в конце, если не обнажить острые клыки, то хотя бы задушить тебя всей той напускной благодетелю. С такими как он лучше вообще не иметь никаких точек соприкосновения, ведь не было и случая, когда это сотрудничество не обернулось трагедией. Вот только не все замечают это, игнорируя советы тех, кто знает, завороженные взглядом красных, как у альбиноса, глаз. А может, он просто зависимый, Хан Тен не окажется удивлён. — Ты утомляешь, — доносятся до Хан Тена обрывки фраз из змеиных уст, — Делай то, что говорю тебе я, а не этот паршивый ловелас, тебе ясно? Цин выражается дёргано — действительно бросающаяся на всех подряд змея, которой отрезали хвост. Что же, не сказать, что Хан Тену не доставит удовольствие в лишний раз посмотреть на то, как Ренхен теряет контроль над собой. И эта сцена — настоящее доказательство того, что и идеальные имеют обратную сторону зеркала, которой из этих двоих, будто являлся Ши Кай. Не такое красивое лицо, даже уродливое — посчитали бы те, кто на дух не переносит вид страшных шрамов, происхождение которых может быть очень болезненным. Хан Тен бы сказал, что это последствия рваных ран. Весь образ Ши Кая: черные прямые волосы, противоположные светлым и вьющимся Цина; неяркие и обыкновенные глаза — один из которых вообще слеп, судя по мутности зрачка — сразу же теряющиеся ещё сильнее на фоне других красных; испорченное шрамом лицо, в разрез со здоровым Рена; и их отношение друг к другу. С китайскими обращениями Хан Тен не сильно знаком, однако то, как к Ренхену обратился Кай, используя слишком близкий по значению к ласкательному прозвищу суффикс. Значит ли, что эти двое ближе, чем просто «неуравновешенный врач, которому самому требуется терапевт и пациент, чью жизнь доверили не в очень хорошие руки»? Если Ши Кай действительно болен чем-то, что не берут уже существующие лекарства, то Рен его просто добьет до конца, искалечив и так настрадавшееся тело. Хан Тену много чего не нравится, но представший перед ним дуэт не нравится ещё больше. И не спросить ведь никого другого об этих двух: Цина здесь помнят все, однако не более пары единиц смогут сказать о нем что-то, что не включено в его идеальную картинку, в которую уверовали все; а Ши Кай… Кто вообще Хан Тен такой, чтобы лезть до него? В Kaltheim люди строго выполняют только ту работу, которую положено, а врачам интересоваться личностями пациентов, которых скрывают, как всемирную тайну, здесь порицаемо. Лезть к не своим пациентам порицается в несколько раз сильнее. Хан Тен обречённо передает ключи от кабинета на регистрацию, задержавшись там ещё на мгновение, чтобы уловить хоть какую-то зацепку о произошедшем между двумя сомнительными людьми разговоре, помимо упоминания Доктора Яна — кого здесь ещё можно назвать паршивым ловеласом, если не он? Не найдется иного претендента на этот Титул, кроме хитрого главврача, умеющего раскрывать чужие души не только в переносном значении, но и в буквальном. Хирурги не заслуживают доверия, как бы странно в этом контексте это не могло прозвучать. И ведь Ливан нет — единственной стажёрке, которой он мог доверять, чтобы отправить ее на разведку, как это обычно случалось. Его подопечная быстро исполнила свой долг и отправилась в свободное плавание, в поисках чего-то, что подходит ей больше, чем ездить в корпус четыре. Да, люди не любят это место, но только не Хан Тен. Лучше уж тишина окружающего леса, ради которой он потратит пару часов дороги, чем остаться в неутихающем даже на время траура городе. — В конце концов, я забочусь о тебе, а не пытаюсь угробить, по мнению некоторых, кому ты веришь сильнее, чем мне, — успокаиваясь, Цин меняет тон на более мягкий, но всё так же давит на собеседника, — Всё будет в порядке. — Конечно, извини меня, — натянуто улыбается Ши Кай, похоже искренне чувствуя вину за сказанное ранее, чего Хан Тен ещё не застал, — Прощай, Цин-эр. Цин-эр пытается улыбнуться в ответ, однако вряд-ли предназначенный для этой эмоции плавный изгиб можно сравнить с получившейся у него ломаной ухмылкой. Но Кай считает, что видимо это — предел возможностей его доктора, радуясь и такому проявлению чувств. В этом Хан Тен тоже не удивлен, похоже Изувеченный сдержит любой яд, который на него едва заслуженно выплеснет Цин. И он бы почувствовал вину, зная, что именно его отказ вызвал такую дикость в Рене, вот только делу это не поможет и смысла не будет иметь. Ши Кай будет терпеть всё, что ему преподносят — такой вот вывод выносит Хан Тен. Будь это потому, что Цин спасает ему жизнь, одновременно с этим и отравляя её, или по другим причинам, узнать которые едва возможно; какой-то шантаж, угрозы, неимение выбора — Кай стерпит всё. — Я вернусь через неделю, отдохни до этого времени, — вместо прощания бросает Цин, стрельнув глазами в сторону стойки регистрации, возле которой Хан Тен сделал убедительный вид активного диалога с администрацией, и исчезает. Ши Кай становится таким же, как и прежде. С присущим ему флегматизмом он избегает толпы и тоже исчезает в восточной части корпуса, не пренебрегая обязательным для пациентов расписанием приёма пищи. Вместе с уходом Рена вся напряжённая атмосфера в ближайших десяти метрах испарилась, словно и тень сошла с того самого угла в котором происходил острый во всех проявлениях диалог. Хан Тену действительно не хватает чёткой разведчицы, которая прояснила бы эту ситуацию лучше, чем он сможет своими силами, рискуя должностью. В очередной раз Ренхен приносит только проблемы своими появлениями. Лучше бы он дальше обитал в инфекционном, как те пол года спокойствия, чем снова косил взгляд на корпус четыре. Интересен еще и покровитель здешней медицины — не менее сомнительный Доктор Ян, с которым у Цина, как недавно стало известно, тоже имелись несведенные счеты. В тот же момент Хан Тен заставляет себя перестать развивать эту мысль, появившуюся от безделья, которое превращает его в параноика. Мало ему было инвентаризации и загруженного графика — всё равно думает о ненужном. А может два месяца отсутствия корпуса четыре в его жизни сделало это место таким чужим для востребованного чувства к безопасности у Хан Тена? Всё это намного глупее потому, что ему даже некого защищать.

×

На улице выпал первый снег. Особо чувствительных к низкой температуре строго отрезали от прогулок и встреч за пределами стен тёплого Kaltheim, в число которых, благо, Хевра не входит. Смотря на белый покров, увеличивающийся с каждым часом на миллиметры, она от тоски и безделья вспоминает о Ризель, которой наверняка бы запретили выйти из корпуса, а после — сделали бы строгий выговор за то, что та, очевидно, ослушалась. Как только эта чертовка не срывала с себя ошейники, которые на неё цепляют все окружающие: и многочисленная семья, и врачи. Стоило только построить глазки в купе с невероятным обаянием, как та могла завладеть любым сердцем. Видимо, с Хеврой она нашла язык не только по причине соседства, но и потому, что та ни к чему не обязывала. Глупости это вообще — требовать от человека что-то, что дать он не может или не хочет. С Ризель было легко, так как та сама с радостью тянулась к тем, кто её хоть немного выделил, взглянув не на привлекательную внешность, а на нечто большее. К тем, кто не станет обременять. Чего сама Хевра увидела в Ризель? Рейнхард не наделена глубокой эмпатией, чтобы по одному взгляду понять, какие у кого тягости на душе; вряд-ли имеет интуицию, которая через чур субъективна и лично на ее взгляд вообще питается внутренними страхами и тревогой; она даже не имела общих интересов с девушкой: ей была отвратительна Библия и навязчивость, которая являлась неотъемлемой для Ризель частью. Так что же Хевру заставило продолжить с ней общение — смело можно сказать, ставшее глубже, чем всё её многочисленные поверхностные знакомства? Чувство безопасности. Самый быстрый вывод о всех двух месяцах, проведенных с больной раком легких подругой. Должно быть, это ужасно — называть её подругой только тогда, когда она умерла. Неприязнь к привязанности, пренебрежение чужими чувствами, стремление к независимости и свободе — не имеет значения, что именно подводит к такому отношению. Хевра изначально понимала, что это не затянется надолго: они все здесь, в конце концов, больные, и вообще сторонится того мнения, что знакомые лучше друзей. Для них слабые стороны никогда не будут раскрыты и вдвоем вы активно используете друг друга в своих целях, прагматично обитая в суровом мире. Предательства не случится, ведь никто ничем никому не обязан, а более того, безразличны до тех пор, пока не появится польза. С Ризель было так же. Хевра не делилась с ней чем-то особо личным, но то, какое чувство покоя и защиты она дарила… Рейнхард с трудом признает, что будучи сама щитом для других, может нуждаться и в собственном телохранителе. Ризель ничего не нужно было говорить — эта обворожительная девушка с волосами, не испортившие даже тонны лекарств и терапии, словно она вообще неуязвима ко всему, кроме больных лёгких и сигарет, могла просто посмотреть и улыбнуться так, что все невзгоды мира становились неважными. Это случилось где-то в середине ноября, когда всё было настолько плохо, что уже не оставалось сил ни на что. Полная депривация сна, длившаяся около трёх дней. Ни единой таблетки снотворного из-за возможного конфликта препаратов в организме и постоянные боли в сердце. Хевра перестала есть, выходить из комнаты и даже говорить с Ризель, которая не понимала, что происходит, но искренне хотела помочь. Отдельная благодарность ей за то, что она не стала докладывать об этом медсёстрам, иначе в тот же вечер Хевра быстро оказалась в корпусе той же Kaltheim, только предназначенном для психически нездоровых. Сил едва хватало на то, чтобы встать и выпить воды прямо из-под крана в ванной и появиться на еженедельной капельнице, приведя себя к этому дню с трудом в порядок. Тогда её лечение ещё не было серьёзно начато, так что к ней наведывались не часто, и всё её существование свелось к собственной кровати, скрытой от Ризель ширмой. Лампа всегда была выключена, погружая правую половину комнаты в сплошной мрак, в котором трудно было разобрать дышит ли вообще неподвижное тело, игнорирующее всё, что ему говорят. Скопилось всё, что могло, за последние семь лет, превратившись в не просто пустоту где-то в груди, а в целый камень, сдавливающий дико бьющееся сердце и перекрывающий кислород. Груз буквально пригвоздил её к кровати, став огромным препятствием на пути продолжения жизни. В один из таких вечеров, Хевра всё так же лежала на почти голой постели, потратив несколько часов назад силы на то, чтобы снять простынь, убрать подушку и одеяло просто на полку, пожалев на тот момент постельное белье, которое за эти дни могло стать нечистым. Она без мыслей разглядывала тяжело заметные в мраке дождливого вечера рисунки на ширме, как обычно скрывающий всё её отвратное убежище, слушая то, как капли дождя приятно постукивают по стеклу. Всё было тихо вокруг, хотя даже если бы здесь резко раздались голоса, Хевра бы всё равно их не услышала, абстрагировавшись от всего вокруг, что является живым. Но резко сдвинутая ширма в сторону, сразу закрывающая между стенками красивые узоры каких-то китайских драконов, заставила Хевру прикрыть глаза из-за лампы, горящей на той стороне. — Раз наша комната общая, то значит я тоже буду сидеть в темноте, — будто не в тему выдает Ризель, выглядевшая тогда в сотни раз лучше самой Хевры. Ризель всегда выглядела прекрасно, если признаться, но тогда её собранные в пучок волосы обрели фиолетовый оттенок из-за яркого света жёлтой лампочки, а высокая и худая фигура напоминала какую-нибудь богиню из азиатской культуры, которой следовало бы собирать простых смертных, как трофеи, и выставлять их в своём логове, который наверняка имел бы воплощение в виде какого-нибудь храма. Лампа выключается и Хевра вновь открывает веки, только взгляд её теперь устремлялся не в узоры древних существ, символизирующих силу и защиту, а прямо на соседнюю кровать, стоявшую параллельно её собственной. Ризель сидела на кровати, прижимаясь спиной к стене, и возможно тоже смотрела прямо на Хевру — разглядеть было не так легко потому, что глаза ещё не успели привыкнуть к тьме. Помимо этого и зрение сильно подкосило, куда бы Хевра не пыталась перевести фокус, всё оставалось размытым, словно в слезах. Тогда она коснулась пальцами нижнего века и зажмурилась, чтобы убрать этот дискомфорт, но ни единой влаги собрать не удалось. Вряд-ли ей стало бы лучше, хоть разрыдайся она сейчас в три ручья. Это напоминало гниение заживо. — Зачем? — уже спустя долгое время выдавливает из себя Хевра, смотря тем же размыленным взглядом в темную фигуру, которая теперь тоже не двигается. Ризель не читает? Ну да, она же выключила свет. Сухость в горле после долгого молчания и жажды, а вместе с этим и полная пустота в голове не давали ей разумно мыслить и высказать свои слова, так что она забывала почти сразу же о том, что хотела спросить или уже сделала это. От бессилия, она просто переворачивается на спину, так и не расслышав ответ — а может, услышать его и вовсе не хотелось — стала разглядывать потолок. — Мне так больше нравится, — сначала раскрывает ладонь Ризель, а позже снова закрывает её, не в кулак, а пальцами, — А тебе? — Мне всё равно. — Не бывает так, — спорит Ризель, мысленно радуясь тому, что впервые за последние полторы недели Хевра хоть что-то сказала ей, — Сейчас тебе, например, нравится просто лежать, никуда не уходя. А мне нравится сидеть с тобой в темноте, когда ширма сдвинута и мы напротив друг друга, такие открытые в этот вечер и… И она замолкает. Хевра ощущает под собой холодный матрас, который не может даже нагреться от её полумертвого по ощущениям тела. С левой от неё стороны такая же холодная стена, а через пару минут холод стал казаться просто везде. Она попыталась согнуть руку, но почувствовала собственное тело лишь после третьей попытки. Внезапно всё тело оледенело, как-будто Ризель открыла окно и впустила в комнату ноябрьский мрак, грязь и пыль, разведённые ледяным дождем и липкий туман. Почему-то стало страшно, неужели так чувствуется смерть? Хевра резко выдыхает и тратит все силы на то, чтобы приподняться на локтях и сесть, схватившись за изголовье кровати, чтобы не упасть с неё и не сломать левую руку, которую она выставила бы в попытке закрыться от столкновения с ледяным полом. — Ри… зель, ты тут? — слова режут горло и взгляд становится совсем размытым. Полное ощущение предстоящего бедствия, леденящий саму душу холод, одиночество, отсутствие сна и голод. Момент, когда морально истощение обернулось в физическое, убивая сильнее. Хевра слышит что-то совсем отдалённо и неожиданно ощущает тепло с правой стороны. Она рискует опустить босые ноги на пол и встать, чтобы спустя несколько шагов почти упасть на чужую постель, отдающую теплом, будто она лежит на самой печи. Но потом, ещё более теплые руки подхватывают её за плечи и укладывают на бедрах, прижимая к горячему телу. Жар окутал её полностью, согревая до самых костей, разжигая какую-то мелкую искру в душе. Ризель гладила её по волосам, убирала беспорядочные пряди с лица, переплетала пальцы с её собственными и рассказывала обо всём, о чем только можно было. Хевра не помнит ничего: ни сказанного Ризель, ни то, как она уснула прямо у неё на коленях, свернувшись и уткнувшись ей в руку макушкой, как полудохлый кот с улицы, пригревшийся на руках ребёнка, которого скоро уведут родители, оставив животное на произвол. Но Ризель не ушла. На утро жизнь продолжилась. В тот вечер Хевра рискнула броситься на свет, как нуждающийся в тепле мотылёк, однако не сгорела, чего так сильно боялась раньше. Ризель часто раздражала своим поведением, могла быть плоха во многих вещах, но как бы эти негативные чувства не наполняли Хевру, подсознательно она больше никогда не позволяла себе проявить такую слабость ещё раз. Тот момент — когда она лежала в теплых объятиях, слыша тихие хрипы в чужой груди при каждом вдохе, чего не слышал здесь наверное никто, кроме неё — запомнился ей на долгое время. И как бы почувствовала себя Хевра, если бы после такого её признали как подругу только посмертно, словно выдав бессмысленный Орден погибшему на войне солдату? Явно не лучшим образом, но Ризель не такая. В любом случае, не о чем уже сожалеть. Слова — это то, что в самые нужные моменты даются ей хуже всего. Хевра отрывается от подоконника, разминая затекшую шею, и приоткрывает окно, чтобы немного проветрить комнату, пока она будет в ванной. Хевра не нуждается в компании, когда ей хочется где-то побыть или развеять скуку, однако с кем-то было бы гораздо продуктивнее провести день, чем сидеть один на один с самой собой, с риском повторить тот самый эпизод из ноября. Вот только сейчас здесь не будет Ризель, которая сможет её вытащить и Хевра по-настоящему останется гнить, пока в комнату не зайдет медсестра или, что ещё хуже, Доктор Ян, который итак ей отвратителен. Выслушивать в дальнейшем его напутствия, имеющие начало не то с шуток, не то с напускной заботы, ей совсем будет не в радость и она умрет быстрее прямо на глазах этого идиота. Сейчас Хевра приведёт себя в порядок, спустится на завтрак, а после зайдёт в юг, если ей не встретится ничего интересного. Чем страдать в четырех стенах, Хевра пойдет в другие четыре стены и проведет время там с людьми, предпочтя компанию дикому одиночеству. Однако все эти планы испаряются с моментом, когда она слышит входящий вызов на телефоне, лежащем среди небольшого беспорядка на столе. Хевра не успевает обернуться в полотенце и выйти из ванной, как ей звонят во второй раз, и она уже догадывается, кем может быть эта настойчивая персона, желание встретиться с которой у неё не сильно пылает. Когда телефон наконец ложится в мокрую руку, вызов прекращается и мигом приходит сообщение в чат, где в последние несколько месяцев были отправлены лишь чеки и последующие квитанции оплаты, ждущие её подтверждения. Ничего больше. Сообщение краткое и ясное: перезвони. Щас прям! Подождёт немного... Хевра фыркает от недовольства, в точности повторяя чужие манеры игнорирования. Спустя десять минут раздаётся третий звонок, пропуск которого уже может иметь за собой последствия, поэтому Хевра отвечает. — Да? — ответит резче, будто она только смогла освободиться, Хевра слышит голос отца, от которого почти успела отвыкнуть. — Я заеду к тебе через час, соберись, — ни приветствия, ни обращения. Сразу к делу, так сразу к делу, Хевра не будет стараться быть вежливой. — Расписание процедур посмотри сначала, у меня капельницы, — и она даже не врёт, в эту субботу ей назначены некоторые капельницы для установления баланса каких-то минералов в организме перед предстоящей коронарографией. — Я в курсе, Доктор Ян перенесет, — словно ожидая этого, отвечает ей Рихтер, одновременно с этим нервно ведя машину, судя по звукам сигнала машин, который ей отдает фон, — Навестим мать. Не буду же я портить своим визитом тебе завтрашний день?

Часть 9: Благословенный смертью день для нового рождения.

Рихтеру проще общаться с мёртвыми. Хевра помнит, что так было всегда: отец неприятен многим — с ним тяжело найти общий язык и сблизиться. Закрытый от всех. Всё, о чём ему остаётся думать, так это о мертвых — тех, кто готов его слушать, ведь выбор у них не сказать, что присутствует. И зачем он из раза в раз тащит её вместе с собой? Делится, таким образом, путем решения внутренних конфликтов и окружающих проблем? Хевра сомневается, что её присутствия у могилок на кладбище будет достаточно, чтобы вылечиться и забыть о том, что произошло несколько лет назад. Вместо того, чтобы смотреть на могилу с мокрой землёй поверх из-за мелко капающего дождя, Хевра смотрит на Рихтера. Во вьющиеся волосы уже пробирается седина, взгляд с каждым годом становится всё тяжелее, ведь годы берут своё, но вот внутренне он едва меняется. Такой же, как после смерти своей женщины, должно быть. За эти двадцать с лишним лет, будучи его дочерью, Хевра видела мать лишь на портрете, выгравированном на граните памятника, узнавала её образ среди размытых фото, датированных за много лет до её рождения, и мельком заметила маленькое изображение, спрятанное в кошельке отца за множеством визитных карт и денежных купюр. Немного, да? В большем она в принципе и не нуждалась — какой в этом смысл? С сознательного возраста Хевра помнит только отца и изредка заглядывающую к ним Йесен — его хорошую знакомую, но и её матерью она не назовёт, не смотря на то, как заботливо та относилась к ней со всей своей добротой. На самом деле — она глубоко несчастная женщина, отвергнутая разве что только не самой собой. Всё хорошее отношение к Хевре тянется из её собственной невозможности иметь детей; об этом факте она как-то упоминала, сидя за столом в квартире её самого первого города, распивая водку на двоих с Рихтером. Что может быть лучше, кроме как стать хоть какой-то фигурой матери в роли ребенка, который её никогда не имел? Похоже, что так рассуждала Йесен, появляясь на пороге их дома хотя бы раз в месяц с угощениями или подарками, рассказывая разные истории со службы в полиции о том, как тяжело сейчас справляться с подрастающим криминалом в лице простых подростков, ещё вчерашних детей; и как жаль ей раз за разом наблюдать то, что у этого поколения не остаётся детства, ведь настолько оказывается безответственным окружающий мир, что отнимает самое драгоценное у детей и позволяет им быть там, где даже взрослые не умеют должным образом выживать. Скорее всего, завтра она тоже заедет, думает Хевра. Обычно, если Йесен хочет чего-то, то несомненно это выполняет. Прорваться на территорию Kaltheim в воскресный день вряд-ли составит ей большого труда. — Рано ты объявился. Думала, не увижу тебя раньше весны. Разобрался со всем, что тебя в Европе удерживало? — ей неинтересно рассматривать черты лица женщины на портрете, как её отцу, а поэтому она решает занять свое время расспросами, которые принесут ей гораздо больше пользы, — Что там было, дочь наркобарона в Румынии? Или нет, она была в Сербии, кажется. — Сербия, — отвечает ей отец, перебирая между пальцев зажигалку, использовать которую возле этой могилы он не станет, — Закончил, но убил я её в Праге. — Отец пытался её в Чехии спрятать? — Да. — Глупо. — Почему ты так считаешь? Рихтер совершенно на неё не смотрит. Ему проще отвести взгляд на портрет, как будто его памяти не хватает даже на то, чтобы запомнить это лицо на время большее, чем пара секунд. Всё ещё раздражает, ведь Хевра привыкла держать зрительный контакт со всеми собеседниками, но только её отец этого не позволял, удерживаясь в отстранении от всех социальных норм. — Своей деятельностью он обрёк её на смерть с самого рождения. Такие вообще не должны заводить семьи, а уж тем более контактировать с ними, подвергая большей опасности, — дождь начинает капать сильнее, однако никого из них двоих это не поторапливает. Хевра держит над собой зонт, стоя чуть позади от Рихтера, устроившегося прямо возле надгробия, на скамейке. Она же опирается на оградку, давно выцветшую на солнце из синего цвета в грязный зеленый. Капли дождя стекают с зонта и лишь ветер изредка уносит их в спину Рихтера, которому вообще без разницы на погодные условия в данный момент. — Это то, почему и я мало вижусь с тобой, — долго думая, спустя несколько минут выдает Рихтер. — Я это знаю, и к тебе та мораль тоже относится, — с небольшим укором уточняет Хевра, ведь это само собой разумеющееся. Рихтеру едва исполнилось двадцать, когда его уведомили о родившейся где-то в Кракове дочери, в то время как он сам шатался по просторам Европы, служа в армии. Хевра точно знает, что он даже не ожидал этого звонка, едва вспомнив только к следующему дню имя любовницы, устроившей ему такой сюрприз. Лишь спустя два года он увидел её впервые и сразу же забрал у матери, ведь та подхватила туберкулёз и не могла должным образом заботиться о ребёнке. А уже через несколько месяцев Рихтер стал неназванным вдовцом. Хоть они и не были расписаны, но доверие между ними появилось, иначе Хевра оказалась бы где угодно, но только не в руках своего отца. Как странно, учитывая, что до ее рождения их не связывало ничего, кроме разделенной однажды ночи. Спокойно они прожили ещё лет пять вместе, пока не случилась страшная авария на опасном перекрестке глубоким вечером в Бельгии, в результате которой погибло двое человек. Хевра могла бы стать третьей: слишком большая была кровопотеря из-за разорванного сосуда в результате перелома ключицы, однако подходящий донор нашелся практически на месте и уже в ближайшей клинике было проведено переливание крови. А после случилась реабилитация в только начинающей своё существование Kaltheim, так что её нынешнее пребывание в Клинике не является первым — изменился лишь корпус. Погибло в той аварии двое: девочка лет пяти — совсем маленькая; и девушка примерно её нынешнего возраста — чуть за двадцать. Первую убил сам Рихтер. Не справившись с управлением, он усугубил ситуацию и та машина, в которой находилась мать с двумя детьми разбилась почти что всмятку. Девочка умерла сразу же, в результате слишком серьёзной черепно-мозговой травмы, насколько Хевра припоминает; мать же осталась в живых вместе со своим вторым ребёнком — ей помогли выбраться из груды металла, залитой кровью. Другая погибшая и была главной виновной в произошедшем инциденте — так констатировали спецслужбы, нашедшие в организме совсем молодой девушки наркотические вещества, давно зашедшие за допустимую для организма норму. Несчастный случай оказался покушением на убийство, однако это Рихтер узнал уже сам, ведь убитым должен был оказаться он. Смерть обошла его стороной, забрав одну невинную жизнь ребёнка, за что тот, возможно, чувствует себя не лучшим образом. Дело не в вине — совесть у Рихтера отсутствует полностью, но что-то заставляет его до сих пор молчать о произошедшем. Возможно — тот факт, что вместе с ним могла бы погибнуть и Хевра? Это дело заняло долгое время разбирательств: Рихтера отстранили от должности офицера, чтобы избежать проблем, и вообще должны были судить. Он ведь тоже был в нетрезвом состоянии, что обернуло всю ситуацию против него, однако спустя несколько прошедших судов он все же был признан таким же пострадавшим, как и все остальные, отделавшись большим штрафом и лишением водительских прав. Испытывала ли мать той девочки ненависть к Рихтеру, не понесшему наказание за совершившееся? Хевра не может знать, ведь все два месяца ведения расследования находилась сначала в больнице, восстанавливаюсь, а после на недолгом попечении у Йесен, которая увезла её обратно в Германию, подальше от происходящего правосудия. Этот инцидент разрушил жизни многих и Хевра явно упустила множество деталей и подробностей, скрытых под следствием или вовсе не найденных официальными службами. Рихтер ей не расскажет, что он узнал и какой ситуация была на самом деле. Так что единственным напоминанием о случившемся останется рваный шрам на ключице, перелом которой обошелся минимальными осложнениями и быстрой ремиссией. Ровно после аварии у Рихтера начались проблемы с законом, как и последующие переезды с одного города в другой на периоды, длившиеся не более трёх месяцев, по разным концам Европы. Отец сменил направление с наказания на преступление, втянувшись в сомнительные дела, а уже к совершеннолетию Хевры исчез из её жизни, обеспечивая дочь на расстоянии, ради общего блага. Физического, по крайней мере, ведь морально ей было ужасно, проживая в едва известном городе среди гор, где не было никого, кто мог бы предотвратить её знакомство с Реном, и помочь с решением последующих после этого события проблем. Те несколько лет были просто ужасны и вряд-ли Хевра простит отца за то, что тогда его не было рядом. Он бы и не вернулся, не случись её проблемы со здоровьем и риск неожиданной в любой момент смерти; хотя ещё до семнадцати лет Хевра была абсолютно здоровым человеком, не смотря на неблагополучные гены со стороны обоих родителей. Но, видимо, всё настигает не сразу и выбирая между последним городом, где произошло самое ужасное, и Клиникой, то она выберет последнее. Там нет Цина. Не было… — Поехали, темнеет уже, — разогнав мрачные мысли, Хевра торопит Рихтера и уходит с могилы первой, играясь с кольцом ключей от машины. Кладбище старое, хоть и ехать сюда не так долго из города, почти заброшенное. Самые свежие могилы находятся здесь уже больше пяти лет, так что Хевра надеется не дополнить это пристанище душ своей собственной. Эта мысль отдаёт холодом, что наверное хорошо, потому что смирение не приводит ни к чему хорошему. Уж лучше она и дальше будет презирать смерть, которая чувствуется гораздо сильнее в присутствии отца, благословенного этим явлением гораздо больше, чем сама Хевра. И где в этом справедливость? Вряд-ли Хевра за свою жизнь нагрешила сильнее, чем Рихтер. В этом и истина: она расплачивается не за свои грехи.

×

Хан Тен оказывается удивлен, когда в воскресенье — не рабочий для всего (за исключением некоторых единиц) больничного персонала день в Клинике народа больше, чем должно быть. И всё становится гораздо запутаннее, ведь среди непривычно большого количества машин на парковке, там оказывается ещё несколько из городской полиции. Кто-то умер? Какой-то бред — это ведь обычный случай. Но когда в Kaltheim пациент умирает, то с ним разбираются уже не в пределах корпуса, а в морге, со всеми соответствующими отчётами и бальзамированием. Само явление ЧП подойдёт в первую очередь для первого корпуса Клиники, ориентированном на психиатрию; Хан Тен бывал там несколько раз и не стал бы повторять этот опыт — настолько в том отделении мрачная и угнетающая атмосфера, что он бы сам усомнился в своем здравомыслии, не говоря уже о тех, чьё безумие было подтверждено. Так что могло произойти в четвертом корпусе, где к смерти относятся наиболее снисходительно? — Хан Тен! — первым, кого он встречает у стойки регистрации оказывается Ян, тщательно скрывающий своё раздражение дергающейся улыбкой. Выглядит хуже, чем у Цина, серьёзно; лучше бы он вообще не пытался оставить приятные для полиции впечатления, чем делает это так натянуто, — Слава богу, ты-то мне и нужен был, — он подхватывает его под локоть быстрее, чем Хан Тена замечает городское правосудие, и уводит в сторону, мгновенно сбрасывая маску с лица. Хан Тен быстро отстраняется от Яна, сбросив его руку с себя, и смотрит на него сверху вниз, ощущая внутри себя сильную неприязнь к Доктору. Ни разу в жизни этот человек не лез к лаборатории и самому Хан Тену, занимаясь другими проблемами, которые в других отделах находятся тоннами и решаются с соотношением один к четырём, где один — разрешившаяся проблема, а четыре — количество месяцев, потраченных на её исправление. И если Ян лезет к нему, то значит, что проблемы появились у Хан Тена, да и такого серьезного масштаба, что здесь объявились правоохранительные органы, либо блудный Доктор собирается просить о помощи, уже не в силах лицемерить перед всеми остальными. Хан Тен даже не знает, какой вариант для него будет хуже, так что тревога заставляет его быстрее перехватить Яна и зайти в собственную ординаторскую, чтобы скорее выяснить. — В чём дело? — он закрывает дверь на ключ, зайдя в кабинет после Доктора, мрачнеющего с каждым шагом сильнее. — Этот корпус с каждым годом превращается в сборище больных на голову, а не телом! — дёргается Ян от злости, протирая раздраженные от бессонницы и нервов глаза. Волосы собраны наспех, а сам он натянут, как струна, что разорвется с неудачным аккордом. Точнее, она уже держится на еле заметной нити, порвать которую может только Хан Тен; звучит заманчиво, но так быстро марать руки в чужой крови не станет. Тем более, в крови такого, как Ян. Хан Тен включает лампу на столе, возле которого на стуле расположился Ян, а сам повторяет свой ежедневный ритуал: убирает личные вещи в ящик, надевая халат. За это малое время Ян успевает остыть, он оценивает окружающую обстановку, на что Хан Тен закатывает глаза. Доктору явно стоило больше внимания уделять обстановке в корпусе, за который ответственен, а не устраивать любовные рандеву, о которых не наслышана разве что дичь в лесу за ограждением территории. За всё время, что Хан Тен здесь работает, Ян ни разу не бывал в лаборатории лично, отправляя своих ближних или вовсе не интересуясь здешней обстановкой, поэтому он не останется удивлен, если произошедшее сегодня окажется серьёзным упущением самого главврача. Должны же когда-то все мелочи, на которые он закрывал глаза, собраться в огромный ком и выбить из-под ног Доктора почву моральным землетрясением. — Пациентка из шестой палаты наглоталась таблеток посреди ночи и захлебнулась пеной. Нашли к утру, когда соседка проснулась: крик на весь этаж был, просто истерия, — с презрением выдыхает Ян, вспоминая картину, пересказанную ему судмедэкспертами, — Разбираться теперь со всем этим дерьмом. Давно бы перевёл её в первый, если б не ее сукины дети. Хан Тен, выслушивая Яна, наводит порядок в личном ящике и наконец выбрасывает линзы. Попутно пытается вспомнить о том, кто именно жил в шестой палате, упомянутой ранее. Списки ему персонально никто не предоставил, так как в его компетентность это не входит, поэтому приходится обойтись ограниченным количеством услышанных слухов, которые Хан Тен в обычное время избегает, перекладывая эту необходимость на интернов, которым лишь бы услужить старшим. — В чём конкретно проблема? Та же соседка может стать свидетелем и подтвердить, что никто её к самоубийству не подталкивал, а таблетки… Придумаете что-нибудь, уверен, у Вас оправдания хорошо получаются, — отмахивается Хан Тен, не понимая, к чему такая нервозность, если всё оказывается ещё проще, чем он успел себе надумать. Он вспоминает о том, как в начале осени из корпуса сбежала женщина, чьи истерики слышал даже он, хотя скандалы устраивались далеко у стойки регистрации или у самого Яна в кабинете — этажом выше. Тогда Kaltheim даже не пришлось снимать с себя ответственность, которая существует только пока пациент находится на территории Клиники, иначе никто не отвечает за больного, даже если тот не писал официальную расписку о своем уходе. Вспоминается и то, кого именно сукиными детьми назвал Ян — это не совсем прямые родственники; дети, к которым пациентка сбежала. И тогда Хан Тен ещё сильнее чувствует отвращение от человека, находящегося рядом. Доктор сам принял внушающую количеством нулей взятку, чтобы закрыть глаза на случившееся и не требовать компенсации, как пострадавшая сторона, приняв и последнее условие по возвращению Регины обратно в корпус и продолжения её лечения. Идиот. Других слов Хан Тен не найдет. Сам устроил себе проблему и не знает, как разобраться — что вообще станет с корпусом четыре через несколько лет, если компетентности в Яне столько же, сколько в Хан Тене общительности? — Проблема в том, Хан Тен, что я понятия не имею, что это за таблетки! Я бы не стал беситься, зная, что это то, что ей было выписано по рецепту или выдано местной аптекой. Превышение дозировки в купе с тем инцидентом осенью и другими её фокусами: все подтвердят, что у нее проблемы с головой — точное самоубийство! — излишне агрессивно жестикулирует Ян в контрасте с Хан Теном, монотонно перебирающим отчёты по всей инвентаризации, проведение которой почти подходит к концу, — Таблетка была одна, поэтому это не передоз. Из-за выявленного факта и будет разбирательство. Они думают, что это может быть убийством! — нервно смеётся Ян от абсурдности всей ситуации. — Какой был график посещений? — спрашивает Хан Тен, понимая, что с его молчанием вся эта исповедь затянется на несколько часов. Выслушивать Яна не входит в его желания, у Хан Тена бумаг выше крыши, поэтому пора заканчивать с этим быстрее. — Никто к ней не приходил. Сын наведывался в середине октября, но это едва что-то значит. Слишком долгий период, с моими силами я не докажу, что это он что-то ей отдал. А если не он, то значит те, кто регулярно бывает на этой территории, а таких сотни, ты представляешь как это затянется? Ещё и сверху начнут мне на мозги капать, ведь как можно было так глупо привлечь проблемы к Kaltheim? — последние слова он произносит с явной издёвкой, изображая Главное Управление, — Да хоть бы и убили мы её — авторитета одних спонсоров будет достаточно, чтобы прикрыть дело. Разговор уходит не в ту сторону, которая должна касаться Хан Тена и он бросает на стол последнюю папку гораздо сильнее, так чтобы Ян дернулся от неожиданности. — Слушайте, это ко мне относится? Говорите, что Вам от меня нужно, меня не интересует местное расследование, — давая прямой намёк о том, что дел у него по горло и Ян может увидеть их сам, если разует глаза и посмотрит на всю документацию. — Ты мне поможешь, — выдает Ян, на что Хан Тен скептично хмыкает. Сейчас прям он этим займётся, уже глаза горят! — С чего бы мне это делать? Соучастником становится у меня желания нет, это сугубо ваша проблема и ответственности нести я не собираюсь, — в привычном тоне отвечает Хан Тен, так, что обычно после этого от него отстают со всеми предложениями, чувствуя строгий отказ. Но ведь Ян птица иного полёта, такой стервятник заклюет до самого мозга, сточив череп. — Мне нужно, чтобы ты узнал состав таблетки. Если я начну содействовать расследованию и предложу своего человека, то это сочтут за то, что я пытаюсь скрыть улики, — уже спокойнее объясняет Ян, решая подойти к предложению более деликатно, не не менее настойчиво. — Говорите, словно это не то, что Вы пытаетесь сделать, — с той же твердостью парирует Хан Тен, перекручивая ручку между пальцами. — Им это знать необязательно. Я смогу достать образец, разберись с этим так, чтобы никто не узнал, — видя то, что никакого энтузиазма у Хан Тена не появилось, Ян делает вид, словно жертвует последним, — Я выдам тебе пятьдесят процентов от твоего оклада. — Мало, — фыркает Хан Тен, даже не смотря в сторону Доктора; вот только и этого будет недостаточно, чтобы Ян подавился от жадности и ушел отсюда, зарекаясь больше не возвращаться к меркантильному Заведующему, — Восемьдесят, либо тема закрыта. Реакция оправдывает ожидания: глаза распахнуты, словно Хан Тен предлагает ему кого-то убить (будто им одного трупа с загадочной историей смерти недостаточно), а не выплатить зарплату в почти двойном объёме. Задохнувшись, Ян сдерживается от кашля и не утруждается скрыть свое недовольство, чуть ли царапины не оставляет на поверхности деревянного стола. — Хан Тен, ты в своём уме? — кажется, что трупов всё-таки станет на один больше, у Яна уже дёргается глаз. Струна всё-таки порвется и у него случится остановка сердца, которых Доктор за свою хирургию насмотрелся достаточно; и захлебнется он пеной так же, как это случилось с Региной. Один в один ситуация, только тогда Хан Тена скрутит та смутно ему знакомая высокая женщина, встретившаяся у регистрации, и его обвинят сразу же в двух убийствах вместо одного. Нет, так дело не пойдет, — Мы на базаре, чтобы торговаться? — Похоже на то, судя по вашему рвению занизить мои собственные услуги. Кому это надо, в конце концов? Я лично Ваш кошелёк не разоряю — уверен, найдёте другого лаборанта, который справится с этим лучше и сохранит всё в секрете, — что же, раз убивать, то до конца. Ян уже закипает, он явно не ожидал такую нервотрёпку со стороны Хан Тена, сохраняющего вселенское умиротворение. — Бог с тобой! Но выдам только после того, как ты сделаешь своё дело, — раскинув руками сдается Ян, понимая, какую ошибку совершил сразу выложив все то, что собирается провернуть. И ведь при отказе ничто не помешает Хан Тену передать это предложение в органы, которые итак с большим подозрением косятся в сторону Яна. А потом что? Отстранение от должности, тюрьма, в которой он сгниет, и никаких в его жизни больше женщин. А Хан Тен займет место главврача, расценивая ту хитрость, которую он продемонстрировал только что, и заживёт припеваючи. Сейчас на нервах Ян станет подозревать кого угодно в заговоре и дай бог, если паранойя окажется не напрасной. — Под расписку, — видя загнанное положение Доктора добавляет Хан Тен, — И сделано все будет в наичистейшем виде. Хан Тен загнул условия настолько, чтобы Ян больше в жизни к нему не приближался со своими рискованными идеями. Такую тактику он частично позаимствовал у Клеарха, однако тот использовал ее немного в ином назначении, но какая разница где поле боя, если оружие одно? Он улыбается Яну, который точно поседеет на следующую ночь, в ужасе проснувшись от очередного кошмара, в котором Хан Тен попросит уже все сто процентов, не мелочась. Может казаться, что у него совершенно нет совести, ведь кому, если не ему, будет во благо то, что дело закроется как можно раньше и его рабочее место не будет потеряно? Но нет, совести у него выше крыши — может позаимствовать тому же Яну; поэтому он и довёл его до такого состояния, чтобы в следующий раз паршивый ловелас — как Доктора назвали некоторые личности, не повторял тех же ошибок и наконец взялся всерьёз за свою работу. Хан Тену должны памятник поставить перед его уходом, за совершённое правосудие и терпение. Он делает благое дело. — Ладно, паршивец. Устрою я тебе расписку, — он ударяет по столу, взмахнув халатом, загораясь не хуже спички, — Попробуй только проболтаться об этом и я лично вышвырну тебя отсюда! Дверь закрывается с ощутимым грохотом, но даже это не испортит поднявшееся у Хан Тена настроение. Вот он не думал, что хоть раз в жизни станет благодарить мертвых, но, боже — передай на тот свет спасибо Регине за всё случившееся. Хоть свечу за упокой поставит, Хан Тен не пожалеет своё время на поход в церковь в благодарность.

×

Весь следующий день длится прекрасно, не считая унылые повсюду лица, и непрекращающиеся разговоры о расследовании. До него уже дошли слова о том, что проводится допрос; ну что за глупости? Хан Тен почти закончил с инвентаризацией, предвещая свое спокойное существование на следующий месяц работы, как в дверь раздаётся стук. — Открыто, — живо отзывается Хан Тен, откладывая ручку в сторону. В дверном проёме нарисовывается девушка, держащая в руке что-то похожее на торт или другое угощение. — Добрый вечер, — она улыбается, закрыв за собой дверь, кажется не чувствуя совершенно никакой неловкости, — Хотела угостить Вас. Хан Тен даже вспоминает её имя — Хевра. Память на людей у него вовсе не бесконечная, однако эта особа запомнилась. Впервые кто-то вел диалог с ним так непринужденно, не смотря на его необщительность в сумме плохого его в тот день настроения. Хевра продолжала с ним разговаривать ещё долгое время без какой-либо внятной отдачи с его стороны. Учитывая то, что она снова вернулась спустя день и явно не по причине сдачи анализов, Хан Тен оказывается удивлён и даже стыдится своего поведения в прошлую их встречу. — В честь чего? У меня даже не день рождения, — он смотрит в её темные глаза, соответствующие цвету вьющихся волос. На столе появляется небольшой торт с шоколадной стружкой и неизвестной ему начинкой, закрытый в пластиковую коробку. Хан Тен нейтрально-положителен к сладкому, так что отказываться не собирается — будет совсем ужасно с его стороны. — Верно, потому что не может быть такого совпадения, что мы с Вами родились в один день, — справедливо замечает Хевра, оставляя на поверхности пластиковой крышки завёрнутые в салфетку две ложечки, — Нож мне не доверили, к сожалению, но думаю Вам это аппетит не испортит. Насколько может быть человеку одиноко, что он приходит отпраздновать свой день рождения в компании едва знакомого человека, который ещё и не отличается ничем хорошим, за что ему можно было доставить такую честь? Хан Тен вдвойне ощутил стыд, мгновенно перебирая варианты о том, как стоит исправить ситуацию с блестящей своей инициативой Хеврой. — Что же, тогда ничто не мешает отметить нам его вместе. Ему отвечают довольной улыбкой. Что-то заставляет Хан Тена улыбнуться в ответ.