they all like Yuna

Наверное, она просто устала от этого всего. Её учили всегда быть милой, идеальной, весёлой, уверенной в себе и воодушевляющей других, просто куклой с яркой улыбкой и флиртующим взглядом. Все говорили: «она рождена для сцены», «она рождена быть айдолом». Нетизены всегда были в восторге от неё, и лишь стилисты со своими образами с накладками, могли вывести их из себя. И наверное, она должна была волноваться о своём идеальном образе. Хотя Юна не была в этом уверена. Она уже ни в чём не была уверена. Каждый день, с теми же людьми, с теми же событиями и вынужденными эмоциями. Казалось, она выучила свою жизнь наизусть. Надо вновь выглядеть на все сто из возможных десяти, держать лицо, контролировать голос в одной тональности, быть вежливой, мягкой и милой. Отвратно. И на душе тоже. Ей снова надо «выглядеть», а не «быть». Во время дебюта и первых двух лет Шин даже не задумывалась об этом. Она просто была собой. Да, чуть более «вылизанной» версией себя, но всё ещё собой. Когда ей исполнилось 17 это изменилось. И сейчас, уже пятый год как, она «выглядела», а не «была». Юна считалась той самой идеальной айдолкой, какую хотели её видеть все: компания, мидзи, нетизены, порой даже и участницы группы. Все, кроме Йеджи. Она не просила выглядеть и быть идеальной. Она просила Юну быть собой. Порой неуклюжей, расстроенной, с дрожащим и срывающимся голосом, без макияжа и укладки, или с размазанной по щекам помадой и торчащими в разные стороны волосами, с опухшим от слёз или еды лицом, злой, потерянной, любой. Главное — собой. И Юна не понимала почему. Почему её самая старшая онни не требует от неё идеальности, вылизанности? Почему просит быть собой? Почему она всегда выступает на её стороне? Почему так нежно, далеко вне камер, обнимает и утешает? Почему поддерживает, а не как остальные закатывает глаза и прогоняет всё по кругу? Почему она хочет видеть её, Шин Юну, а не выстроенный образ, как все остальные? Юна искренне не понимает. У неё сводит где-то в районе солнечного сплетения, когда она вновь слышит очередную просьбу Хван: «будь собой, прошу, Юна-я». У неё разрывается что-то в сердце каждый раз, когда она ловит тёплый взгляд лидерки сквозь толпу стаффа, в которой сама постоянно утопает. У неё горит то место, которого касается Йеджи, заставляя опускать глаза в пол и прикусывать нижнюю губу в смущении. Ей так тяжело. Тяжело от этих касаний, поддерживающих взглядов, тихих слов на ухо. Тяжело от Хван Йеджи. Юна до этого никогда такого не чувствовала. Раньше она даже не чувствовала тех самых пресловутых бабочек в животе. Раньше, но не сейчас. Сейчас она чувствовала желание быть рядом, касаться, встречаться взглядами, ловить шёпот онни не только краем уха, но и своими губами. Она была влюблена. И она боялась этого больше всего. Боялась переступить ту тонкую грань их отношений, как коллег, как старшей и младшей, как, чёрт возьми, подруг. Она не хотела всё испортить. Как портила всегда. — Юна-я, — тихо тянет нежный голос позади, вырывая из собственных мыслей, — ты снова витаешь где-то не здесь. Поднимая взгляд на туалетное зеркало, в отражении Шин видит склонившую на бок голову лидерки и мягко ей улыбается: — Да, прости, онни. Я задумалась о сегодняшнем выступлении. — произносит также тихо извиняющимся тоном. Она наконец выключает воду, которая текла уже минуты две, гипнотизируя её взгляд. — Не извиняйся, крольчонок, я просто пришла тебя позвать вместо госпожи Лим, нам через тридцать минут выходить, надо разогреться и разогреть связки. Юна кивает, вытирая руки об бумажное полотенце и наконец разворачиваясь. — Да, конечно, пошли Йеджи-онни. Они выходят в светлые коридоры, идя плечом к плечу, постоянно соприкасаясь кожей. От этого начинает гореть рука. От этой ненужной в моменте, но до безумия желанной близости. Юна старается не обращать внимания, держа даже вдали ото всех полуулыбку на лице, и идти, выпрямив спину. Она чувствует взгляды, которые бросает на неё Хван. Она хочет остановиться и спросить ну что не так, почему её лидерка так смотрит на неё. — Юна-я, — вдруг произносит Йеджи, останавливаясь и заставляя остановиться свою макнэ рядом, будто слышала пару секунд назад её мысли, — я тебя люблю, знаешь? — Да… — произносит Юна, медленно моргая и стараясь переварить, что ей только что сказали, — да, конечно, онни, я тебя тоже. — срывается с пухлых губ, заставляя в тот же момент покраснеть Шин от секундной слабости. — Нет, Юна-я, я люблю тебя. — выделяет старшая последние два слова, — Не как коллегу, свою младшенькую и даже не как подругу, — добавляет глубоко втягивая носом воздух, а затем вновь повторяет, но уже по слогам, — я люблю тебя. И Юна замирает, смотрит в глаза напротив, опускает взгляд ниже, на губы, будто хочет снова услышать, понять не показалось ли, и поднимает неуверенно обратно. Проходит не больше секунды, но даже эта чертова секунда тянется для младшей как вечность перед тем, как расстояние между ними минимизируется. До выхода двадцать восемь минут. Они стоят в длинном, светлом коридоре, в котором кроме них никого нет, даже камер. Их губы наконец встречаются в таком нежном, непорочном и долгожданном поцелуе. Поцелуе со вкусом мармеладного блеска для губ, нежных вздохов, теплых прикосновений и взаимности. Оторвавшись друг от друга, они продолжают свой путь до их гримёрки. Молча, вновь перекидываясь лишь долгими взглядами. И лишь перед самой дверью с извещающей на ней табличкой «ITZY» Хван слышит тихое: — Я тебя тоже.