Несчастливый конец

            Алиновский, щурясь от яркого солнца, любуется радостной фигурой: волосы, отливая золотом – нет, самим Солнцем – струятся по плечам, янтарные глаза сверкают неподдельным весельем и счастьем, от чего в уголках собираются едва видимые – но Шура их замечает – морщинки, сияет искренняя улыбка и во всём теле, в движениях – восторг и упоение жизнью.       Алиновский думает, что это ощущение заразно, когда в груди растекается тепло и радость от одного только вида такого счастливого Соловья.       Алиновский думает, что безнадёжно пропал в этих лучах безмятежности и благодати, и мысленно даёт себе уже n-ую по счету пощёчину за то, что вновь утопает в персонаже.       Алиновский с тоской думает – знает по горькому опыту, что у их истории не может быть счастливого конца.              Алиновский становится на носочки и, покраснев до кончиков ушей, легонько касается своими губами тёплых губ Соловья, недоумённо застывшего с обычной счастливой улыбкой.       У Шуры в груди – взрывается солнце, такое же яркое и согревающее – как Соловей – и разливается жаркой, волнующей и приятной волной по всему телу.       Артур, хихикая, притягивает ближе смущающегося – своего – Шуру за талию, обнимая своими длинными, в разноцветных пластырях пальцами. И целует. Сам.       Алиновский утопает в поцелуе – глубоком, нежном, чувственном. Алиновский утопает в ощущениях – вот оно счастье. Алиновский утопает в своём личном солнце – босоногом, золотистом, смеющемся.       Но на языке Шуры остаётся привкус чернил, и в груди разрастается горечь: у их истории не может быть счастливого конца.              Алиновский не может оторвать взгляда серых – каменных – глаз от распластанного на простынях Соловья. На лице нагого Артура ни капли смущения, лишь в золотистых глаза мелькают искорки, не свойственного ему огня, да улыбка, напоминающая хитрого кота.       – Я, правда, могу... – юноша, в отличие от персонажа, алеет румянцем, ещё ярче проступающем на бледной коже и под серой чёлкой.       – Тебе, Шур, можно, – смеётся чудо в перьях – когда-то в прямом смысле – и сам тянется, ластится к каменеющему – в переносном смысле – от нахлынувших эмоций телу. А у Шуры снова взрыв: от такого нежного, податливого Артура, от близости разгоряченных тел, от взаимности.       Но где-то в груди вновь остаётся чернильный след: у их истории не может быть счастливого конца.              Алиновский осматривает опустевшую квартиру. Пустым взглядом водит по памятным для них обоих местам. Сдерживает скапливающиеся в уголках глаз слезы. Потерянно бродит из комнаты в комнату. Застывает на кухне, сидя за столом.       В груди, там, где недавно взрывалось солнце – его личное Солнце – зияющая дыра. Шура не каменный – сердце уж точно нет, а тело двигается на автомате. И зовёт Артура по привычке, но в ответ – тишина. Звенящая, когтями рвущая дыру в груди, потому что Соловей не ответит и не переступит порога этой квартиры – их квартиры – вновь.       А из дыры вытекают чернила, напоминая Шуре то, что он и так знал. Знал всегда.              У их истории не могло быть счастливого конца.