Там, где не идут дожди

      Солнце стояло в зените. Все тени уменьшились, съёжились до крохотных точек под ногами, и зелёные поля высветлило чистыми, почти что осязаемыми лучами.       Дождь на окраине лиюэских земель не шёл третью неделю.       Было до того жарко, что капельки пота щекотно скользили по шее и затекали за ворот рубашки. Фурина потёрла раз, другой, не удержалась и сняла с головы шляпу, чтобы как следует ей обмахнуться. Пальцы укололо: шляпа эта была грубо сплетена из бамбука и подвязана снизу резинкой.       В Кур-де-Фонтейне такую шляпу точно бы осудили. Может быть, девушка, рискнувшая пройти в ней по улочкам города, сумела бы попасть в отдельную колонку в «Паровой Птице»! Аккурат там, где настырные колумнисты строчили про ужасы моды.       — Тан-нян, не снимай, не снимай! — тут же заголосили тётушки вокруг. — Ай-я, да как ты не понимаешь: такая белая кожа, куда тебе на солнце! Почернеешь вся и станешь некрасивой.       — Надень! — сурово сказала тётушка Ян и, вопреки словам, сама же нахлобучила шляпу Фурине на макушку, ещё и резинкой прищёлкнула по коже. Не иначе как в воспитательных целях. — И перчатки тоже не трожь, а то снова порежешься. Что же ты не бережёшь себя совсем, Тан-нян.       Они собирали с пышных, зелёных кустов чайные листья: как раз подошёл сезон второго урожая. Каждый день женщины, вооружившись холщовыми сумками и шляпами, выходили в поле, и Фурина тоже просилась вместе с ними, не в силах усидеть в четырёх стенах. Её сумка, правда, к вечеру заполнялась хорошо если на половину или хотя бы четверть. Но никто и слова не сказал, за что Фурина была им благодарна.       Дождь в этих краях в самом деле не шёл третью неделю, и местные шутили: наверное Тан-нян испугался. Или того, что она, как сахарная, под ним растает.       Фурина думала, что дождь опоздал со своим страхом на пять сотен лет.              *       Она ушла из дворца Мермония рано утром, сразу после рассвета, с одним только саквояжем в руках. Удивительно, как туда уместилось всё нажитое ею за пять веков. Конечно, у Фурины была волшебная сумка: мальчик-иллюзионист недавно всучил одну. Но без надобности; как оказалось, иногда, покидая гнездо, даже саквояжа вполне довольно.       Нёвиллет вышел на ступени следом за ней: как всегда, собранный, одетый безукоризненно, будто вообще не ложился. Может, услышал накануне её сборы, а может, доложили вездесущие мелюзины. Разницы никакой. Не то чтобы Фурина не хотела его видеть. Просто знала точно: сейчас им совсем нечего друг другу сказать.       — Вам не нужно уходить, леди Фурина, — покачал головой Нёвиллет. — Здесь, во дворце Мермония, вам всегда рады.       — Это приказ, месье верховный судья? — уточнила она.       — Нет, но…       — Тогда я ухожу.       Она поклонилась ему так, как пять веков все вокруг кланялись ей — как верноподданный почитает своего бога — и Нёвиллета аж перекосило. Если бы Фурина сейчас помнила, что значит смеяться, она бы даже сочла это забавным.       Вернее, конечно, Нёвиллет всего лишь дёрнул уголком губ, но Фурина прекрасно знала, что на его языке тела это означает высшую степень ужаса. Просто, понимаете, когда вы проводите бок о бок несколько сотен лет, то волей-неволей узнаёте друг о друге многое, если не всё.       Или не узнаёте ровным счётом ничего, но — эй! — чья в этом вина?       — Фурина. — Он догнал её на нижней ступеньке, ухватил за руку и посмотрел прямо в глаза. — Что я должен… что я могу сделать, чтобы твой взгляд снова ожил?       — Гидро-дракон, гидро-дракон, — пропела Фурина, дотронувшись рукой до его щеки, — не плачь.       Нёвиллет тут же отпустил и отпрянул так, будто его не погладили — ударили. Возможно, это было немного жестоко с её стороны… или даже не немного, и в любых других обстоятельствах Фурина бы ему посочувствовала или даже пожалела. Если бы помнила, каково это — сочувствовать и жалеть.                     Сперва Фурина хотела осесть где-нибудь в Фонтейне. Чтобы озеро рядом, деревца, тишина и спокойствие. Но после потопа озёра вышли из берегов, деревья переломались, а домики-игрушки, коими всегда были щедро усеяны склоны фонтейнских холмов, печально хлопали слетевшими с петель ставнями. За возможность жить дальше регион заплатил свою цену: пусть не такую страшную и неподъёмную, как требовалась изначально, но всё же ощутимую.       Люди смотрели на неё косо. Молчали, правда; месье верховный судья своими официальными увещеваниями умел заткнуть рот любому. Так было всегда: стоило Фурине набрать в лёгкие воздуха, чтобы огласить очередное абсурдное требование, как тут же за ней возникал Нёвиллет со тяжёлой тростью и тяжёлым взглядом — и толпа истово и подобострастно соглашалась на любую глупость.       «Паровая Птица» без устали штамповала газеты со скандальными заголовками: «Фурина Фонтейнская — герой нации!» В чём по официальной версии заключалось её геройство, Фурина понятия не имела и знать не желала. Оставила на откуп Нёвиллетовой фантазии.       — Располагайтесь, леди Фурина. Мест у нас, правда, после наводнения не то чтобы много — но в тесноте, да не в обиде!       — Пейте чай, леди Фурина. Запасы, конечно, почти все уничтожены, но для вас заварили самое лучшее из того, что осталось!       — Рады вас видеть, леди Фурина. Поводы для радости у нас нечасто появляются — не после того, как мы почти всё потеряли. Но ничего, живём помаленьку. Спасибо, что спросили.       Люди были жадными сукиными детьми. За пятьсот лет они выпили почти всю её кровь, разбавленную водицей, но по-прежнему были уверены, что она обязана делиться до последней капли. А когда вдруг отказалась — пришли в страшное изумление.       Но хуже всего было то, что в Фонтейне новый бог и повелитель при желании мог с лёгкостью отследить каждый её шаг. Из самых добрых побуждений, конечно же: сыта ли? В тепле ли? Не вздумал кто-нибудь обидеть ту, глупую и беззащитную, что по нелепой прихоти сбежала на рассвете из дворца, сверкая пятками?       Фурина поймала себя на том, что обходит по широкой дуге реки и медлит, прежде чем прикоснуться к воде. Это было смешно: избегать воду в Фонтейне — всё равно что прятаться от песка в сумерской пустыне. Вода была всюду, и точно так же всюду Фурине мерещился присмотр Нёвиллета.       Ирония заключалась в том, что его «понимающего» взгляда она сейчас хотела избежать больше любого «осуждающего».       И, в конце концов, путь повёл её прочь от границ Фонтейна.                     — Ты никогда не будешь одна, — сказала Я-Из-Зеркала. — По крайней мере, мы есть друг у друга.       Она была красивее Фурины в сто крат: вроде бы похожи — а вроде никак не перепутаешь. Фурина даже пробовала делать такую же причёску, какая была у отражения, но получилось не очень. Дешёвая, бесполезная подделка на потрясающий оригинал.       — Точно. В народе про такое говорят: «Всегда приятно поговорить с умным человеком».       Я-Из-Зеркала запрокинула голову и звонко захохотала.       — О, Фурина, я не ошиблась: как же ты хороша! — воскликнула она. — Как же ты идеальна! Может, ты сама об этом не догадываешься, но верь мне. Верь… моё дорогое Я-Из-Мира-Людей.       А после часы пробили полночь, упал занавес — или это был чей-то меч? — и зеркало опустело. Не осталось ни смеха, ни голоса, ни шёлковых прядей волос. Теперь, когда исчезло отражение, Фурина всё-таки сумела стать оригиналом.       Она проснулась с подсохшими дорожками слёз на щёках. Фурина знала о смерти Фокалор только со слов Нёвиллета, но кошмары продолжали приходить раз за разом. Там, во сне, ей было невыносимо грустно — так, что слёзы текли и текли. Просыпаясь, она не чувствовала ровным счётом ничего: ни печали, ни радости, ни злости, ни облегчения.       Да и должна ли она что-то чувствовать?                     За пределами Фонтейна мало кто знал, как выглядит его архонт. Можно было не ждать вспышек фотоаппаратов из-за угла или жадных до сенсации глаз и ушей.       На границе с Лиюэ Фурина обрезала ножом свои волосы: на ощупь, неровно, как дотянулась. Что зеркальные водные глади, что обычные зеркала с некоторых пор вызывали у неё неприятие. Светлые пряди упали на землю и остались на веки вечные валяться под кустом.       Подобный фокус она проделывала не впервые, но впервые на следующее утро, проведя рукой по шее, уловила только пустоту. Раньше волосы, подчиняясь проклятию, каждый раз отрастали заново с такой скоростью, что хоть меняй театр на цирк и показывай магические трюки.       Лёгкость на голове — локоны топорщились и лежали на плечах как непокорное облако — невероятным образом сбросила какой-то неподъёмный камень и с души. Даже идти по тропинке стало проще.       Конечной цели путешествия у Фурины не было; в один из дней путь завёл её в небольшую лиюэскую деревеньку, затерявшуюся между гор — там и задержалась. Сперва на ночь в пустующем доме на окраине, а потом и дольше.       — Только глядь, какие волосы, — благоговейно вздыхали местные и украдкой, пока Фурина не видела, пытались коснуться торчащей из-за уха пряди. — Вьются! Белые! Как пить дать: белые! А кожа? Чистый нефрит!       Ей, иногда неделями не видевшей солнца в застенках дворца, было очевидно, что кожа её больше похожа на тонкую бумагу с голубыми прожилками-венами, нежели на благородный камень. Но для местных, черноволосых и темноглазых, загорелых и огрубевших под палящим солнцем, Фурина словно сошла с картинки в детской сказке.       — Ты откуда, милая? Почему одна? Не знаешь, как на дорогах бывает неспокойно? У нас-то, милостью Нингуан-фужэнь, всё безопасно, а за соседей не скажем!       — Тебя как зовут, нянцзы? Ты, случаем, не из сяней? Есть у нас цилинь-сяньжэнь, есть хэ-сяньжэнь, а ты кем будешь?       Она смолчала на все вопросы — отчасти из-за того, что их не понимала, отчасти — из нежелания говорить. И тогда за внешность (и немного — за привычку тянуть руки к сладкому, хотя для Фурины оно почти потеряло вкус) в деревне её дружно прозвали Тан-нян: как оказалось, что-то вроде сахарной барышни на местном языке.              *       Интересно, как бы всё обернулось, расскажи Фурина Нёвиллету о недавнем нападении Предвестника Фатуи? К худшему, вероятно. Потому и не рассказала. Закрылась в своей комнате и всю ночь прорыдала в подушку от боли, страха и несправедливой обиды. Но тихо-тихо — так, чтобы никто не услышал; и из-за этого обида разъедала грудь ещё сильнее, сильнее даже пальцев Арлекино.       Нёвиллет поутру всё равно увидел её припухшие глаза, но ничего не сказал. Возможно, даже догадался о произошедшем, но не задал ни единого вопроса — ведь пока нечто не высказано вслух, оно не имеет власти над вами, верно? Её мудрый месье верховный судья прекрасно понимал, что в такое трудное время с соседями по мелочам отношения лучше не портить. Я-Из-Отражения, у которой Фурина украдкой спросила совета, тоже согласилась с этими мыслями, и вот так молчаливое согласие было достигнуто.       Главная хитрость всегда заключалась в том, чтобы не показывать Нёвиллету физической боли. Он, нечеловечье создание в человечьей шкуре, до сих пор не понимал, что душевные раны порой куда опасней телесных. Впрочем, этому факту Фурина его учить не торопилась, чтобы не усложнять себе самой поставленную на долгосрочную перспективу задачу.       Как-то раз Фурину укусила собака.       Ну, то есть, собака? Огромное чудище, которое своими когтями вспарывало картину бытия, порождение скверны. В тот день они вышли за пределы города — Фурина, Нёвиллет и какая-никакая охрана. Предсказать появление твари не смог бы никто: она будто соткалась из ничего напротив Фурины и, не мешкая, рванула вперёд.       Колено пронзила острая боль, и Фурина упала на землю. Но новой атаки не последовало, потому что с нею была тварь пострашнее. Собаку в тот же миг будто разорвало изнутри: вот она была, а вот уже следа не осталось.       — Леди! — тут же всполошилась охрана. Нёвиллет что-то коротко бросил, и те нервно отступили. Пригрозил скорым судом за неисполнение обязанностей, наверное. Но настолько ли они виноваты? Разве человеческая реакция сможет потягаться со звериной?       Фурина вот со своим разодранным коленом была ярким примером, что не может.       Нёвиллет легко приподнял её, огляделся и усадил на большой валун, а сам опустился подле, на землю, и сдвинул в сторону окровавленную юбку. Смотреть вниз было страшно, но Фурина, сглотнув, всё же посмотрела.       Кровь стекала по ноге не слишком обильно: глубокая царапина, не больше. Фурина перевела взгляд на Нёвиллета и вздрогнула. Его ноздри ходили ходуном; он приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, да передумал. На миг показалось, что даже зубы заострились, проступили звериные клыки.       — Ах, какая я неосторожная, — испуганно прошептала Фурина. — Ну что же вы, месье верховный судья, это лишь кровь. Я ведь архонт Фонтейна, что со мной случится?       Нёвиллета можно было обмануть далеко не во всём. Путь он не сомневался в её божественности, однако понимал и то, что Фурина не пользуется силой гидро. Промедли он — простой царапиной не отделаться. Зажило бы всё быстро, конечно, — бессмертная, как-никак. Только какой дурак захочет проверять своё долгожительство таким болезненным и мучительным путём?       — Как знать, леди Фурина, — наконец сказал Нёвиллет. Вода, повинуясь его рукам, мягко обвила ногу, стирая кровь и промывая рану. Пусть гидро дракон не умел врачевать, но прохлада принесла облегчение и немного уняла боль. — Мы возвращаемся назад.       Не слушая никаких протестов, всю обратную дорогу он нёс Фурину на руках как само собой разумеющееся. Я-Из-Зеркала всегда утверждала, что привела гидро дракона в Фонтейн затем, чтобы он служил людям и названной богине. Фурина нежилась в сильных руках, елозила щекой по бархатной накидке Нёвиллета и думала, что слово «служить» ей не очень-то и нравится. Ведь лучше же — «заботиться»?       С того самого дня у неё появилась личная охрана, а вот прогулки в одиночку — закончились совсем. Фурина прекрасно понимала, что это лишь ей во благо, но всё же немного завидовала людям, которые приходили во дворец Мермония и так же из него уходили — в любое время, когда им вздумается. И им для этого не требовалось никакого присмотра.       Теперь, когда божественный спектакль закончился, Фурина поступила так, как поступил бы любой человек, вырвавшийся на волю после долгого тюремного заключения. Мир как по волшебству не стал к ней дружелюбней, а путешествия в одиночку — безопасней. Но одно Фурина знала точно: круглосуточный пригляд ей больше не нужен.                     Вода остановилась только когда дошла до мысков туфель.       Самую-самую малость не хватило, чтобы растворить и её тоже. В глазах стояли слёзы: пролейся вниз хоть одна капля — и воде будет довольно. Поднимется, достанет до ног — и тогда гидро Архонт станет единым со своим народом как никогда раньше.       Или не станет. У Фонтейна ведь нет гидро Архонта.       Что толку сидеть на одиноком троне до скончания веков? Лучше уж зажмуриться, позволить слезе соскользнуть до кончика носа — и ниже, ниже. Последняя капля для последнего живого человека этого мира.       Фурина наклоняется над водой.       Кап.       Вынырнув из сна, Фурина в безотчётной тени тревоги, задержав дыхание, прислушивалась: не барабанит ли по деревянной крыше дождь?       Стрекотали ночные цикады. Одиноко кричала в холмах птица. Шелестел в щелях ветер.       Дождь на окраине лиюэских земель не шёл третью неделю, словно испугался сахарной барышни, и Фурина была этому рада.                     Впервые за пять веков на Фурину снизошло спокойствие.       Да, пускай оно выросло из апатии и равнодушия. Но здесь, в краю скалистых отвесных гор и рек с жёлтыми лёссовыми берегами, жизнь текла до того размеренно и безмятежно, что благость местных очень быстро передалась и Фурине.       Утро наступало вместе с криками погонщиков скота и песнями женщин, которые шли работать в поле, обмотавшись цветастыми платками с бахромой и увешавшись бамбуковыми шляпами. Тётушка Ян приносила Фурине еду — миску рисовой каши и хлебные промасленные палочки, которые называла ютяо — и не уходила до тех пор, пока Фурина не доедала всё до последней крошки. Местным, которые, вообще-то, сами отличались жилистостью и худобой, всё казалось, что Тан-нян слишком тонкая от недоедания. Ей прямо на улице совали в руки мягкие пампушки или насыпали полные карманы каких-то жареных орехов — каштанов — и приговаривали: «Ешь, нянцзы, ешь!»       Они постоянно замешивали всеобщий язык с местным говором, а переспрашивать Фурине было неловко, отчего она приучила себя прислушиваться больше к интонации, чем к словам. А ещё в деревне с неё почти не брали деньги за еду и кров, и приходилось всучивать мору лаской и угрозами.       Безделье радовало недолго: всё же оно не помогало лечить душу. И Фурина вызвалась помогать хоть с чем-то.       — А ты что умеешь? — спросила тётушка Ян снисходительно. — Плести, может, или готовить?       Фурина качнула головой.       — Но я научусь, — сказала она. — Пожалуйста, Ян-аи.       Женщины посовещались и на следующий день обвязали её платками, перекинули через шею холщовую сумку, нахлобучили шляпу — и увели с собой. Так Фурина оказалась в поле.       Здесь все работали ловко и слаженно — лишь Фурина, как неисправный, кривой винтик в меке, постоянно дребезжала и норовила отвалиться. Её не порицали: терпеливо показывали, как выбрать нужные листья, как оторвать, как двигаться, чтобы было легче.       Изредка кто-то запевал песню — и остальные подхватывали. Разумеется, пели на своём диалекте, и нет-нет, да всё посматривали с хитрым прищуром на Фурину. Та не выдержала потом и попросила перевести на всеобщий. Оказалось, про любовь пели, а улыбались от того, что думали, будто Тан-нян бежала от разбитого сердца…        Полюбуйся на эти извивы у берега Ци, Что так пышно одеты бамбуком зелёным, густым. Благородный и тонкий душою есть друг у меня — Словно рог он резной, что обточен искусным резцом Как нефрит огранённый, до блеска натёртый песком! Величав он собою, степенен и важен на вид, Он достоинства строгого полон и нравом открыт. Благородный и тонкий душою есть друг у меня. Мне его не забыть, он вовеки не будет забыт!       Фурина бежала не от разбитого сердца — вернее, разбитого, но вовсе не от того, о чём думалось женщинам. Однако песня ей в самом деле кое о ком напомнила. Она поёжилась и обмелевшие от долгой засухи «извивы у берега» в тот день обошла по кругу шире обычного: вода всё ещё внушала опасения.       — Скажи, Ян-аи, — спросила Фурина вечером. Чайными листьями она умудрилась порезать пальцы, и теперь тётушка Ян натирала их пахучими мазями и обматывала белыми тряпицами. Тело, внезапно ставшее слишком смертным, не торопилось затягивать ранки само. — Почему вы выращиваете чай? Это же нелогично с точки зрения товарооборота. В Лиюэ есть деревня Цяоин, и их производство чая покрывает до девяноста процентов экспорта. Не лучше ли бы вам перейти на пшеницу или гаолян…       Тётушка Ян засмеялась.       — Так что делать-то, если чай уже растёт? — ответила она вопросом на вопрос. — Они выращивают, значит, нам теперь нельзя? Есть деревня Цяоин, а есть наша, и каждый пусть занимается своим делом. А если вдруг в один день не станет цяоинского чая, кончится весь, исчезнет — нам тоже нужно будет заплакать и вырубить свои кусты? Смешная, ты, Тан-нян, и глупая. Твоя жизнь — она ведь для тебя течёт. Зачем оглядываться на других?       Фурине показалось, что они уже не совсем про чай говорят.       — А если ваш чай кончится? Вон, какая жара стоит, и даже дождя нет… Может, стоит попросить помощи у… у божеств? Как вы называете ваших божеств?       У Архонта, хотела она сказать, но вовремя вспомнила, что Лиюэ не так давно тоже осиротел. Только у него не было стихийного дракона, готового подхватить страну в свои большие и надёжные ладони.       — У нас яксы есть, сяни есть, да только о чём их просить? — изумилась тётушка Ян. — О дожде? Тан-нян, боги на то и боги, чтобы присматривать, а не нянчиться! А люди на то и люди, чтобы богов лишний раз не тревожить. Знаешь как в Сумеру говорили раньше? «На аль-Ахмара надейся, а вьючного яка привязывай!»       Интересно, слышала ли Фурина хоть раз за пятьсот лет что-то похожее от своих лю… от людей Фокалор? На гидро Архонта надейся, а летучий корабль всё же построй…       — Ай-я, не трожь! — Тётушка Ян легко шлёпнула Фурину по ладони, когда та начала в задумчивости расковыривать обмотанные пальцы. — Посиди смирно, а лучше каштаны поешь. Дались эти поля… Что же тебе сделали люди и боги, Тан-нян, что ты теперь такая дикая?       Да ничего особенного, тётушка Ян. Меня просто изгнали сначала из первых, а потом и из вторых — и идти в этом мире мне больше стало некуда.       Каштаны на вкус горчили. Почти как невыплаканные слёзы, которые наяву со дня великого потопа больше не шли.       Фурине думалось: забавно всё-таки вышло. Когда-то давно ей, восторженной девчонке, было приказано забыть о чувствах, эмоциях и желаниях. И она, скверная ученица, боролась с ними пять сотен лет, как с худшими пороками, как с проявлением невозможной слабости. А вот теперь запрет наконец-то снят, но ни чувств, ни эмоций, ни желаний в ней не осталось. Их смыло наводнением — и унесло вместе с мутной водой, грязью и обломками веток.       «Я устала», — сказала она Невиллёту, уместив в одно слово то, что хотелось сказать. Будто бы этого хватило, чтобы объяснить всё. Он кивнул и отступил назад — но вряд ли понял до конца, что имелось в виду.                     Тук-тук: каблуки звонко барабанят об подмостки. Тому, кто сидит на месте зрителя, кажется, что весь зал расстилается перед ногами актёра. И только актёр знает, что на деле перед его ногами расстилается звенящая пустота: свет от софитов выжигает глаза и слепит. Белый круг посреди ничего. Чужие взгляды со сцены не видишь — осязаешь всем телом.       — Смертельный номер! — заливается конферансье. — Только здесь, только у нас! Просим!       Зал взрывается свистом, когда на сцену выносят огромную чашу с водой. Фурина всматривается в её неестественную синеву бесконечно долго: в позолоченных стенках чаши заключено Первозданное море.       Наказание для глупой-глупой Фурины, которая возомнила, что сможет обмануть всех.       Нет. Пожалуйста. Не надо.       — Ну что же ты медлишь? — беснуется толпа, и в ней Фурина отчётливо слышит знакомые голоса. Пожалуйста, хочется взмолиться ей. Только не вы. Только не вы тоже. Она знает: там, среди них, и весь дворец Мермония, и осуждённый ею мальчик-фокусник, и девочка из Спина-ди-Росула, и её личная охрана… И все они ждут лишь одного.       Фурина делает шаг вперёд, прямо в чашу, и мир взрывается болью и аплодисментами.       Она сжимает зубы крепче и держит на лице улыбку, пока вода разъедает ей ступни, щиколотки, пока поднимается всё выше и выше, будто жидкий огонь. Она ждёт, когда кто-нибудь — хоть кто-нибудь — скажет прекратить это, когда люди напьются её болью и беспомощностью и разрешат ей сделать шаг назад, но хлопки, и голоса, и смех становятся лишь громче и восторженнее…       И тогда Фурина, наконец, тоже открывает рот и кричит. Как никогда раньше.       А потом перед ней появляется тёмная фигура, которая закрывает её и от софитов, и от жадных глаз толпы. Знакомо пахнет свежестью и морем. Смешно: Фурина помнит, что в реальности всё было совсем наоборот, и тот, кто много сотен лет укрывал её от мира, в самый нужный момент оставил одну перед лицом страшного суда.       — Фурина, — говорит он. — Фурина!       Он прижимает её к себе, запускает большую, крепкую руку в её короткие волосы и молчаливо разрешает плакать столько, сколько захочется.       …Потом Фурина проснулась от своего же крика: дикого и истошного. Сердце билось так, будто сейчас выскочит из груди, а тело ломило отголосками боли, слишком реальной для сна.       Чужая рука тоже никуда не исчезла, и Фурина запоздало вспомнила, что короткими её волосы были только в реальности, да и то — относительно недавно. Испугаться не успела: всё равно наяву с ней не могло случиться ничего страшнее того, что привиделось во сне. Да и кто неловко баюкал её в руках — она узнала тут же.       — Да, — сказала Фурина, сама же поморщившись из-за того, каким хриплым был голос. — От истинного дракона, как далеко ни беги, всё равно не спрячешься.       — А ты бежала от меня? — спросил Нёвиллет.       — Нет, — признала Фурина. — Пожалуй, всё-таки от себя. Но ты, месье Нёвиллет, так и не научился понимать, когда лучше оставить человека одного и не беспокоить его своим присутствием, зримым или нет.        — Ты кричала так, что… Фурина?       Она сдавленно застонала-замычала, и Нёвиллет осторожно качнул её в своих руках взад-вперёд, пытаясь, наверное, утешить. Он всегда медлил, прежде чем проявить подобие человечности. Подумать только, когда-то давным-давно Фурина учила его простому рукопожатию, и он едва не переломал ей все кости, прежде чем научился соизмерять силу.       — Больно, — выдавила она из себя, и Нёвиллет тут же отпустил из своих недообъятий. — Нет… ноги больно.       Видимо, ночью их свело судорогой, но вместо того, чтобы проснуться от боли, Фурина — до чего ожидаемо! — увидела сон, как растворяется в воде Первозданного моря под смех зрителей. В личном рейтинге кошмаров этому, пожалуй, стоило бы отвести первое место. Однако Фурина чувствовала и толику благодарности: теперь, по пробуждению, с колотящимся сердцем, она вновь чувствовала себя живой… или, проще говоря, вновь чувствовала. Страх, обиду, унижение, безысходность — но вместе с тем и веру с любовью и надеждой вперемешку.       За эти чувства она и попыталась зацепиться, чтобы не растерять их вновь.       Нёвиллет помешкал, а потом опустился на пол, одним рывком задрал кружевной подол её ночной рубашки до самых бёдер и сильными пальцами принялся растирать ноги от коленей до лодыжек. Его руки, как и у любого уважающего себя дракона, запертого в человеческом теле, были холодными, и Фурине приходилось невольно отдавать ему собственное тепло.       Удивительно, как он — повелитель вод — никогда не считал зазорным вставать перед ней на колени. Ни тогда, ни сейчас, когда от её божественности не осталось и следа.       — Прости, — сказал Нёвиллет.       — За что? За то, что по-прежнему присматриваешь, хоть нас больше ничего не связывает? Я не в обиде, месье Нёвиллет. Мы оба прекрасно знаем, что за мной только глаз да глаз.       — Нет, — Нёвиллет серьёзно посмотрел ей в глаза. Пожалуй, только он один мог без задней мысли глядеть в чужое лицо, когда прямо перед ним белели разведённые девичьи коленки. За это Фурина его нежно обожала. — За суд. За всё, что произошло в тот день перед наводнением. Я… повёл себя совершенно недостойно. А после — не подумал, что это причинило тебе столь сильную боль.       Интересно, о чём она кричала сквозь сон, что проняло даже месье дракона?       — Было больно, — согласилась она. — И очень, очень страшно. Но, если так подумать, когда мне в этой жизни не было больно и страшно? В тот день мы все боролись за собственную правду, а потом нас рассудила Фокалор. И тебе — о, тебе ведь тоже было больно и страшно, мой милый дракон.       Нёвиллет состроил непроницаемое лицо, и вот теперь-то Фурина почувствовала непреодолимое желание хихикнуть.       — Что? Думаешь, откуда я знаю? Да ты бы видел себя, когда рассказывал мне о ней. О том, как она ушла. Вот эта складка у рта, вот эти глаза, которые постоянно смотрели вбок, вот этот залом бровей…       Фурина невесомо коснулась его лица, отмечая, мол: здесь, здесь и здесь. Полностью в своём праве, между прочим; в конце концов, она же позволяет трогать свои щиколотки, лодыжки и колени. Этот бы и бёдра под кружевами ночной рубашки потрогал, но — к счастью или нет — судороги так высоко не дотягивались.       Нёвиллет не сопротивлялся.       И в этот самый миг, когда, казалось, между ними должно родиться какое-то откровение, дверь вдруг с грохотом распахнулась. Они одновременно повернули головы: в проёме, на фоне ярко-белой луны, чёрными тенями возникли фигуры деревенских мужиков. В руках одного из них угрожающе блеснули вилы.       — Стойте! — воскликнула Фурина, отчётливо сообразив, что случится дальше. — Всё хоро… Нет, я приказываю вам: стоять!       Последняя фраза вырвалась из неё сама собой, как только вилы угрожающе покачнулись в чужой руке. Крикнула — и сама опешила: ей казалось, что она больше ни в жизни не сможет ни одного слова произнести тем тоном, которым обращалась к людям Фурина Фонтейнская, гидро Архонт. А вот поглядите-ка: в неоднозначной ситуации само пришло, как будто ходила-ходила по краю — и с лёгкостью соскользнула в новую роль.       Будто полы деревянного домика стали театральными подмостками, а луна — слепящим в глаза прожектором.       — Так ты ж кричала, что вся деревня слышала, — бесхитростно пробасил кто-то. — И мужик незнакомый посреди ночи в твоём доме. Только скажи, Тан-нян, мы его мигом…       — Ах, — Фурина приложила руку к щеке будто в смущении. — Простите за этот переполох. Дело в том, что он мой…       Он — кто? Мой подданный? Но это всё в прошлом, в другом спектакле, затянувшемся слишком надолго. Мой бог? Но боги не склоняются к ногам своих последователей. Да и какой толк в правде, когда в разгаре очередное представление?       — …Мой муж. — Пальцы Нёвиллета на её коленях дрогнули и поспешили убраться, но она не дала, вцепившись в его руку мёртвой хваткой. — Видите ли, в прошлом месяце мы с ним немного повздорили из-за ерунды, и я…       Где-то там, за спинами мужчин, заохали женщины. Картина сложилась: богатая капризная девица сбежала из дома — то ли отдохнуть от семейной жизни, то ли мужа проучить. Кому, скажите на милость, не интересно понаблюдать за любовной драмой?       Было бы лучше, вступи здесь в игру Нёвиллет и расскажи, каким взбалмошным характером наделила природа его супругу и как он измучился, разыскивая её по всей округе неделями. Но было бы глупо надеяться, что в нём вдруг проснётся актёрский дар. Так что Фурине пришлось стараться за двоих.       — И я!.. — повысила голос Фурина, чтобы перетянуть внимание. — Решила, что нам нужно отдохнуть немного друг от друга. Да вот не учла, сколь сильна его любовь. Представьте только: нашёл меня даже на краю мира! Ворвался в дом, упал на колени и воскликнул…       Она сделала вид, что осеклась и зарделась.       — А впрочем, — пробормотала Фурина, — эти слова я предпочту оставить исключительно в своём сердце.       Вместо положенных оваций она получила заверения от деревенских, что одно её слово — и сяньшэна твоего — мужа — вытолкают взашей. Но раз всё полюбовно, то пусть уж остаётся. Ох и учудила ты, Тан-нян!       — Хоть ты мне похлопай, месье Нёвиллет, — устало сказала Фурина, когда в домике их вновь оставили одних. — Разве актриса, которая выходит на сцену после долгого перерыва, не заслуживает восхищения?       — Муж?.. — в свою очередь спросил Нёвиллет, явно впечатлённый таким исходом.       — А ты бы предпочёл приобрести новый опыт в виде вил в бочине или драки с подданными другого государства? — уточнила Фурина. — Даже я понимаю, чем сейчас грозит Фонтейну разрыв дипломатических отношений с любой из стран. Ничего, месье Нёвиллет, с тебя не убудет разок потерять лицо. Эти люди никогда не узнают, кто мы такие на самом деле.       Сказала — и вспомнила, что сама теперь уже не знает, кто они на самом деле. Здесь, в древеньке, было слишком легко потеряться в безмятежных днях и отодвинуть мысли о Фонтейне и собственной судьбе на второй план.       — Не «даже», — педантично поправил её Нёвиллет. — Ты знаешь о том, как управлять Фонтейном, всё, леди Фурина.       — Ты что, — изумилась она, — вот так исподволь просишь меня вернуться?       — Нет. Я не вправе просить тебя о чём-то, как и принимать решения за тебя. Просто хочу, чтобы ты знала: я взял на себя смелость выбрать дом в столице и велел мелюзинам обустроить его. Ты не выказала желания заниматься вопросами недвижимости сама, поэтому я купил тебе…       Фурина поджала губы.       — Я что, похожа на содержанку, месье Нёвиллет? — поинтересовалась она. — На одну из тех актрис, которые готовы продавать свой талант и себя богатым мужчинам?       — Вам, леди Фурина, прекрасно известно, что я не могу считаться богатым мужчиной, потому как получаю обычную зарплату госслужащего — и не единой морой больше. — Нёвиллет даже на «вы» перешёл — не иначе, чтобы подчеркнуть абсурдность чужих претензий. Здесь, надо признаться, он её уел. Фурина в самом деле прекрасно знала, что Нёвиллета никогда не интересовало человеческое богатство. — Боюсь, содержание, какого заслуживаете вы и ваш талант, я себе позволить не смогу. Но, к счастью, мы с вами всё ещё живём в правовом государстве, где даже архонту положена зарплата и пенсия за выслугу лет.       Стихия всемогущая; Нёвиллет воспользовался сарказмом. Фокалор была абсолютно права: долгое общение с людьми пошло ему только на пользу.       Он, между прочим, всё ещё стоял на полу между голых девичьих ног, держал под коленями, где кожа была особо нежной и мягкой, и говорил о вопросах недвижимости и государственных пособиях. Будь это сценарий пьесы, Фурина раскритиковала бы его за недостаток глубины и режиссёрскую недальновидность. Но она привыкла, что жизнь в своей абсурдности могла дать фору любому спектаклю.       — Фурина, — сказал Нёвиллет, наконец. — Я не хочу видеть тебя несчастной. Чего бы хотелось тебе? Что я могу сделать? Позволишь ли ты мне хоть что-то сделать для тебя?       — Гидро дракон, гидро дракон… — протянула Фурина — почти как тогда, на ступеньках дворца Мермония — и почувствовала, как напряглись пальцы Нёвиллета. — Поплачь.       — Что? — Он, пойманный врасплох, замешкался; подумал, наверное, что расслышал не то. — Прости, я…       — Ты меня прекрасно слышал. Погрусти. Хочу, чтобы ты заплакал. В этой деревне третью неделю не идут дожди, а мне, так уж вышло, слишком понравились их чайные кусты. Ты знал, что собирать нужно не просто листья, а целые молодые побеги с почкой?       — Но мне не грустно, — ещё более потерянно пробормотал Нёвиллет, разум которого всё никак не мог переключиться с серьёзного на несерьёзное, с важного на всякую ерунду.       — Да, милый мой верховный судья, не выйдет из тебя актёра — даже заплакать силой воли не можешь. А это, между прочим, основы основ сценического искусства. Ну, хочешь, я тебя обижу?       Фурина говорила так серьёзно, что Нёвиллет — по нему сейчас было особенно заметно — сам бы ни за что не распознал смеха за её словами. Даже Фурина спустя столько дней блуждания в потёмках не сразу поняла, что за желание рождается в её груди — таким лёгким и непривычным оно было.       — Я шучу, — прошептала она, заключив лицо Нёвиллета в свои ладони и погладив большими пальцами у ушей. — Шучу. Скажи, на милость, как я могу тебя обидеть?       А потом наклонилась ниже, ещё ниже — и засмеялась.              Когда поутру они вышли из домика наружу — Нёвиллет по-джентльменски нёс саквояж с вещами, который за месяц ни капли не потяжелел, между прочим — первым делом на нос Фурины с крыши скатилась капля воды.       Она неверяще сделала несколько шагов вперёд — а потом побежала, подобрав юбки руками, к самому краю обрыва, с которого было хорошо видно поля. Листья сверкали влагой, ещё не успевшей высохнуть под лучами утреннего солнца, а воздух вокруг дышал свежестью, от которой уже успелось отвыкнуть.       — Что… но как? — Фурина от переизбытка чувств всплеснула руками. Хорошо, что саквояж был не у неё — а то наверняка улетел бы вниз со склона. — А мне показалось, что этой ночью ты категорически отказывался грустить! Чем же я тебя так растрогала, дорогой мой верховный судья?       — Тебе должно быть прекрасно известно, что дождь — это просто дождь, леди Фурина, — вздохнул Нёвиллет. — А детская песенка — просто детская песенка. Если бы дождь в самом деле шёл только когда плачет гидро дракон, тому бы наверняка пришлось нелегко.       — Да не было никаких осадков в прогнозах, уж местные-то в этом разбираются хорошо.       Нёвиллет отвёл глаза, и Фурина сперва прыснула в кулак, а потом рассмеялась уже по-настоящему. Она, конечно, пошутила про слёзы. Повелителю воды было достаточно лишь пожелать, чтобы небеса изменили заведённому порядку и разразились проливным дождём.       — Давай, — подначила его она. — Признавайся, с чего такая щедрость? Мы ведь даже не в Фонтейне, это не твои люди, и никто не просил тебя заботиться о них. Пусть, если хотят, молятся собственным божествам… как их там? Сяням?       — Всего лишь ответная любезность, — пожал плечами Нёвиллет. — Равноценный дар, если будет угодно.       — О, вот как? И что же они успели тебе подарить? Вы же только ночью познакомились, и что-то я не заметила, чтобы ты куда-то уходил…       Его прямой взгляд не остудил ледяным касанием — ожёг кипятком.       — Твой смех, — просто сказал он. — Ты снова засмеялась, леди Фурина. Этого вполне довольно.