Плейлист: альтернатива

      Метатрон не решался сделать вот прям так, пока не увидел одного земного мальчика. Лет двенадцати-тринадцати, может, чуть старше. Для сверхъестественного существа он все равно был ребенком.       Тот вдохновленно писал что-то в тетрадке. В нем плескались одновременно детское озорство, залихватская уверенность в себе и в том, что ему все сойдет с рук. Вид у пацана был увлеченный, чернила размазывались по ладошке и бумаге, вот только предмета вдохновения рядом не наблюдалось.       Метатрон, в отличие от своих небесных товарищей, интересовался тем, что еще выкинут её творения. Иногда брал на заметку, потому что люди, в отличие от них самих, не были скованы путями «белое» и «черное», что бы они себе не придумывали. Думали шире, как бы не старались доказать обратное.       Поэтому он проходит мимо мальчишки в пустынном парке, присаживается за один из шахматных столов, по-мелочи кудеся себе доску. Играет скучающего старичка, который пришел в этот весенний полдень в парк, дабы сыграть с самим собой в шахматы и погреть кости на солнышке.       Мальчик писал на коленке. Буквально: листы второй половины тетрадки свисали с ноги и шелестели на ветру.       Метатрон переставил несколько фигурок на доске, сделал лицо, будто ему надоело выигрывать у самого себя, а потом прислушался к мыслям пацана. Тот думал слишком громко, и в голове то и дело мелькала какая-то книга, но больше ничего конкретного.       – Так, ну, если напишу, что книга «очень впечатлила и заставила задуматься о многих вопросах современности», то сойдет? Блин, не, надо еще написать о каких. А я откуда знаю, о каких? Я ж ее в глаза не видел, ваще без понятия, что там намусолил автор!       Метатрон сначала слегка опешил. Через небесную канцелярию проходила куча дел смертных, в числе которвх были и лжецы. Но они хотя бы знали, какую информацию искажают. Этот мальчик же…       – Наверное, пойдет, если напишу что-то типо «писатель поднимает такие бессмертные темы, как любовь и долг, и размышляет над этими вечными темами на примере этих примеров»...Да емое! Не повторяться, а то два в журнал – и встречайся с папкиным ремнём!       Не знал о предмете ничего?..       Мальчик остановился, критически оценил то, что настрочил, раздраженно цыкнул, когда заметил чернила на ребре ладони. Вытер ее о шорты. Метатрон окликнул мальчика и доброжелательно спросил:       – Что пишете, молодой человек? – улыбка, надо не забывать. Добродушные человеческие старики в такие моменты улыбаются школьникам-шалопаям. Пацан встрепенулся, кажется, только его заметил. Обернулся и ответил, неловко потирая шею:       – А, да так, сочинение задали. Забыл про него, так что пишу вот, как могу, – ответил, подцепляя спортивную сумку с лавочки и демонстрируя, как ему не до этого.       – Сочинение по книжке, которую я даже не открывал, – слышит Метатрон язвительное в голове мальчишки.       – Успехов тогда, юноша, – усмехается он и кивает со всей серьёзностью.       Он помнит: детей надо поддерживать, так поступает сторона добра. Мальчик хохотнул в ответ. Затолкал тетрадь, судя по хрусту бумаги, куда-то между кроссовками и бутылкой воды, и подскочил со скамейки, убегая по своим делам.       И появляется идея. Если люди так могут, то почему он до сих пор нет? Надо брать на заметку. В конце-концов у него (как и у всего сонма ангелов) есть текст, который они в жизни не видели, но он – их основа и последний аргумент. Божий замысел.

***

      Конечно, она все видела. Вот только приказов никаких не отдавала ни Метатрону, ни кому-либо еще. Только себе, но не приказ, а скорее правило: установить начальные параметры, а потом не вмешиваться.       Она продолжала наблюдать, не предпринимая ничего, за тем, как Метатрон ближе всех подбирался к правильной интерпретации ее замысла. Он делал все правильно, отметив среди всех ангелов самого, пожалуй, человечного после себя самого (а не тех рафинированных, что так старались добиться повышения, но).       Грандиозно ошибался он в другом.       Когда покупал кофе, зная, что этот ангел его пьёт. Когда просил сделать именно на овсяном молоке, потому что люди придумали что-то новое, что Азирафаэль еще не пробовал. Когда брал на вынос в стаканчике, потому что это мило, потому что с ним можно выйти прогуляться.       Метатрон исполнял свой план, думая, что она хочет повышения Азирафаэля. Чтобы поблизости был тот, кто лучше всего понимает людей, дабы эффективнее транслировать свою волю. Словом, Метатрон думал, что ей нужен инакомыслящий, но послушный, чтобы с уздечки не срывался.       Она поставила ему хорошую оценку, но горько вздохнула, когда обнаружила в сочинении очередное додумывание великих смыслов. Ей хотелось бы между корявых строчек видеть самобытность.

***

      Когда Метатрон усаживает Азирафаэля за столик в уличной кафешке, маленький, кругленький, совсем непохожий на тот, за которым будут разговаривать ангелы, она не реагирует. Ее замысел словно читается по строчке. По буквам. Точка невозврата будет чуть дальше.       В конце-концов, что она за мать, если не дает своим чадам выбрать самостоятельно?       Азирафаэль же ошеломлен открывающимися перспективами. Очаровательное уличное кафе, стаканчик кофе между ними, как между старыми друзьями и благодушное лицо Метатрона – что это, если не знак того, что он движется в верном направлении? Как в такой обстановке вообще можно сделать что-то неправильно?       Он игнорирует прохладный лондонский ветер, который неприятно тянет по ногам и остужает кофе до состояния бодрящего сиропа. Даже стаканчик, которого Азирафаэль то и дело касается руками, не спасает напиток.       Что-то в речи Метатрона было не так. Это ощущалось, как горечь, которая пробилась сквозь привкус овсяного молока на языке. Азирафаэль, проживший среди людей достаточно, отмечал, что ему говорят не все. Где-то за потёртой жилеткой и голубой рубашкой ворочалось сомнение. Такое маленькое черное зёрнышко, но если Метатрон увидит, а он видит очень многое…       Азирафаэль спешно давит в себе опасения и лишние вопросы. На месте, где было черное неудобное зернышко, теперь свет, слишком белый, чтобы быть правдой.       Внешне это выглядело так, будто он задумался на пару секунд, глянул в сторону, потер пальцами стаканчик с кофе, а потом взволнованно уставился на Метатрона. Широко открытыми честными глазами, как ребенок.       Метатрон усмехается про себя. Нужна была не столько замена Гавриилу, сколько ангел, который продолжил бы абсолютно искренне воевать за добро, находясь на высоком посту.       Она бесстрастно наблюдает за тем, как история продолжается, еще далекая от конца. Метатрон же думает, запахивая пальто от ветра, что его идея завершилась успехом.

***

      Кроули кажется, что в уютной обстановке книжного он принимет только неправильные решения. Ну, один раз местный интерьер горел, и умиротворенным его мог назвать только пироманьяк, но все же.       Сейчас, рывком поднимаясь с кресла навстречу Азирафаэлю, он думал, что вот точка невозврата. Или скажет, или нет.       Напоролся на неприлично радостное лицо, остановился. Нет, ангелам и положенно быть восторженными и наивными, но сколько бы Кроули ни встречался с ними, те только имитировали. На деле – давили постными праведными рожами. Лицо напротив, окруженное белыми кудряшками, ощущалось, как фальшь. Ложь, обман. Ореол вокруг был слишком благостный.       Ангел тем временем говорил что-то о повышении, о том, что может все исправить. Поменять рай, поставить всех, как по линеечке, на стороне правды. О том, что, конечно, Кроули не вернётся в ад, ведь там плохие ребята.       – Метатрон сказал, что я сам смогу выбирать, с кем работать! Ну, в рамках своих полномочий, разумеется.       Вместо этого он с комфортом устроится в раю среди таких же плохих ребят, но красящих рожи в белый. И с ботиночками начищенными, ага.       Звучало так, будто его хотели нарядить в самый пососный костюм белого зайчика для утренника. В самую неудобную офисную рубашечку, лишь бы белый воротничок был.       Кроули так и спросил:       – Я надеюсь, ты их послал?       Не верилось, что его друг мог променять их на абсолютное добро. На сферических прекрасных коней в вакууме. Он же умный, он же говорил, что различает другие оттенки, кроме чисто-белого. Светло-серые, но различает.       – Конечно, нет.       Мог. Потому что Кроули, с его змеиными глазами, смотрящими в одну точку, с чуть не трясущимися под пиджаком плечами, с тяжелым дыханием, как после стометровки (на самом деле ему нужно было отвлечься, давай, вдох-выдох, иначе твою трясучку будет видно) – он целиком не вписывался в картину мира ангела.       В нежно-белом мире, с завитушками, как крем на кексах, видимо, он – весь такой черный и лаковый – был лишним.       Почему ангел не сказал раньше? Кроули бы не надеялся. Ни на что.       Азирафаэль закончил свою речь, которая, несмоненно должна была убедить перейти на сторону добра, света и бесконечного счастья. Кроули начал свою. Не для того, чтобы переубедить, нет. Очень просто: больше возможности у него не будет.       – Пойдем со мной. На Небеса!..       Ладно. То, что у Кроули в какой-то момент начали дрожать даже губы, а голос зашипел, чтобы не сорваться совсем – это еще цветочки.       Ягодки, чтоб их, начались, когда он решил говорить иносказательно. Ну, вдруг его умный ангел прямоту не понимает. Она для него слишком честная? Правдивая? Смешно.       «Ты не можешь бросить книжный», – говорит Кроули, имея ввиду: «Ты не можешь бросить меня одного. Здесь, где мне не рады ни на одной из сторон.»       «Слышишь? Никаких соловьев», – говорит Кроули, имея ввиду: «Никаких нас больше не будет.»       «Мы могли бы быть вместе», – говорит Кроули, имея ввиду не только ходить в Ритц, но и «вместе», с которым хватает ангела за грудки и прижимается к его губам.

***

      В её руках нитки судьбы, всех возможных выборов, вьются размотавшимся клубком ниток. По одной из них, довольно яркой, пробегает искра, как маленький огонёк, а потом она разделяется на две части.       Она оборачивается от необычного звука: редко столько нитей меняются разом. Слышен шелест отмененных вариантов будущего. Кидает взгляд на развилку, на то, как одна часть нити утолщается, набирает силу, а вторая блекнет и засыхает, будто соки передавили.       От этой ниточки, кажущейся толще и ярче других, будто пламя расползается: столько таких же, но мельче, выбирают свое будущее.       Она подходит ближе, рассматривает, любопытно склонив голову. Удивление выражается не зуком, а мягкой волной света, прокатившейся по пространству. Та ниточка судьбы, оказывается, одной вспышкой поменяла целое полотно грядущего.       Её сознание ныряет в развилку, желая узнать, что же там случилось.       Вопреки мнению, которое просила растить в людях, она была не всеведуща. Скорее бесконечно любопытна.

***

      Кроули чувствует эти робкие руки сквозь пиджак. Теплые, обнадеживающие. И вместе с тем ощущает, что навстречу ему не двинутся ни на миллиметр. Больше нет.       Ангел, конечно, в замешательстве. Широко распахнутые глаза, подрагивающие ладони, которыми он в растерянности шарит по плечам в черном пиджаке. Очень светло-серое глубоко в нем хочет погладить спину Кроули осознанно, с целью. Кристально-белое, то, что будто наслоилось поверх не по его воле, обрубает желание на подлёте.       Азирафаэля коротит от противоречия, поэтому он отшатывается от Кроули, как только тот выпускает из кулаков светлое пальто. Помимо прочего, он держит дистанцию, потому что чувствует: что-то изменилось.       В магазинчике разом стало аномально много любви, да так, что аж больно дышать.       Или человеческое тело задыхается, потому что хотелось-       Судорожно стиснуть пальцами темную ткань на лопатках, притянуть к себе, ближе. Потом будто опомниться, мягко провести вверх, по плечам, по короткому ежику на затылке. Пальцами перебирать короткие волоски, второй ладонью стечь на шею, под воротник. Шажок ближе, через правильность, наклонить голову…       Ответить.       Моглось только сказать: «Я прощаю тебя».       Кроули обойдется без стандартных ответов.       А ведь когда-то он забегал в этот магазин с криком о том, что они забрали его лучшего друга. Теперь уже-не-друг прощается с ним на том же месте. Тогда хотелось выть, сейчас – не чувствовать, как сердце идет трещинами. Ведь оно у него на самом деле фарфоровое.       Кроули и так тошно от святости, затопившей помещение, так что он кидает «Обойдусь» и выходит. Походка, как всегда разболтанная, теперь напоминает пошатывания подстреленного в ногу, а не гордое «от бедра».       Азирафаэль отпрянул по ещё одной причине: такое количество любви и света не могло исходить от них. К тому же, это не ощущалось, как разлитая в воздухе патока. Скорее, как ласковый взгляд изо всех точек пространства одновременно. Мило, но пугает.       Будто за ними наблюдают свыше. А им ни в коем случае нельзя узнать об этом...инциденте.

***

      Метатрон распахивает дверь в книжный спустя минуту, как оттуда вышел демон. Он даже не морщится, провожая взглядом рыжую голову. Трактует замысел по-своему и, в отличие от многих ангелов (в основном низших звеньев), не считает их абсолютным злом. С ними можно было сотрудничать. Иногда.       Но не в случае, когда им нужен новый, более удобный кадр.       Чувствует аномальное количество благости, разлитое по книжному, но с шагу не сбивается. Спрашивает больше для порядка:       – Как он это воспринял? – потому что Метатрону плевать, как это воспринял какой-то демон.       Но они были близки, очевидно, так что надо создать видимость участия.       Ему нужно поторопиться, чтобы Азирафаэль не успел одуматься, и раз! Он сидит за белым столом, в пустом светлом пространстве, наслаждается (или не очень, но это не важно) должностью Верховного архангела.       Метатрон подходит медленно, располагая, будто они никуда не торопятся. Наблюдает за реакцией. Вот Азирафаэль неестественно выпрямился и слишком бодро оповестил, что демон не был в восторге от его слов. Нервно вытянул руки по швам, улыбнулся натянуто, имитируя невероятный энтузиазм.       Так не пойдёт. Метатрон останавливается в паре шагов, не прекращая что-то вещать о демоне, который всегда мыслил иначе, заботливо спрашивать, не нужно ли ангелу чего забрать отсюда. Словом, заговаривал зубы. Отмечал, как Азирафаэль то и дело оглядывается на окно.       А за ним стоял отвлекающий фактор – демон Кроули. Подпирал бок своей машины и молча пялился в ответ, не снимая очков. Из-за этого казалось, что взгляд немигающий.       – Но...Мой книжный? – ангел попытался протянуть еще одну ниточку к тому, что удерживало его на Земле.       Метатрон старчески потряс рукой куда-то в сторону того глупого маленького ангела – Мюриэль. Промедление и странное чувство, которое появляллось от нахождения здесь, начинали его раздражать.       Будто за его действиями наблюдают. Но ведь он был на верхушке сонма ангелов? Кто мог за ним…       – Тебе нужно что-нибудь взять с собой? – интересуется Метатрон, чтобы прервать метания ангела.       Тот еще несколько раз оглядывается на окно, потом на книжный. Метатрон уже не видит этого, потому что заранее уверен в ответе и повернулся к двери. Ангел за его спиной бросает долгий взгляд на лакированную Бентли, на рыжие волосы. Поднимать взгляд к очкам он боится.       Метатрон слышит за спиной возню, будто несносный ангел опять сомневается, а потом уверенное «Нет, ничего», и выходит из книжного уже с компанией.

***

      Если бы он был смелее, то на вопрос Азирафаэль бы ответил: «Да, мне нужно взять с собой вот этого вредного демона». Который неотрывно пялился на него сначала через окно книжного (ангел мог предположить, что взгляд умоляющий, и оказался бы на девяносто девять процентов прав), а потом в спину, когда они с Метатроном шли к лифту.       Азирафаэль чувствовал себя странно. Ноги были ватными, движения – полными фальшивой уверенности в том, что он делает, жесты рук – слишком мягкими и плавными, чтобы выглядеть естественно. С каждым шагом, фразой ничего не значащей, чисто английской вежливой болтовни, он будто приближался к точке невозврата.       Ну, оно и понятно: они шли в лифт, который вознесёт его до архангела, которого вряд ли сбросят назад. Небеса слишком беспокоятся о своей репутации.       И всё же он своими коричневыми ботиночками шёл словно к развилке будущего. Как канатоходец в пятидесяти метрах над землёй под куполом. Там – цирка, здесь – Небес. Одна ошибка – тебя размажет (Азирафаэль предпочитал думать об этом, как о старом цирке без страховочных троссов).       Он несколько раз косился через плечо на застывшего демона. Тот облокотился о свою машину и не двигал ни одной мышцей на лице, чтобы удержать ангела. Но почему-то этот немигающий взгляд действовал сильнее, чем требования.       Они с Метатроном подошли к лифту.       – А, мы называем следующий этап вторым пришествием, – небрежно бросил тот.       Легкая (деланная) улыбка сползает с лица Азирафаэля. Тает, как зефир в какао, вот только сахара здесь нет, только горечь какао-порошка. Будто сразу ложку сожрал на спор, а теперь задыхаешься и плюешься тем, что вроде должно быть сладким, вкусным и всячески желанным.       Ангел в ужасе смотрит на Метатрона, который любезно держит кнопку лифта, чтоб не закрылся. Тот вопросительно поднимает брови. Чего медлить?       Край правого глаза видит белое пятно лифта, край левого – единственное черное неподвижное пятно на этой улочке. Будто уже в трауре.       А перед глазами не видно ничего. Ангел ориентируется по ощущениям, а их сейчас два. Первое – взгляд, будто за ним, как за букашкой под стеклом наблюдают, куда же он побежит. Второе – человеческое сердце, которое всегда колотится, когда попадаешь в точку, где будущее схлопнется в один из множества вариантов.       Азирафаэль деревянно поворачивается к Кроули.       Тот выглядит странно. Темное окаменевшее пятно посреди оживленной улицы. Только рыжие, почти красные волосы торчат факелом.       Который не только светит, но и греет.       Азирафаэль поворачивает голову к лифту. Будет ли его греть белое электрическое освещение?       Глубоко вздыхает, чтобы хотя бы попытаться успокоить стучащее сердце.       Вспоминает одну простую мысль.       – Азирафаэль, я просто хотела, чтобы вы были счастливы.       Улыбается.       И шагает к Бентли.       И будущее схлопывается у него под ногами.