То, с чего всё началось

      — Я согласен. — Он пожал ладонь, обернутую в черную кожу. В жизни Кавеха началась новая глава. Строительство самого грандиозного проекта за всю его жизнь. Материалы были готовы, все, начиная с первого стеклышка до последней дверной ручки. Люди были настроены, все оговорено. Строительство началось. Все соответствовало его ожиданиям, все, прямо как на чертеже, каждая плиточка была там, где нужно. Но это высасывало из него все силы. Целыми днями Кавех сидел над столом, следя за отчётами, наблюдал за работниками, следя за процессом. Возвращался он под половину ночи, около трех часов стабильно. Аль-Хайтам мирно спал в постели, забывая обо всех бесконечных документах и обязанностях, утыкаясь носом в подушку. Ни разу не было, чтобы он не спал в такое время. Невыносимый идеалист. Блондин скидывал одежду где придётся, то у входа в комнату, то прямо у порога кровати. Сосед всегда тыкал его в это, если успевал словить время, когда Кавех дома. Он просто валился на кровать, иногда даже не принимал душ, не ужинал, просто отрубаясь. Не сказать, что работа над его детищем, делом жизни, далась ему просто. Совсем нет. Мешки под глазами чернели такие, что было страшно смотреть. Держался на ногах он за счёт упорства, желания создать мировой шедевр. Редкие порции еды стали все уменьшаться и уменьшаться, дабы сократить время, проведённое вне мастерской. Аль-Хайтам один раз словил его посреди дня, когда нужно было отнести отчёт капитану бригады. Тогда Кавеха шатало так, что казалось, будто он не устоит на ногах и ляжет прямо здесь. — Какого, Бездна, ты делаешь, придурок? — также холодно спросил Аль-Хайтам. Кавех ничего не понял, заторможено обернувшись, его шатало, а глаза не могли сфокусироваться на объекте. — А? Это ты, Хайтам? — он наконец понял, кто перед ним, когда рука на его плече сжалась сильнее. — Что тебе нужно? У меня есть дела, не надо… — хотел договорить, но студент Хараватата встряхнул его так, что перед глазами побежали звезды. — Когда ты в последний раз спал? И ел? — желваки бегали по его острым скулам. — Ты понимаешь, что закапываешь себя? — Зачем ты мне это говоришь? Мы соседи, даже не приятели! Не надо вести себя так, будто моё состояние тебя волнует! — Ты сам не замечаешь, что происходит? Ты давно в зеркало смотрелся? Выглядишь, как будто прошёл сквозь Бездну! — злость промелькнула на отточенном лице, но потом все вернулось в норму. Блондин положил трясущуюся ладонь на щеку, будто хотел защитить лицо от такого суждения. — Не надо мне на что-то указывать, Аль-Хайтам. Я сам разберусь, что мне нужно. И сейчас это не консультация у псевдо-психолога. — Он махнул свободной от бумаг рукой. — Я закончу этот проект, чего бы мне это не стоило. Сейчас строительство Алькасар-сарая — это моя жизнь. Отвяжись. Кавеху показалось, что на лице Аль-Хайтама настолько быстро сменились эмоции, что он их не заметил. Но тот его отпустил. Кавеха немного шатнуло, будто только крепкая рука его и держала. — Как пожелаешь. — Кротко бросил Аль-Хайтам и, развернувшись широкой спиной, ушёл. А Кавех пошёл доносить документы. — Ваша работа окончена. Остались финальные штрихи. — новый куратор проекта улыбнулся. У Кавеха в груди все оборвалось. — Как закончена? — коленки чуть не подогнулись, но рядом стоял стул и он успел опереться на него. — Кавех, вы отстранены от работы. И должны благодарить за то, что на вас не доложили. — Щеголь щёлкнул замочком, отпирая ящик с пером. — За что… что про меня могли доложить? Я же не сделал абсолютно ничего? — С проекта пропало огромное количество материалов, а кому, как не будущему великому архитектору, обогатить свою казну этим? — спросил он так, будто все было очевидно. — Вас видела одна странствующая торговка, не будем называть имена. Он не брал ничего, не видел этих материалов и даже не пересчитывал. Точно. Он не пересчитывал. Он должен был пересчитать материалы прежде, чем оплатить их из своего кармана и передать строителям. Тот мерзкий бригадир… — Но… — начал было говорить Кавех, но дверь отворилась. Из проёма показались двое рослых мужчин. — Мистер, вы всего лишь недавний студент, продавший свою работу. Вы считаете, что простому архитектору поверят больше, чем нам? — бровь скептически взлетела на его лице. — Джентльмены, забирайте его. Кавеха взяли под локти и он не сопротивлялся. Его вывели на улицу и даже не потрудились аккуратно поставить, просто кинули на дорожку. И Кавех не попытался затормозить падение или хотя бы вытянуть руки, дабы не разбить нос. Кавех был разбит. Кавех был сломлен. Вся его жизнь только что упала. — В Бездну это. — прошептал тихо он, чувствуя, как холодные капли катятся по щекам. Он потратил все свои силы на постройку этого места. И душевные и материальные. Не было даже предположения, куда он мог отправится. Он продал свою квартиру, которую купил после окончания академии, для того, чтобы оплатить последние нужные материалы. Алькасар-сарай должен был окупить это все сполна. Но теперь на месте имени архитектора будет прочерк. Тонкая рубашка не спасала такую же тонкую кожу от холода. Спустя час Кавех начал подрагивать. Он влил в эту работу все. Все свои силы, какие только смог найти, смог выдавить из себя, не отсыпаясь ночами, не кладя в желудок даже кусочек хлеба, что сейчас взвыл от голода. У него не осталось моры. Он потратил все на эти, Архонты их побери, материалы! Кавех не знал, что ему делать. Что ему делать прямо сейчас, завтра, через неделю… У него нет таких знакомых, которые могли пустить к себе переночевать. У него нет друзей. Кавех два года назад не мог и подумать, что его так безбожно обманут, обманут на дворец, на всю его жизнь. Но это так. Это его реальность. Сверху не было и единого облачка. Звезды будто звали его к себе, желая его душу рядом. Так он провалился в безвременье, чувствуя холодную воду на щеках, жгущую ранки от камня на дороге. И выход из этого безвременья был плохой. Гораздо хуже, чем при долгих бессонных ночах при строительстве. Его потряхивало, голова кружилась, глаза все ещё слезились и были раздражены. Вся одежда была мокрая от проливного дождя, бившего прямо в макушку, сбивающего заколки и волосы в кучу. Перо наверное вылетело ещё при падении с лестницы. Но его куда-то несли. И нёс тот, кого он не мог разглядеть за пеленой воды и остатков слез. Кавех чувствовал сильные руки, придерживающие его под руку и он шёл, хоть это и давалось с трудом. Вдруг за каплями он учуял запах, такой же, который стоял в комнате в самые его худшие и одновременно лучшие моменты жизни. Тогда, когда он сидел до трех ночи за бумагой и чертежами, а потом в комнату тихо пробирался сосед, зная, что архитектор не спит. Он приносил ему чай, его любимый, апельсиновый, а затем уходил, не проронив и слова. И это каждый раз заставляло оторваться, глядя вслед, и кивнуть, зная, что этого никто не заметит. — Аль-Хайтам?.. — в горле была полная сухость, словно пустыня Сумеру, и сразу же запершило после произнесенных слов. На это реакцией стало то, что руки стали держать ещё крепче, а запах чего-то старинного, но такого родного, усилился. — Я здесь, Каве, — раздался тихий бас прямо над ухом и от него снова захотелось провалится в сон, что и сделало раненое сознание. И снова эта боль в голове, снова при пробуждении и снова он весь мокрый. Только уже не от дождя. Как известно, сны не снятся жителям Сумеру и с этим ничего нельзя сделать, но, видимо, на галлюцинации это не распространяется. Пока Кавех был без сознания, он видел то, как теряет свою жизнь. Снова те же лица, те же слова и голоса, только прибавился один. Мягкий шёпот, после которого очередное видение заканчивалось и архитектор проваливался в прохладную темноту. Он видел эти ехидные ухмылки, ту печать и лист, что сам подписал. Это был самый счастливый день в его жизни, как он тогда думал. Но что было, того не изменить. Теперь Кавех остался без дома, тепла и без единой моры. В погоне за вершиной он опустился на самое дно, в самую Бездну. Ощущение жара усилилось, а в глазах скопилась влага, которая скатывалась через закрытые веки в виде слез, оставляющих влажные дорожки на горячей коже. Потом за ними скользил платок, вытирая все до единой полосочки. Кавех периодически приходил в сознание, шаря затуманенным взглядом по комнате, с которой он не был знаком ни капли. Вокруг была куча книг, но очень чисто, хоть запах старья и проникал в его разум. Какие-то невзрачные шторы, похожие на тряпки, висели по бокам открытого окна из которого хлестал свежий воздух, слишком свежий, такой, что в носу засвербело. — Пришёл в себя? — знакомый голос раздался из какого-то темного угла заполненной светом комнаты. — Отлично. Нужно выпить отвар, пока температура не поднялась ещё больше. Когда сознание начало возвращаться в голову Кавеха, он понял, что был мокрый не из-за дождя, а собственного пота, которым была покрыта вся одежда и тело, стекая каплями по лицу. Сразу захотелось в душ, переодеться и мочалкой соскрести с себя кожу, словно ящерица надевая новую. Голова все ещё болела, так, будто тупой гвоздь входит по миллиметру в затылок. Кавех поморщился, проводя ногтями одной руки по предплечью другой. Он начал чесать. Чесал так, что оставались глубокие красные полосы, пытаясь смыть с себя всю грязь и беспомощность. Они опять накатили на него волной. Остановили его уже тогда, когда росинки крови выступили на руке, а под ногтями стали появляться красные катышки. Руки резко сковало холодом, перехватывая запястья. — Тш, успокойся. Все хорошо, — раздалось мягко, но обеспокоенно над ухом. Но не помогало. Ощущение себя в пространстве начало глубоко проникать в сознание, смешиваясь с жаром. Все тело запекло, температура в комнате будто повысилась градусов на пятнадцать, приближаясь к пятидесяти. Он потерялся, его больше нет, проекта больше нет, сил больше нет. Жарко. Очень жарко. Захотелось стянуть с себя одежду вместе с кожей, но не позволяли чьи-то руки. Он был скован. Его сковали, он не может больше работать над проектом, не может двигаться. Он больше не может дышать. Лёгкие перехватило, горячий воздух резко перестал поступать, воды на лице, далеко не пота, становилось все больше, взгляд туманился все сильнее. Кавех дернулся, он хотел снять с себя все, выпрыгнуть из кожи, из жизни, из чьих-то рук. Ощущение наручников стало ещё больше и он снова резко взбрыкнул, да так, что голова ударилась о стену позади этого адского котла. Но ощущение рук со своих пропало. Пальцы зарылись в волосы. Снять, убрать, вырвать, убежать, скрыться. Срочно, срочно, срочно, срочно. Глаза уже не могли видеть, лишь пелена, и он еще сильнее распахнул их. Куда бежать? Некуда. Что делать? Бежать. А куда? И снова, снова, снова, всё по кругу. Жар наполнил все тело, голова закружилась. А потолок поменялся с полом местами. Резко зрение пропало. И Кавех закричал. Закричал от испуга, едва сиплым голосом, но из-за этого стало хуже. Темнота и головокружение. Плохо, плохо, плохо. Надо видеть, надо видеть все. Дыхание, которого не было до крика, снова начало сбиваться, он пытался отбиться, чувствовал, как какие-то холодные щупальца пытаются коснутся его лица, как они проникают в рот, нос. Слышал, тихий шелест, пытающийся произнести слова, но из его пасти не вырывалось ничего складного. Дышать опять стало невозможно, грудную клетку сдавило. Это было одновременно что-то мертвецки ледяное, но в паре с жаром собственного тела оно становилось ещё более чужеродным. А затем один тупой удар о тяжёлый затылок, и снова спасительная темнота. Что-то холодное лежало на лице, но Кавех просто уже не мог двигаться. Он протяжно замычал, негодуя на тяжёлый предмет на голове и снова тупую боль. — Он ещё и мычит. — раздался недовольный голос. Скрип стула разнёсся по комнате. Теперь лба коснулось что-то теплое, не такое обжигающе горячее. — Температура ниже, но не в норме. — Тихо пробубнил голос. До мозга начали доходить события. Строительство, его обманули, выкинули, затем пошёл дождь, а потом… Потом его с улицы забрал Аль-Хайтам. Интересно, сколько он уже здесь? И где здесь? У бывшего соседа по комнате в доме? — Какого хрена?.. — тихо прошептал он, скидывая сухую ладонь. — Это лучше ты мне ответь. — С порога начал Аль-Хайтам. Кавех смог только поднять бровь, ожидая объяснения. — Что ты делал на улице, под дождём, лежа прямо у лестницы строительного корпуса? — пустым тоном и обвиняющим взглядом объяснил он, решив промолчать о приступе, из-за которого ему пришлось ударить блондина затылком об пол. — Это… Очень долго. Давай как-нибудь потом. — Перевернувшись на другой бок, пробубнил Кавех. Аль-Хайтам раскрыл шторы, и всмотрелся в окно. — Как хочешь, но пока что ты остаёшься у меня. Не хочу держать на своей душе смерть от простуды, — сказал он, уже выходя из комнаты. — Выздоравливай. И попытайся больше не убивать себя, когда будешь пить настойки, Каве.