Чайки

Лариса оглянулась. В пятый раз. Наверное, подозрительно. Но дойти до вокзала незамеченной — это прорыв. И текущий предел развития. Вот и всë. На душе погано, очень погано, даже слишком. Филатова разгромлена, к сожалению, сама чувствует, что полностью. Послевкусием последних дней оседает в костях разочарование во всëм. И греется теперь Лариса еле живой надеждой. Ведь спасена она явно не просто так. Погода, как бы поддерживая раскол внутри Филатовой, не смеëтся; уже не тепло, солнце не спешит ежесекундно целовать лица, ветерок поддувает и в грудь, и в спину, раскидывает волосы по плечам. Холодная отдушина, хотя похоже больше на наказание. И это начало июня. Ведь Лариса не сумела остановить всë это, не смогла — сломалась. Да и было бы что тормозить. В последние пару или тройку суток (Лариса не удосужилась запомнить) еë мозг был перегружен различной информацией, — близился простой человеческий предел. А сейчас вот, последние часов семь так (как много, ужас), мозг неприятно пустует. Вообще ноль сведений. И что там в кабинете Сеченова? Что в политбюро? Коллектив 2.0 запущен, наконец? Да хер его знает. Губы противно искусаны. Лариса, ожидая поезд, достаëт помаду из кармана платья. Зато еë не поймали — это, наверное, и удерживает Ларису на шаткой грани безумия. Всех поймали, а еë нет, — и печально, и весело как-то. Филатова мажет помадой мимо контура губ — руки дрожат. Ещë бы. И вспоминать даже больно, не говоря уже о многочисленных гематомах и ссадинах на теле, хорошо скрываемых чужим длинным платьем. Подозрительно? Конечно, да. "Золотой" проездной печëт в кармане. Потому что настоящий. Сделанный на еë имя и фамилию. Филатовой в кои-то веки теперь не мерзко — просто страшно. Если поймают, то куда отправят? На ковëр к Сеченову? Обязательные работы? Расстрел, наконец? Височные пряди задувает в глаза. Волосы нужно забирать и укладывать — Лариса об этом забыла. На работе всегда хватало туго заплетëнных кос. Поезд подошëл. Беспечные люди с детьми и без заваливаются в вагон. Пора и Ларисе зайти. Не медлить. А то вдруг и вправду прибегут ловить в последний-то момент... Зато Лариса помнит, как в эти самые семь часов "безделья" перекрашивала волосы в жуткой спешке в раздолбанном туалете Комплекса 3826. Теперь она "не как на работе", она сейчас блондинка. Правда, волосы, наверное, теперь испорчены. И к чëрту всë. Проездной работает как надо. И от Рафика нет ни пуль, ни постановления об аресте. Неужели, Сеченов забыл про Ларису? Поверил в еë смерть? Это, конечно, хорошо. Но почему тогда не "обнулил" документы? Плюхнуться на дальнее место — мечта, воплощëнная в жизнь, но тело отзывается болью. Фантомная боль охватывает и мозг. Ещë день назад было не так. Тогда (теперь в прошлом) Лариса устроила бунт. Саботаж. Не одна — с Виктором. Теперь же — земля ему пухом. Смешно — какая там земля. Лариса же сама гранату кинула. Сергей Нечаев — контуженный ветеран, конечно же, вмешался. Не мог не вмешаться. Оправдал негласное звание личного агента Сеченова. Зато с помощью него Лариса узнала о ужасном своевольствии Виктора. А позже с Петровым рассталась и видела его, в общем-то, в последний раз. Сколько людей из-него погибло. Бедный Витя тронулся головой. Однако показал всём подноготную боевого режима штатных роботов. Петров был ей всë-таки нужен. Они же, вроде как, пожениться планировали... после. После того, как отстранили бы Сеченова от Коллектива, — других "ненужных" уже отстранил сам Сеченов. Надо было не допустить трагедию среди мирного населения. Лариса оглядывается в вагоне снова — вроде никакой трагедии пока не видно. План не был исполнен как раз таки потому, что всë "закрутилось". Убедить Нечаева, показать ему правду оказалось несложно, и тогда Лариса поверила, что удача на еë стороне. Ошиблась. Всплыл давний мëртвый друг. Профессор Харитон Родионович Захаров. Он был Филатовой как отец. В результате собственных экспериментов год назад погиб — оставил Ларису с дырой в сердце одну. Она до сих пор помнит, как услышала эту чёрную ужасную новость в телефонной будке и слëзы тут же брызнули глаз, Лариса осела на пол прямо там. Они с Захаровым хорошо сошлись, разделяли одни на двоих убеждения. Захарову можно было доверять. Как же тогда Лариса обрадовалась, что Сеченов Харитона сохранил в полимере. Тот самый ХРАЗ в нейрополимерной перчатке Нечаева. И тогда все они втроëм почувствовали себя командой, начали строить план. Всë бы получилось, если бы не лифт. У Сергея и раньше были "галлюцинации". Одна такая случилась в лифте. Тогда Филатовой тоже стало страшно — не хотелось быть случайно прихлопнутой Нечаевым. Лариса даже немного запаниковала, пока не услышала почти родной и забытый голос Захарова: — Уходи, Лариса. А Сергей своими большими ручищами уже сдавливал ей горло. Нечаев, явно контролируемый кем-то или чем-то, раскрыл резко двери лифта, и Лариса пулей выскочила. Потом побежала, Нечаев за ней. Тогда план и рухнул, хоть Нечаев еë и не догнал. Новый же появился, когда сам Харитон Родионович связался с ней. Будто в голову залез. Конечно, Захаров за время существования в полимере изменился, наверное, потерял человечность. Однако Лариса ему поверила. Теперь же Лариса другая. А та Филатова по инструкции Захарова бежала сквозь руины Предприятия, насколько возможно меняла внешность (зачем?), чтобы сейчас спокойно ехать в поезде. Дальше пересадка на другой. Там билеты уже "липовые". Захаров обо всëм позаботился ещë давно. Теперь вот оставляет Ларисе "подарочки": то билеты, то ключи, то деньги. Всë потому, что Лариса ему нужна. Но зачем? В окне всë летит: слишком похоже на перемотку. Но как же хорошо от того, что акации и яблони ещë не отцвели, и Лариса, может быть, ещë сможет полюбоваться ими. Люди рядом заводили различные беседы. Лариса правда пыталась не слушать, стараясь сконцентрироваться на чëм-то стороннем, но получалось плохо. Разговоры, в основном, велись на самые обыденные темы, вроде планов на ближайшую неделю, к великой радости Филатовой. Главное, никаких новостей, ни к чему сейчас волноваться. Лариса чуть сползла бëдрами с кресла и, наконец, позволила себе расслабиться, смотря пустоватым взглядом в окно. Неожиданно напротив подсел мужчина. Филатова устала анализировать всë происходящее (не спала двое суток, как-никак) и остановилась на том, что параноидальные мысли о слежке могут и вправду материализовываться. Кто он? НКВД? Партийный работник? Просто незнакомец? Сидит и думает, как бы воткнуть финку под рëбра или перегрызть ей горло по приказу свыше? Филатова решает не трепать себе нервы более — взяв до обидного лëгкую сумку, уходит в тамбур. В тамбуре, однако, темно, но пока за ней никто не пошëл, безопасно. Ещë большей неожиданностью становится горячая искра в мозгу, растекающаяся мощным импульсом по всему телу. — Он тебя не тронет. Вернись на место, Лариса. Харитон Родионович. Вышел на связь в первый раз за семь часов. Лариса хмурится от холодного приказа и мозгом всë равно твердит о страхе. — Возвращайся в вагон, Лариса. Там безопасно. Не привлекай внимания. Лариса повинуется (на самом деле, понимает, что не может не повиноваться). И снова плюхается на своë место, поглаживая руками сумку на коленях. Как хорошо, что не надо открывать рот, чтобы общаться с Захаровым, — достаточно подумать. И схитрить не получится. — Куда я в итоге приеду, Харитон Родионович? Захаров отвечает, прерывая Ларису на полумысли (уже знает, что она хочет сказать): — Ты всë увидишь, Лариса, просто подожди. Тебе не надо сейчас волноваться о будущем. Филатова только и делает, что волнуется волнуется о будущем всю свою жизнь. Доволновалась вот. Верхняя челюсть сама собой находит на нижнюю губу, прикусывает. — Лариса, я с тобой. И кем была Лариса ещë совсем недавно? И была она этим "кем-то" только благодаря своему окружению. Виктор Петров мëртв. Теперь по-настоящему. Остальные, так, — мишура на ëлке. Красиво... но бесполезно. Конечно, кроме, Нечаева. У него есть потенциал. И где он? Мëртв или сбежал? — Харитон Родионович, вы знаете, где сейчас... Захаров опять прерывает мысли Ларисы: — Отправился в отпуск, никому не сообщив об этом. Сеченов отметил это несерьëзным нарушением. Лариса отчего-то закипает и в сердцах ругает майора: вот тварь, полдня ещë не прошло, а он уже съебался. Хорош защитничек справедливости. Хотя Филатова и сама сейчас в бегах, но это не так позорно, ведь она надеется, что Захаров предложит ей план. Только предчувствие камнем тянет сердце. Лариса на миг забывает, что Захаров еë "слышит", и возвращается в реальность только тогда, когда искра в мозгу начинает пульсировать. — Ох, и много же вы нехороших слов от майора понабрались, Лариса Андреевна, а знакомы-то с ним пять часов от силы... Харитон Родионович еë журит. Только не так, как раньше, теперь Лариса чувствует какую-то убедительную искусственность в его словах. Да что Лариса только не чувствовала за последние дни: сейчас вот ноет ушибленная лопатка. Филатова доезжает спокойно. Перед пересадкой, пытаясь отвлечься от мыслей о грядущем, вчитывается в табло с маршрутами следования поездов. Неужели она едет на Ялту? Это, конечно, мечта любого советского гражданина, но сейчас такая поездка кажется более, чем недопустимой. — Лариса, прекрати самокопание, ты едешь туда не просто так. Квартира. Документы. Лариса кивает, вдыхая глубже: про эту часть плана Харитон Родионович немного уже рассказал ещë в стенах Предприятия. Общаться мысленно с Захаровым для Ларисы в новинку: она всë ещë не понимает, что он теперь такое и как он это делает. Но этот вопрос почему-то откладывает. Ялта. Квартира Харитона Родионовича. Доказательства. Лариса снова загорается идеей борьбы. Доехать до Ялты в спокойствии кажется чем-то фантастичным, и, тем не менее, так и происходит. Лариса сама собой идëт по улицам, отличающимся по своей красочности от московских и даже челомеевских, Захаров изредка заговаривает с ней на отвлечëнные темы, и Лариса понимает, как же тяжело ей открыться другой жизни. Со смущëнным выдохом Филатова перекладывает до ужаса пустую сумку из руки в руку, поправляет волосы, развивающиеся на плечах и смотрит вокруг: яркие листья городских деревьев бьются на ветру и молодые цветы на клумбах пускают сладкий запах цветения. Солнце не спешит давать жар, оно будто перекатывается в небе, аккуратно намекая на то, что спасаться от жары купанием и лимонадом со льдом надо будет через несколько дней. Лариса прозрачно улыбается, одëргивает тëмный воротник платья, чувствует испарину, выступившую на спине. Сейчас хочется всего по-маленьку, чтобы не переборщить: попить (крепкого бы чëрного чаю), поесть и чтобы Харитон Родионович, как прежде, обнял и не утаивал всë при себе. Лариса не выдерживает: с вынужденной каплей дерзости перебивает отвлечëнный рассказ Захарова о Ялте. — Харитон Родионович, что же... мы будем делать со всем этим? Что мне делать? Искра в мозгу чуть затухает, но Захаров, всë-таки отвечает: — Лариса, у меня есть план. Я не скрываю, что придумал его не вчера. Я хочу, чтобы ты не попала под горячую руку, чтобы пожила вдали от Челомея, в моей квартире, и чтобы перебрала все документы, которые найдëшь, ведь насколько я помню, там есть доказательства эгоистичных желаний Сеченова, хоть я и покинул Ялту лет десять назад... Я думаю, ты знаешь, что сделаешь с этими документами... Лариса благодарит за ответ, но не находит в нëм того, о чëм спрашивала, и решается спросить о последнем: — Партия лояльна к Сеченову, и если я даже покажу им всë, что найду, это не поможет отстранить его... Наоборот... И что же сделают со мной... Харитон Родионович, вы же не хотите... пожертвовать мной? Захаров пламенным жаром в мозгу готовится несколько времени к ответу, Лариса зашагивает в узкий проулок и идëт далее совсем без цели, нервно жуя накрашенную губу. Лариса отрывается от разглядывания грязных носков ботильонов, когда Захаров начинает говорить так, как может только в своëм новом новом обличье: — Лариса, без тебя у меня ничего не выйдет. Но я не буду жертвовать тобой. Я не для этого тебя спас. Хотя... Мало что ты обо мне теперь можешь думать... У меня с Димой свои счëты, и я доберусь до него. С тобой или без тебя! Конечно, я знаю весь свой план, я не надеюсь на удачу, могу даже тебе его рассказать, но в состоянии ли ты его понять сейчас, Лариса? Филатова выслушивает чужую речь и не видит пробелов, она немного ошарашена вопросом: резко становится стыдно за себя, за то, что не спала, за то, что не ела, за то, что вся в синяках... Захаров хочет сказать ей, что она не готова, что она не поймëт, что она на грани психоза. И Лариса согласна. В том числе, согласна и довериться старому другу, который был ей как отец. Захаров всë слышит, парой сухих фраз благодарит и замолкает. Филатова же чувствует себя ещë хуже: чует, что здесь что-то не то. Как она считает, наверное, дело в ней. Захаров лишь мысленно подталкивает еë к дому. Не даëт никаких указаний. Вообще местечко это прекрасное! И если бы Лариса не была собой, то есть не оказалась бы в "кромешном пиздеце", то радовалась бы за себя всей душой. Зачем-то вспоминается смерть Виктора и вся потухшая любовь. Дом находился напротив набережной, где были необычайной красоты фонари и скамейки, где высажены в ряд благоухающие акации, где в небе кружили весëлые чайки. Что это, если не рай? В тëмно-зелëной парадной Филатову встречает Терешкова-консъержка. Она провожает еë до третьего этажа, разводит руками так, будто обнимает вселенную, весело тараторит про ялтинский климат и упоминает, кажется, пляж, время его работы. И когда Лариса, наконец, открывает дверь, Терешкова не даëт ей скрыться внутри, она, верно, прощаясь, говорит: — Отнюдь не только я о вас наслышана, товарищ! Для вас у меня кое-что будет! Приятного отдыха! Лариса несмело тянет, сама не понимая к кому обращается: — Это... — Это нормально, Лариса, всë хорошо. Вот мы и дома, — ëмко произносит в голове у Ларисы профессор Захаров. Что-то бьëт по голове Филатову или в голове или в животе. Становится резко как-то нехорошо. Однако под стать жëлто-розовому искусственному свету, мерцающему в лампочке, внутри Ларисы расплывается искусственное спокойствие. У Филатовой всë болит, она клянëтся, что никогда в жизни не чувствовала себя настолько плохо. Болит в том числе и голова. Лариса проходит вглубь. Квартира, между прочим, отличная: три светлые просторные комнаты, вид на набережную, есть балкон. Лариса также замечает чистоту и отсутствие спëртого запаха в квартире: за ней ухаживали всë это время? Брошенная сумка в прихожей напоминает о себе мëртвым грузом. Лариса собиралась быстро, покидала всë, что было на рабочем столе. Филатова желает решить прежде свои проблемы, а потом полностью отдаться шкафам с документами. Опускает сумку на стол в гостиной и всë-таки отходит к шкафам, открывая несколько наугад. Не удержалась. Приказы, приказы, приказы, отчëты, обрывки личной переписки, вырванные страницы из личного дневника — всë, как она и думала: дребедень, почти что макулатура. Но, может, на дне есть что ценное? Руки бьëт будто бы статическим током, Лариса посмеивается от мысли, что это могут быть проделки Харитона Родионовича. А он тут как тут звучит в голове: — Лариса, здесь много загадок. Нет смысла и надобности перерывать всë сейчас. Ты устала, отдохни, пожалуйста... Ты мне нужна. Филатова чувствует прилив нежности к старому другу: спешит снова благодарить за спасение, хочет обняться и пытается сделать это мысленно, и, наоборот, понимает, что вот он еë предел: она смертельно устала. Однако спросить про странную Терешкову Лариса не успевает: списывает всë на то, что кому-то из них показалось. Филатова в один миг наполняется сугубо личным имущественным интересом: ей нужно удовлетворить свои потребности в гигиене, в вещах и в безопасности. Насчëт последнего придëтся сомневаться всю оставшуюся жизнь — Лариса сначала посмеивается, а потом замолкает, — кто знает, сколько ей осталось. Филатова чувствует сквозняк — морщится, не желая простудиться, и идëт по комнатам искать открытые окна. Таковое находится в просторной светлой спальне. Открытые дверцы на балкон пускали порывы ветра внутрь так, что прозрачный тюль вьюном подкидывался к потолку. Заодно Лариса решается открыть чужой платяной шкаф — она здесь, всë-таки, не дома, но Харитон сказал, что дома, так что может воспользоваться вещами, которые найдëт, тем более, все свои-то вещи на Ларисе. Из шкафа тянуло староватой педантичностью и чистотой. Филатова нехорошо сглотнула при мысли, чьи платья и блузки она сейчас трогает. Может быть, Захаров жил здесь с матерью, и она, естественно когда-то умерла, и это еë вещи. А, может быть, Харитон был женат, и это всë тряпьë, наверняка купленное за счëт мужа, хозяйка квартиры оставила здесь, как тень прошлой жизни... Всë может быть. Лариса старается избавиться от жëлтого налëта брезгливости и вынимает из шкафа белую шифоновую блузку, за ней естественно достаëтся тëмный низ — плиссированная юбка ниже колен. Лариса вешает одежду за плечики где-то рядом с балконом, который опять пришлось открыть. Пусть ткань проветрится — хотя Лариса понимает, что чужая одежда своей не станет. Филатовой неудобно, но выбора нет. Лариса возвращается в гостиную, открывает сумку и зачем-то задумывается о жене Захарова: даже если Харитон и был женат, то это не было событием, которое бы возымело на него влияние. Лариса, к своему удивлению, усмехается, понимая, что Захаров всë свободное время уделял ей и только ей. Всегда. Филатова достаëт из сумки всë, что было внутри: расчëска, косметичка, некоторые таблетки, духи, блокнот, в маленьком кармашке находится поспешно снятая Мысль... Всë это она успела покидать за несколько секунд не без помощи Виктора, что в это время орал на неë, как будто с цепи сорвался. Со дна сумки потянуло сладковатым запахом роз и шиповника — Лариса ахнула: неужели флакон духов, подаренных Витей, разбился? Филатова проверила: и вправду треснул. А вот их общая любовь рассыпалась. Лариса теперь вспоминает обо всëм без жалости и слëз. Просто пустота. Филатова переходит из комнаты в комнату, ища себе различные вещи, нехотя и со стыдом осваиваясь как дома, проверяет наличие воды в кранах, чтобы позже вымыться. В одном из шкафов находит отставленные в самый край тапочки, тут же Лариса сдëргивает со своих ног белые носки, ставшие теперь багряно-рыжими из-за капель крови и крошек пыли. Филатова сначала думает, что носки надо постирать, а сразу же потом жалеет, что не может связаться с Захаровым самостоятельно, чтобы хотя бы спросить разрешение на всë это (это, всë-таки, его квартира). Филатова лишний раз приходит к барьеру: она вообще не особо хорошо понимает, а как вообще Харитон с ней разговаривает? Хотя, у неë как у нейрохирурга есть предположение: нейроплимер в мозгу. Тогда выходит, что Захаров может общаться с каждым, кому сделали инъекцию нейрополимера. Интересно. Лариса проверяет, закрыта ли входная дверь, и прямо в коридоре расстëгивает чëрное платье, что тоже, к нервной улыбке, не еë, его она нашла ещë в театре, в гримëрке. Филатова печально улыбается глазами, вспоминая, как гордо его ей всунул взбешëнный Петров, а она ему прошипела в ответ, что никогда в жизни не наденет ничего из этого борделя. Платье, не сдерживаемое пуговицами и молнией, скользит вниз по бëдрам и падает на пол, Лариса через него переступает, ногой волоча его к брошенным грязным носкам — если найдëт время и мыло постирает потом. Филатова заходит в ванную, снова осматриваясь по сторонам: пустые полки заставляют грустно выхохнуть. Лариса обдаëт кипятком ванну внутри и, отыскав затычку, набирает половину, и аккуратно садится внутрь, вытягивая ноги. Лариса кладëт голову на бортик, готовясь отмокать от всего, что коснулось еë за последние несколько суток. Но сначала осматривает своë тело, ужасаясь от количества ссадин и синяков. Такое придëтся долго прятать за одеждой. Филатова проводит ладонями по предплечьям, лопаткам, ключицам. Сгибая ладошку как ковшик, зачерпывает воду из ванной и поливает волосы. Пальцами массирует корни волос и кожу головы. С тихим шипением Лариса убирает пальцы с кожи головы, когда касается ожогов от краски. Как это причудливо: получить фиолетовый в награду за работу, и молниеносно перекраситься в светлый. Зачем Захаров сказал ей это сделать? Неужели, только маскировка? Лариса не знает ответа на этот вопрос. Вполне может быть, что ей очень даже понравится, когда она рассмотрит своë отражение в зеркале. Филатова прикрывает глаза на мгновение, зачем-то прислушивается к тишине. Ворох мыслей, несколько минут отдыха, отсутствие слëз, открытая дверь в ванну, прожигание соседней стены взглядом, ожидание голоса Харитона в голове, остывающая вода — Лариса поняла, что не знает, сколько времени она уже вот так лежит. В дальнем шкафу нашлись полотенца. Лариса постаралась подробно разглядеть своë лицо в запотевшем зеркале — не вышло, потому что голова кружится. Лариса ахнула от ощущения пустого желудка. Ещë бы! Конечно, голова будет кружиться — последний раз еë насильно кормил Петров в театре. Тогда еда не лезла в горло, а он, усадив еë на табуретку, всë кормил и кормил, ворча. Однако идти в магазин поздно — Захаров не обрадовался бы тому, что Лариса подвергает себя опасности, выходя в ночное время на улицу. Да и знать бы ещë, где найти этот магазин. Филатова замоталась в полотенце, прошла в гостиную за косметичкой, чтобы наложить повязки на ссадины. По пути обратно надела найденные тапочки и вдруг услышала резкий стук в дверь. Сердце ухнуло в пятки. Показалось, что дверь откроется сама собой и стучащий войдëт. Неужели, они с Захаровым просчитались? Нашли? Так быстро? Мрак в прихожей не мог дать ответ ни на один из вопросов. Настойчивый стук в дверь снова повторился. Филатова отступила назад и поняла, что не спасëтся: пришедшие выбьют дверь и схватят еë прямо так, в полотенце. Помощи было ждать не от кого: искра в мозгу не загоралась. Наверное, это должно было случиться. Лариса зажевала губу в тяжëлых раздумьях: если это люди Сеченова, то они еë достанут из квартиры любой ценой, ведь, в конце концов, Лариса и сама не сможет сидеть здесь вечно. Надо рискнуть и прыгнуть с балкона? Нет. Точно не в полотенце и точно не в этой жизни. Сейчас нельзя не рисковать. Лариса решила открыть. Будь, что будет. Филатова почувствовала как болезненно ухает сердце в груди, как сужаются светло-зелёные стены прихожей, рука, лëгшая на дверную ручку, показалась чужой. В дверном проëме стояла Терешкова. Свет из подъезда хорошо освещал еë приветливые, но страшноватые вблизи черты лица. Еë пухлые ярко-алые губы раскрылись: — Здравствуйте, товарищ! — она с замиранием приготовилась говорить далее и протянула руку к Ларисе, а та поняла, что Терешкова что-то прячет за спиной. — Прошу прощения, что навещаю Вас в столь позднее время, — она странно всмотрелась в полотенце на теле Ларисы, верно, подбирая синонимичные реплики извинениями, — но для вас был заказан подарок! — она вытянула руку из-за спины, и Филатова, проморгавшись, увидела торт. Лариса тут же вспомнила про странность Терешковой, обещание подарка и, нервно выдохнув, была вынуждена взять контейнер из чужих рук. Терешкова затараторила с новой силой. Лариса, не отойдя от шока, заикаясь, поблагодарила еë и попыталась узнать имя отправителя. — О, нет-нет, — Терешкова возвела руки к небу, будто вещала о космосе, — тайны я не раскрываю! Спокойной ночи! Лариса очнулась, по своим ощущениям, минут через пятнадцать после этого. Торт стоял на самом краю тумбочки и грозился упасть на пол. Филатова, держась за полотенце, как за единственную опору в пространстве, качаясь, прошла на кухню. Должно быть, медленно рассуждала Лариса, осев на пол, страшнее было бы увидеть личную телохранительницу Сеченова там, за дверью, она бы точно не торт принесла. Ну, или других... Ларисе показалось, что она теряет сознание. Не дала погрузиться во мрак загоревшаяся искра в мозгу: — Лариса! Я рад, что ты совсем освоилась! — протянул Захаров. Лариса не была готова выразить хоть что-то — страх заполонил весь мозг. — Это мой подарок тебе, Лариса! Я, признаюсь, думал, что ты попадëшь сюда, и не по доброй воле... Я позаботился об этом... Лариса со всей накопленной злостью прервала Захарова и вправду закричала на весь дом, поднимаясь, с пола: — Это что за злая шутка, Харитон!? Молчание в голове оглушило сильнее всяких падений. С волос Ларисы стекали капли, мокло на груди полотенце. Захаров поспешил объясниться. Он говорил много и по-разному: где-то была доброта, где-то забота, а кое-где сквозила неприкрытая злость, такая же свирепая, как у Ларисы. Они могли бы поссориться. Если бы Захаров не пошëл на уступки. Лариса с некоторым ужасом поняла, что Харитон, если и стал новой формой жизни, то совсем одичал. Он действительно потерял человечность. Харитон же ласково цыкнул на Ларису и предложил ей, наконец, поесть. Снова напомнил ей, что она находится дома. Лариса с шипением схватила за красный бантик торт и понесла на кухню. Включила там свет, кинула контейнер на стол, испепелила его взглядом, сочащимся злобой. А после изрекла, поправляя съезжающее полотенце: — Фу. К "Наполеону" Лариса никогда не питала особой страсти, как и не питала злобы. Но сейчас всë резко наполнилось ненавистью. Делать было нечего: точнее, надо было обязательно поесть. Лариса поспешила спрятать волосы в полотенце, чтобы не мешали, и начала поиски посуды в шкафах. Нашлись тарелки, приборы, кружки. По соседству лежали кастрюля и сковородка, в углу на полке стоял запылëнный чайник. После того, как чайник был отправлен кипятиться, Филатова детально рассмотрела торт и вскрыла упаковку. Сегодняшняя дата изготовления — это хорошо. Сладкий запах сахарной посыпки и крема — отлично. Наконец, яркое желание поесть — прекрасно. Лариса отделила кусок вилкой, попыталась аккуратно переложить на тарелку — не вышло, крошки упали на скатерть. Вместо чая была вода. С привкусом хлорки. Сидеть одной за круглым столом, рассчитанным на нескольких человек, оказалось непривычно. Привычным было то, что Лариса делила трапезу в Витей. И этот торт когда-то делила. Разозлившись снова, Лариса воткнула вилку в середину куска, примяв посыпку, от резкого движения вилки вылез густой беловато-лимонный масляный крем, он неспешно стëк с коржей на тарелку. Большая часть куска оказалась прекрасной на вкус, Лариса иногда закрывала глаза от наслаждения, обильно выделялась слюна. А вторая часть упорно напомнила о том, что это же самое было десертом на юбилей Виктора Петрова. Там был и Захаров. Кто ж знал, кто ж знал... что всë так выйдет. Филатова опëрлась локтями на стол, положила голову рядом с тарелкой, протянула в пустоту вымученно-бездушное: "Бля-а-а-ть". Когда она доела, поставила посуду в раковину, думая вымыть завтра, прошла в спальню, закрыла балкон, оделась, высушила голову руками, расчесала волосы, расправила кровать и легла, безумно и бездумно упираясь глазами в потолок; появился Захаров. Он ласково лелеял душу Ларисы, рассказывал обо всëм, точно Терешкова, удобно избегал темы всего случившегося. Филатова поняла, что он хочет еë заболтать, и позволила ему это сделать. Харитон призвал доверять ему также, как раньше. Лариса поняла, что выбора у неë нет. Захаров говорил с ней полночи, убаюкивая. Лариса с радостью слушала, ощущая спокойное биение сердце. Не волновало ничего. Ничего, кроме неë и Харитона.