Почти пейзаж.

Он был рядом с ним. Он ценил его. Он спасал его. Он любил его. Сначала могло показаться, что эти люди совершенно друг для друга не созданы, насколько они разные ни одним вычислением не выразить. Не только жизнь и взгляды у них разнились, даже мелочи в виде музыкального вкуса или одежды. Но подобной дружбы и понимания не было ни у одного из когда либо живших и ныне живущих на этой земле. Читать друг друга с полуслова, понимать по глазам, по фразе больше, чем возможно, видеть то, что скрыто от всей вселенной — всё это казалось для них обыденностью. Они дополняли друг друга и весь мир вокруг. Два невзрачных, тихих мальчишки; оба были несуразными, зелёными: своим болезненным видом, что один, что второй распугивали всех на своём пути, да и пройти по коридору и их не приметить — дело обыкновенное, ведь настолько сливаются, лишь бы не заметили. Двое, никакущих и пугающих, создавали весь мир. Казалось, что именно из-за них планета вращается, день сменяется ночью, а зима, шаркая, уступает место весне. Без них мир не будет блистать, не будет сиять золотом и обливаться кровью.

Голубой саксонский лес Снега битого фарфор. Мир бесцветен, мир белес, точно извести раствор.

Ты, в коричневом пальто, я, исчадье распродаж. Ты — никто, и я — никто. Вместе мы — почти пейзаж.

«Не семья, а кошмар» — говорит каждый их них шёпотом, лишь бы никто не догадался. На улице могут веселиться, кричать, звонить в домофон и тревожить чужой покой. А дома следует молчать. Дом — храм, таящий секреты и обиды, негоже святынь вслух поносить. К тому же эти святыни — Боги, наконец спустившиеся с вершин Олимпа, могут услышать ядовитые, заражающие бубонной чумой речи. Потому приходится шептать, замолкать при каждом шорохе, бросаться взглядами, в которых читается вселенная. Лишь бы угодить. Пусть пока возрадуются молчаливым подношениям.

Мы с тобой — никто, ничто. Эти горы — наших фраз эхо, выросшее в сто, двести, триста тысяч раз.

Снизит речь до хрипоты, уподобить не впервой наши ребра и хребты ихней ломаной кривой.

Пути разошлись, никто оставались никем. Одно никто отправилось в колледж, наперекор матери, второе никто продолжало зеленеть и сливаться со стенами. Теперь отлипать от них смысла не было. Но они не бросали друг друга. Листья опадали, снег своей тяжестью ломал ветки, а они продолжали дополнять пейзаж, веселиться и хрипеть, заполнять личную галерею подобиями «апофеоза войны», «демона сидящего», «не ждали» и «что есть истина?» Каждая неделя была наполнена чем-то незначительным, что сейчас точно забудется, что точно не станет важным или исключительным, но что потом, когда они разъедутся окончательно, может, навсегда, в один из унылых серых вечеров среды, отливающий болезненно-зелёным, точно вспомнится, озарив лицо лёгкой улыбкой, хотя и всего на секунду.

Сохрани на черный день, каждой свойственный судьбе, этих мыслей дребедень обо мне и о себе.

Когда же ничего пейзажное сливается в ничем истинным, бесконечным и тёмным, становится поистине страшно, редко это можно остановить. Порез на правой руке, множество набухших царапин и лишь одна рана, из которой медленно, тягуче льётся кровь. И, вроде, хорошо, ведь дальше ждёт ничего, такое же, как и ты сам. А боязно. Не будет такого ничего, как было до этого: живого, смеющегося, ругающегося. Будет ничего тихое. Но время проходит. Крови уже много, жизни неисчислимо мало. Постепенно глаза закатываются, а кожа белеет, совсем немного подождать, и на теле зацветут трупные пятна; ни боли, ни слёз, ни сожаления. Бездна начинает смотреть в тебя, а ты и рад от слияния пустот. Ничего. Пока из ванны, как из ада, не вытаскивают, словно котёнка, за шкирку, заставляя вновь жить, существовать, хрипеть и слушать эхо. Посланник божий? Кто бы то ни был, разгоняет тьму и горе, ставит на ноги, стряхивая пыль с плеч, и тянет за собой. Тянет жить.

В этом смысле мы — чета, в вышних слаженный союз. Ниже — явно ни черта. Я взглянуть туда боюсь.

Крепче в локоть мне вцепись, побеждая страстью власть тяготенья — шанса, ввысь заглядевшись, вниз упасть.

Проходят годы. Каждый занят своим: у одного зачатки будущей семьи, у второго карьера не совсем успешного, но горящего делом музыканта. Лишь осознав насколько близко был к смерти, он начинает жить, ценить песчинки, которых и так чертовски мало. Дни начинают меняться, наконец понятно, зачем дышать, моргать, ходить и есть. Появилась жизнь, а не кашляющее, хромающее, неимоверно пахнущее подобие. Теперь, смотря на пейзаж, понимаешь, что нужно стремиться к нему, уподобиться ему, а не съезжать в небытие, наслаждаясь темнотой. Кто же помог? Он, ходящий в коричневом пальто, и когда-то вытащивший его из бездны. Пальто теперь как постоянное напоминание осмотреться, отвлечься от вороха работы, понять, где ты, почему именно здесь, зачем именно сейчас, действительно ли это нужно? Напоминание оторвать взгляд от монитора, очистить голову и просто посмотреть вперёд, почувствовать вкус кофе, стоящего рядом, насладиться увядающим солнцем за спиной, ощутить тепло чужой руки. И как бы далеко они не были, они не забывают друг о друге. Всё также по вечерам беседуют, скрывая лицо в тёплой полутьме. Шепчут, но для спокойствия уже новых святынь — Афродиты и Эвтерпы.

На ночь снятое плато. Трепыханье фитиля. Ты — никто, и я — никто: дыма мертвая петля.

В туче прячась, бродит Бог, ноготь месяца грызя. Как пейзажу с места вбок, нам с ума сойти нельзя.

Любовь не приходит, от тебя отказываются, придумывают тысячи глупейших отмазок, вспоминая каждую мелочь, но не смотря на истинное и главное; здоровье ухудшается, теперь не только постоянный голод, рвота желчью и недовес, ещё и практически полное отсутствие гигиены, длинные неухоженные волосы, забывшие о расчёске и резинках, сигареты, что меняются почти каждую минуту; очередная ссора с ним о вреде курения, особенно на голодный несколько дней желудок, о прожигании жизни и таланта в никуда; смерть, что с детства была рядом и теперь, бесцеремонно ворвавшись, хлопала по плечу. Мать умерла год назад, а для него всё ещё эхом звучала панихида. Решающий удар, отрубающий руки с ногами, отключающий мозг и вырывающий сердце. Больше никого рядом, лишь бабка, да и та из ума почти выжила. Никогда её не любил, никогда её не жалел, никогда её и не ценил. А теперь? А теперь ничего, полностью овладевшее душой. Никакого пейзажа, только зелёное нечто, ядовитое, мерзкое и больное, как раньше. Больно есть, больно мыться, больно ходить, больно дышать, больно просыпаться — больно жить. Сверлит взглядом пустота, каждое движение, каждая мысль под её контролем. Ждёт? Дождётся. Весенний день. День, в который умер его отец. Советская люстра, хрустальная, с миллионом сверкающих ромбов, теперь не сияет, камни не слепят блеском, ведь окно плотно закрыто шторами. В квартире пахнет пылью, в углах паутина, а посреди гостиной детская скакалка, одним концом привязанная к люстре. Дорога не ведёт вперёд, дальше ничего нет, зачем задаром топтать землю, если всё равно в неё сляжешь? Остаётся только взлететь.

Чем мы дышим — то мы есть, что мы топчем — в том нам гнить. Данный вид суть, в нашу честь, их отказ соединить.

Это — край земли. Конец геологии; предел. Место точно под венец в воздух вытолкнутых тел

Дверь открыта, кругом сладковатый запах, навевающий скорее тошноту, а не аппетит. Медленные шаги эхом тонут в тишине квартиры. Сердце колотится, на глазах застыли слёзы. Не просто так он не берёт трубку, не просто так молчит который день. Гостиная мрачная, безжизненная, всё застыло. Труп зеленоватый, будто плесневелый, изредка покачивается от залетающего в комнату ветра. Сдерживаться больше не к чему: по щекам катятся слёзы, губы безмолвно лепечут мольбы, чтобы это всё было сном, видением, шуткой. Стоять становится сложнее, всё тело дрожит как от бесконечного холода. Он облокачивается на стену, отводить взгляд сил нет, но и смотреть на это страшно. Не верится, что он, неповторимый, особенный, достойный всего мира у его ног, талантливый и истинно живущий, теперь нигде. За ним хотелось наблюдать, им хотелось восхищаться, он был гением своего дела. Но за всё необходимо платить.

Ночью, мира на краю, раскаляясь добела — жизнь моя на жизнь твою насмотреться не могла.

Он всегда таким был, как бы он себя не обманывал, всегда отливал зелёным, ссылаясь на свое нездоровье. Первое ничего исчезло в пейзаже, второе ничего навсегда погрязнет в болоте горести и болезни. Теперь все тихо.

Голубой саксонский лес. Грез базальтовых родня. Мир без будущего, без — проще — завтрашнего дня.

Мы с тобой никто, ничто. Сумма лиц, мое с твоим, очерк чей и через сто тысяч лет неповторим.