little devil

Сынмин лениво растягивается на мягкой траве, едва ли вслушиваясь в тихое перешептывание своих друзей. Размашистая крона дерева прячет их в своей тени от яркого солнца, которое в последние дни поразительно аномально жаркое. Там, где сейчас находится Сынмин, такое считается довольно редким явлением. — И когда Джэха его позвала, он лишь задрал нос повыше, — Сынмин щурится и зевает, сплетни его не особо волновали, но эти заставляют напрячься и навострить слух. — Вы о ком? Зеленые травинки прогибаются под напором рук, когда Сынмин приподнимается, опираясь о землю. Тяжелые крылья распрямляются, расходясь в стороны, они легонько вибрируют, чтобы избавиться от налипшей листвы. — О заносчивом засранце Хване, о ком же еще? — Джэха вмешивается в разговор. Губы демоницы недовольно поджимаются, в ее глазах нескрываемое пламя обиды. — Если это тебя утешит, он всех отшивает, — Енсун треплет плечо подруги, в попытках ее подбодрить, но та сбрасывает чужую руку, ее лицо искажается недовольством. — Кем он себя возомнил? Думает, что появился и весь мир должен пасть к его ногам? — Разве это не вы сами? — Сынмин вопросительно задирает бровь, его губы натягиваются в легкой ухмылке. — Что? Сынмин усмехается, щелкает языком, следя за растерянными взглядами демонов. Он выжидает несколько минут, прежде чем продолжить: — Разве это не вы сами кидаетесь ему под ноги, Джэха? — спрашивает, глядя прямо в глаза сидящей напротив него подруги. — Следи, о чем говоришь, Сынмин, — голос демоницы пропитан сталью, у другого любого он бы вызвал неконтролируемые приступы страха и паники. Но не у Сынмина. — Это ты следи за своим языком, Джэха. Сынмин резво подскакивает на ноги. Он старается держать себя в руках и быть спокойным, но сегодня это оказывается тяжелее, чем когда-либо. Руки сжимаются в кулаки, внутри груди просыпается непонятный обжигающий органы огонь. Ему нужно успокоиться, нужно отступить, развернуться и уйти, потому что он может сорваться. — А ты сам, — никто не планирует отступать, ввязываясь в конфликт. Сынмин нервно сглатывает, к прежней ярости добавляется прилипчивая паника, встающая комом в горле. Крылья напряженно вибрируют, готовые раскрыться в стороны, чтобы взлететь. Но демоны никогда не сбегают. И Сынмин тоже не будет. Он упрямо задирает подбородок, сглатывает этот ком и распрямляет плечи. — Что ты этим хочешь сказать, Джэха? — угрожающий шепот срывается с губ. Вокруг них время словно застывает, даже шум ласкающего деревья ветра не слышно. Только два упрямых демона, смотрящих друг на друга есть здесь и сейчас. — Ты сам за ним бегаешь как собачонка, — выплевывает Джэха, ее недовольно нахмуренные брови почти собираются вместе, а пылающие красным глаза так и оставляют ожоги на лице. — Тебе лучше закрыть свой рот, — внизу живота собирается что-то объемное и тяжелое, поднимающееся наверх. — Заткнись, Джэха, пока не пожалела об этом. — А то что? Губы плотно смыкаются, накопившаяся внутри энергия ползет наверх, почти обволакивая сердце, готовая темным жгучим туманом выйти из напряженных рук, чтобы пронзить упрямую демоницу. — Ребят! Плотный кокон лопается. До ушей вновь долетают обрывки чужих разговоров, деревья недовольно скрипят, подгибаемые под силой ветра, а Енсун, до этого застывший, встревает между ними. — Вы реально сейчас поругаетесь из-за ангелочка? Сынмин промаргивается, крылья все еще дрожат, но он их встряхивает, подчиняет, заставляет послушно повиснуть, чтобы больше не привлекать чужое внимание. — Расслабься, Енсун, мы просто балуемся, — демон смотрит в чужие пылающие глаза, которые под его взглядом светлеют, сбрасывают красный мрак. — Да, Енсун, расслабься, — соглашается Джэха, разрывая их зрительный контакт, чтобы опустить голову вниз. Сынмин чувствует себя удовлетворенным. В любом случае они все подчиняются, упираются глазами в землю, склоняясь перед ним. Но все еще пытаются упрямиться. — Встретимся на занятиях, — демон кивает друзьям головой и разворачивается, уходя прочь.

///

Несмотря на решенный конфликт, Сынмин все еще чувствует на кончике языка кислый вкус недосказанности, из-за чего только больше раздражается. И даже сейчас, направляясь на долгожданную встречу, он все еще был напряжен до такой степени, что можно было заметить вылетающие из пальцев маленькие молнии. Сгущающийся вокруг мрак должен успокаивать, но происходит все наоборот, когда нога сначала проваливается в неглубокую ямку, а крылья застревают между кустов. Сынмин сквозь плотно сомкнутые губы недовольно шипит, проглатывая ругательства. Он старается не шуметь, не привлекать внимание стражников, которые обходят территорию, после наступления комендантского часа, но он не может не. Напряжение спадает, когда он, прижавшись к холодным камням, покрытых мхом, ладонью, проходит пещеру, наконец-то оказываясь на нужном месте. Крылья с громким хлопком свободно расходятся в стороны. Сынмин крутит головой в разные стороны, глаза цепляются за разрушенную каменную беседку, пустой заросший фонтан, которые на ярком лунном свету выглядят не настолько печально, как под палящим солнцем. Но все равно чего-то не хватает. Точнее кого-то. Сынмин только одному человеку прощает опоздания, но сегодня его эмоции обострены слишком сильно, чтобы не обращать на это внимание. Поэтому, когда спустя несколько мучительно длинных минут он наконец-то замечает приближающееся белое пятно, демон вскакивает. И он видит, как раскрываются чужие губы, чтобы что-то сказать, видит, как на светлых волосах проявляется яркая прядь. Сынмин и сам чувствует, как начинает гореть, только теперь не из-за раздражения и злости, а из-за встречи со своим соулмейтом. Демон не слышит, что ему пытаются сказать, сам не понимает в какой момент оказывается в воздухе, поднятый своими черными крыльями. И даже, когда он врезается в крепкое тело, впиваясь в чужие губы, он все еще где-то в прострации между злостью и любовью, которая наполняет его целиком. — Эй, чертенок, погоди… Хенджин осторожно отстраняется, цепляется длинными пальцами за пылающие щеки Сынмина, заглядывая в его глаза. Но это не устроило демона, чьи глаза начали прятаться за красной дымкой. Еще немного и он бы выпустил острые клыки, но Хенджин сдался. Это не похоже на поцелуй, скорее на борьбу. Губы больно врезаются, Сынмин недовольно пыхтит, чем вызывает у Хенджина усмешку. — Тебе смешно? — Сынмин недовольно сжимается, складывает на груди руки и задирает подбородок. — Ни в коем случае, — серьезный и собранный в повседневной жизни Хенджин, сейчас отличается лишь тем, что на его щеках едва пробивающийся румянец, а губы растянуты в нежную улыбку. — Из-за чего ты злишься? — Я не злюсь, — Сынмин отступает назад и дергает плечом, совсем непроизвольно, но это остается замеченным. — Я вижу. Хенджин ступает следом, приближаясь. Он вытягивает руку, поднося ладонь к щеке, нежно лаская ее, а затем поднимается ею выше, к растрепанным от ветра и полета волосам. Фиолетовая прядь на фоне волос цвета вороного крыла кажется слишком яркой, выделяющейся, очевидной. У Хенджина точно такая же уже как год. В их мире такое принято скрывать, когда вы принадлежите разным расам. Хотя в последнее время находится все больше и больше смелых ангелов и демонов, которые раскрывают свою связь, отказываются прятать прядь, которая показывает родственную душу. И их связь должна была быть видна всему миру. — Вокруг слишком много о тебе болтают, — сдается Сынмин, нехотя признавая свое поражение, когда чужие тонкие пальцы путаются в его волосах. — И ты ревнуешь? — Я? Нет! Хенджин понятливо кивает головой, и Сынмин на секунду пугается, думает, что обидел того. — А я тебя ревную, — Хенджин все еще так близко, Сынмин не знает, чего больше хочет, чтобы тот продолжал трогать его волосы или наконец-то снова поцеловал, потому что это невыносимо быть так долго вдали друг от друга. — Меня? Кому я нужен, Хенджин? — Сынмин усмехается, потому что то, что ему говорят — глупо. Он только и слышит, как каждая девчонка, не важно кто: ангел или демон, обсуждает только одного — Хенджина. — Ты всегда так близко, но в то же время далеко, окруженный демонами и демоницами, которые не отстают даже в обеденное время, — глаза Хенджина заволакивает дымка, радужка заливается голубым, поглощая настоящий цвет. — И я им завидую. Ревную. Настолько сильно, Сынмин, что мне иногда хочется сорваться и прямо перед всеми показать, что ты занят. Сынмин боится, что сорвется, но недовольное «Серьезно?», уже долетело до прикрытых волосами ушей Хенджина. — Ты меня ревнуешь? Ты о чем вообще говоришь? И Сынмин не замечает чужого лукавого взгляда, натянутых в ухмылку губ и озорного блеска, затаенного в глубине глаз. Поэтому клюется на ловко закинутую удочку, как рыба в воде на приманку. Должно быть, в том месте, которое смертные называют раем, сейчас происходит апокалипсис, потому что то Хенджин, принадлежащий к ангелам, сейчас далек от своего предназначения, ступая на тропу греха. — Это только о тебе и говорят все вокруг! — Сынмин злится: на себя, на Хенджина, на всех, кого только можно приплести. — Поэтому ты сегодня поругался с подругой? Сынмин давится воздухом, не ожидавший того, что сегодняшнее происшествие дойдет до Хенджина. И он бы не хотел, чтобы об этом знали. Только не об этом. Когда он так упрямо утверждал о том, что никогда не поддастся ревности, что это прерогатива слабых и неуверенных. Но была ли это вообще ревность? — Я был зол. Как я по твоему должен молча проглатывать все эти оскорбления в твою сторону? Сынмин вновь раздражается, когда обстоятельства вынуждают его принять свой позор. И он снова злится, но в этот раз на свою слабость, потому что однажды он все-таки уступил, поддавшись нерациональному страху, а не здравому смыслу. И ему хочется выплеснуть свою затаившуюся обиду на Хенджина, сделать виноватым его, но это было бы не честно. Особенно, по отношению к тому, кто вообще ни в чем не виноват. В этой истории Хенджин оказался ведомым. Фиолетовая прядь, заправленная за ухо режет по глазам, поэтому Сынмин не выдерживает, закрывает их, когда поддается вперед и врезается в губы Хенджина. Руки немощно повисли вдоль тела, и сколько бы Сынмин не пытался их поднять, чтобы вцепиться ими в чужие плечи, все было тщетно. Как и поцелуй, который вышел смазанным, бестолковым и отчасти болезненным. И Сынмин устал злиться, устал раздражаться и вести себя так. Потому что прекрасно понимает, что сам всю эту кашу заварил и сам создал все эти проблемы, на решение которых нужно время. — Не нужно, чертенок, хватит, — Хенджин его мягко отстраняет, держа за колючие от худобы плечи. Кто сказал, что демоны не умеют плакать? Не умеют извиниться и признавать свою вину? — Я облажался, Хенджин. Плотная пелена слез застилает глаза, оседает в уголках, утяжеляя нижние ресницы. Сынмин шмыгает в миг покрасневшим носом, жалко смотря на Хенджина. — Нет, Сынмин-а, все в порядке, — Хенджин ласков, он говорит мягко и спокойно, пока его прикосновения полнятся нескрываемой нежностью. — Тебе не из-за чего расстраиваться и винить себя. — Тогда… тогда ты был против, чтобы скрывать нашу связь, — Сынмин заламывает руки и тупит взгляд, утыкаясь в черную от сумрака землю. — Но я настоял… — Мне не стоило тогда так быстро уступать, — Хенджин обхватывает ладонями мокрые от слез щеки Сынмина и осторожно вытирает лишнюю влагу большими пальцами. — Тогда этого всего бы не было, — соглашается Сынмин. — Жаль нельзя повернуть время вспять. — Но я бы не хотел все менять, — Хенджин наклоняется, чтобы оставить на губах Сынмина осторожный целомудренный поцелуй. — Как бы я узнал, что внутри тебя живет такая ревнивая колючка, — в голосе Хенджина проскакивает смешинка. — И как бы я мог отказаться от таких встреч? — От каких таких? — Сынмин быстро переключается, когда на его губах расцветает лукавая ухмылка, а от недавних слез остались всего лишь подсыхающие разводы. — Сынмин-а, — последний слог имени произносится с отчаянным стоном. — От таких, чертенок, — Хенджин наклоняется вперед, вновь прижимаясь к губам Сынмина, только в этот раз он не осторожничает, жадно сминая их. Сынмин выдохнул, если бы мог, но ему остается только цепляться за Хенджина, ведь сейчас руки наконец-то слушают его. Он чувствует, как крылья начинают предвкушающе дрожать, пока у него самого внизу живота вновь собирается что-то тяжелое и горячее, только в этот раз это не та темная энергия, готовая уничтожить противника. Насколько это правильно чувствовать возбуждение после всех тех эмоциональных качелей, которые он испытал за последние несколько минут? — Мы все им расскажем, — жалобно шепчет Сынмин, когда поцелуй разрывается и ему только остается жадно хватать губами воздух. — Расскажем, — соглашается Хенджин, все еще сжимая Сынмина в своих руках. — Но потом. Не сейчас, — кивает головой Сынмин и Хенджин за ним повторяет. — Завтра. И Сынмин согласно мычит, потому что ответить у него не выходит из-за губ Хенджина, накрывших его.

///

Наслаждение накрывает Сынмина с головой, когда каждый встречный спотыкается, стоит тому только взглянуть на его голову и перевести взгляд за спину, где такой же довольный и гордый Хенджин идет следом. Ожидал ли он такую реакцию? Да. Доволен ли он? Более чем.