bitter sweet christmas eve

Чимин ненавидит понедельники. Вторники тоже, потому что первые два дня недели чаще всего самые тяжёлые: совещания, звонки, встречи с коллегами и клиентами. А сейчас, в последний месяц года, у них в отделе по вторникам ещё и внеплановые совещания по его итогам. Времени хватает только на то, чтобы сбегать по нужде и закинуть в себя домашнюю еду, заботливо упакованную в ланч бокс с нарисованными котиками. Обычно он умиляется этим самым котикам: они как островок его спокойствия и мотивации закончить работу побыстрее, чтобы отправиться домой. Упасть в родные объятия, зарыться носом в мягкие волосы и получить свою порцию нежности, отдавая в ответ.  Однако сегодня Чимин кривится при виде забавных рисунков и наспех пережёвывает печёные овощи с ароматной мягкой курочкой. В голове только работа: две встречи с клиентами прошли более менее нормально, а вот на совещании отдела начальство выразило своё недовольство совсем не в мягкой форме. Впереди ещё полдня отчётов и звонков, а Чимин уже похож на растрёпанный клубок нервов. Закончив обед, он наливает в кружку кофе и усаживается за своё рабочее место, подключаясь к звонку. Дела снова в гору не идут: они с клиентом и коллегами обсуждают бесконечные правки, всё никак не могут прийти к единому решению, и Чимин раздражённо выключает микрофон, выдыхая и массируя голову. Это всё похоже на какой-то не прекращающийся круг ада. Чимин отвлекается на дребезжащий на столе телефон и снимает наушники. — Что? — рявкает в трубку, даже не убавляя резкости в своём голосе. — Солнце, мог бы ты, пожалуйста, заехать на обратном пути в супермаркет и купить мне формочки для выпечки? Те, которые ёлочки, — мягко просит Юнги. — Юнги, я занят! — Чимин шипит, как обозлившийся кот, вмиг растеряв самообладание. — Если тебя сослали в отпуск, это не значит, что я тоже ничего не делаю и меня нужно дёргать по таким глупым просьбам. — Я…извини, — расстроенно, и Юнги отключается. Чимин отшвыривает телефон на стол и утыкается лбом в него же, зажмуриваясь. Конечно, Юнги ни в чём не виноват, а Чимин просто неуравновешенный идиот. Но раздражение и злость кипит внутри него, выливается раскалённой лавой, цепляя самых близких. Потому что матери с утра тоже досталось за звонки невпопад, но она его осадила, в отличие от Юнги. Юнги сложно вывести из себя, но легко задеть, хоть он этого и не показывает. Малознакомые люди часто полагают, что ему всё равно, но это далеко не так — Чимин знает. Потому что они вместе с университета, потому что Юнги выбранная журналистика давалась сложнее, чем Чимину его международный бизнес и экономика. Это Чимин держал его, готового сдаться под натиском учёбы и издевательств одногруппников, в своих руках и уверял, что всё получится и он всегда будет рядом. А теперь попрекнул его же работой и нагрубил совершенно беспочвенно, подрывая доверие и их, кажется, идеальные отношения. Юнги бо́льшую часть времени работает из дома, успевает следить за порядком в квартире и готовить не только на них двоих, но и дополнительно для Чимина, чтобы он хорошо питался на работе. Чимину же теперь кажется, что он, как неблагодарная свинья, своим срывом плюнул Юнги в душу. Он не удивится ни капли, если сегодня его не встретят с объятиями и лаской, а завтра его ланч бокс с котиками будет пустовать. Он заслужил. — К чёрту всё, — Чимин подрывается и с бурлящей внутри злостью, теперь ещё и на самого себя, дёргано надевает наушники, возвращаясь к звонку.  Его итогам он не радуется: обсуждение перенесли снова, так и не найдя компромисс. Разгневанный на зря потраченное время и нервы, Чимин спускается вниз, чтобы подышать свежим воздухом, где застаёт генерального директора с одним из своих замов. — Добрый день, господин Ким, — бросает нерадостно, но вежливо. Даже несмотря на то, что все и так знают, что они с Ким Намджуном закадычные друзья, субординацию соблюдать нужно. — Ты в порядке, Чимин? — Намджун, попрощавшись с заместителем, стряхивает со скамейки снег и садится рядом. — Иногда мне кажется, что ты выбрал офис на третьем этаже, чтобы было меньше шансов…ну, знаешь, — усмехается и ныряет носом в ворот пуховика. Пелена раздражения сходит постепенно, как и желание пролететь несколько метров, чтобы это всё закончилось. — Всё так плохо? — интересуется Намджун. Подсаживается ближе и кладёт руку на плечо, чуть сжимая. — Директор Кан снова доводит вас до белого каления? — Пошёл он, Кан, — Чимин отмахивается. Ему имя начальника уже в кошмарах снится, — мы с одним договором с лета висим, Намджун, с июля! А сейчас декабрь, только результатов ноль, — выдаёт, как на духу, заставляя Намджуна хмурится. — Покажешь, что за договор? Сам знаешь, у нас обычно правки на месяца затягиваются, но чтобы так долго… — он задумывается и чешет подбородок, а затем закуривает. — Может выпьем сегодня после работы? Я домой не хочу ехать совсем, мне Юнги стыдно в глаза смотреть… — А что у вас? — Намджун удивляется искренне, потому что у Чимина с Юнги разладов не бывает, только шутливые препирания. — Не спрашивай, я просто идиот, — вздыхает Чимин и носом шмыгает пару раз. Похолодало жутко, так ещё на сердце паршиво от того, как он обошёлся с Юнги. — Ладно, давай в наш бар тогда, — Намджун выкидывает окурок и поднимается, — пойдём, покажешь, что там с договором.  Чимин в ответ молча кивает.

***

Юнги не спеша развешивает яркую мишуру на искусственной ёлке и цепляет на веточки переливающиеся в свете потолочных лампочек шарики. От стеклянных они отказались, когда в канун прошлого Рождества Юнги по неосторожности задел один плечом и сразу же наступил на осколок. Праздничное настроение это, конечно, не испортило, но Чимин так распереживался, что заменил все бьющиеся ёлочные игрушки на пластиковые. Он улыбается своим воспоминаниям, совсем легонько, и давит клокочущую внутри обиду, порождающую слёзы. Чимину тяжело — он это понимает. По крайней мере старается, потому что до этого Чимин на нём так не срывался. Он не любит всю эту рождественскую суету, ему бы ёлки голой хватило, но никогда не был против того, что Юнги из года в год начинает закупаться украшениями ещё в ноябре. Не называл это «глупостями».  В этом году Юнги припозднился, потому что работы хоть отбавляй. Начальство крепкой хваткой держит его за горло и требует новых статей, интервью, рубрик — хоть что-то, соответствующее теме праздника. Юнги в свой последний рабочий день перед навязанным ему отпуском из кожи вон лезет, чтобы удивить не только редакцию, но и читателей: встречается с основателем одного из крупнейших магазинов, специализирующихся на продаже украшений для любых праздников, задаёт ему не банальные, но интересные вопросы, чему восторгается даже сам интервьюируемый. Юнги с трепетом на сердце принимает долгожданную похвалу от босса и несётся домой с мыслями о том, как порадует Чимина новостями и печеньем с узорами из мастики, но только стоя на кухне вспоминает, что старые формы для выпечки изжили себя в том году. Звонит Чимину с просьбой и никак не ожидает услышать упрёков в свой адрес. От обиды Юнги захлёбывается воздухом и, сбросив звонок, до боли кусает губы, чтобы не разреветься. В суматошном рывке разбивает тарелку с замешанным тестом, режет палец, собирая осколки, и всё же плачет беззвучно. Ему больно не от пореза — от того, что Чимин считает, что он ничего не делает. Юнги понимает, что Чимин это сказал, скорее всего, сгоряча. Но в отместку решает действительно ничего сегодня не делать и заняться украшением квартиры. Печенья тоже подождут, Юнги может их испечь на выходных в конце концов. Поэтому достаёт с лоджии ёлку и коробку с праздничным декором и сам не замечает, как летит время.  И вот она — уже нарядная, сверкает огоньками на самых кончиках больших веток и выглядит до безумного красиво, пока Юнги места себе не находит, потому что уже девять, а Чимина нет. Писать не решается, звонить тоже: вдруг Чимин снова сочтёт его надоедливым, а переживания глупыми. Скорее всего, его снова задержали на работе, но он всегда предупреждал, если так происходило.  Юнги бродит до одиннадцати: сначала варит глинтвейн под праздничный плейлист, чтобы отвлечься, но захлопывает ноутбук сразу после первой песни; выходит из душа и решает посмотреть кино, согревая руки о горячую кружку, но мысли противным червяком выедают его терпение.  Что он сделал не так? Разве был чрезмерно надоедливым? Кажется, только заботливым, потому что любит Чимина до беспамятства, ещё, кажется, с первой встречи. Юнги вертится на диване, как уж на сковородке, и, проглотив пару мандаринов, просто чтобы протолкнуть этот надоедливый комок в горле, засыпает, укутавшись в плед, с одной мыслью где-то на подкорках. Может, он просто надоел Чимину со своей любовью?

***

— Я, наверное, просто надоел ему, — бормочет Чимин, допивая последнюю и единственную бутылку пива за вечер. Ожидаемого расслабления, как и храбрости разбирать последствия своего взвинченного состояния, алкоголь не даёт. — Кто? — Намджун на пиво тоже не налегает, потому что завтра всё таки рабочий день. — Если ты про себя и Юнги, то смешно, конечно. — Что же смешного, Джун? Меня дома не бывает целыми днями, а Юнги там один, делает всё, — говорит, закрывая лицо ладонями. — Наговорил ему гадостей, но, получается, это ведь я — тот, кто ничего не делает. — Это ещё почему? Ты работаешь, очень усердно, между прочим, как и он, — рассуждает Намджун. — Юнги, конечно, с графиком повезло больше, чем нам, поэтому он и дома успевает дел наделать. Ты разве ему не помогаешь? — Помогаю.  — И он это знает, я уверен. К тому же вы ведь на выходных и в любую свободную минуту не расстаётесь, — улыбается, вспоминая университетские времена. Этих двоих друг от друга оторвать невозможно было. — Да, но… — Никаких «но», Чимин. Вам просто нужно поговорить. Я тебе руку на отсечение даю, и зуб тоже, вот клянусь тебе — Юнги там, дома, тоже с ума сходит, потому что думает точно так же, как и ты. Чимин задумывается. Представляет, как Юнги мог бы расценить его поведение. Неужели считает, что надоедает ему внезапными звонками, сообщениями или просьбами? Последних, честно сказать, становится чуть больше в канун Рождества, потому что Юнги этот праздник любит. Готовится с осени, не может пройти мимо стеллажей с украшениями и тематической посудой, которой у них уже скопилось на три поколения вперёд.  Чимин никогда не признавался, что лёгкая одержимость Юнги Рождеством умиляет его до внутреннего визга: Юнги, восторгающийся мигающими лампочками; Юнги, обмотанный мишурой и кружащий по квартире; Юнги и его пряничные человечки, свежесваренный глинтвейн и печенье в виде ёлочных игрушек… — Печенье, формочки… — Чимин смотрит на друга, как на восьмое чудо света, — я поеду, Джун. Прямо сейчас куплю ему кучу формочек и извинюсь как следует. Я так люблю его, чёрт возьми, — Чимин впопыхах хватает со стола бумажник и телефон и буквально ныряет в пуховик. — Постой, вы что, блин, из-за формочек поругались? — усмехается Намджун, вставая тоже. Внезапно вспоминает, что ему, вообще-то, дома наказали купить цитрусовых. — Да неважно уже. Блин, ну какой же я дурак, — стучит ладонью по лбу и вылетает из бара, оглядываясь в поисках такси. — Грёбаное Рождество, — хмыкает Намджун и, допив пиво, кидает на стол несколько купюр, после чего выходит тоже, мурлыкая под нос рождественскую песенку.

***

В квартире непривычно тихо. И темно.  Чимин разувается и как можно тише избавляется от пуховика, вешая его на крючок. Прижав к груди пакет с разнообразными формами для выпечки и парой новых ёлочных игрушек — обязательно небьющихся, осторожно заходит в спальню.  Юнги там нет, и Чимина словно ледяной водой окатывает. Сердце делает пару кульбитов и оседает где-то в животе, колется неприятно и болит. Он действительно боится, что Юнги ушёл. Внезапно в гостиной разыгрывается хаотичный танец огоньков, и Чимин стремглав бежит туда, но на пороге замирает. — Родной… — шепчет, подходя ближе к свернувшемуся в крохотный, как кажется Чимину, комочек Юнги. Он сопит чуть слышно, от него пахнет глинтвейном и мандаринами, а на щеках ещё не высохли длинные дорожки слёз. Чимин своих сдержать не может, когда садится на колени напротив и невесомо гладит его по волосам. Вина перед Юнги, весь день томящаяся где-то в груди, сейчас вырывается с тихими всхлипами и еле ощутимыми поцелуями по всему его лицу, отчего он, конечно, просыпается. — Чимин-и? — зовёт, приоткрывая глаза. — Где ты…? Почему ты…? — Юнги теряется и не знает, какой вопрос ему задать в первую очередь. — Прости меня, прости, — Чимин пальцами сжимает край пледа, захватывая и пальцы Юнги. — Мне так ужасно стыдно перед тобой, я… Юнги тянет его за руки к себе и укладывает сбоку, совсем немного нависает сверху, вытирая большими пальцами крупные слёзы. Гладит по голове и щекам и смотрит обеспокоенно. — Тяжёлый день был? — спрашивает мягко, тычась носом в щёку. — Да, но… — Чимин протирает лицо рукой и вздыхает, поворачиваясь к нему лицом, — я не должен был срываться на тебе. Я повёл себя, как придурок. — Всё в порядке, солнце. Я просто переживал, что тебя не было так долго, — Юнги ослабляет его галстук, а затем снимает его вовсе, и расстёгивает пару верхних пуговиц на рубашке. — Прости, я… — Чимину дышится уже чуть легче благодаря заботе Юнги. Он перехватывает его поперёк талии и укладывает на себя, смотрит точно в глаза, — мне было так стыдно перед тобой, что я сбежал в бар с Намджуном. Юнги хихикает и качает головой. — И я никогда не считал и всё ещё не считаю, что ты ничего не делаешь, маленький, — Чимин прижимает его к себе и водит губами по молочной коже лица. — Я вижу, как ты устаёшь, и я безмерно благодарен тебе за всё. — Чимин-и… — Юнги обхватывает его щёки ладонями и слегка сжимает, отчего Чимин становится похож на забавную уточку. Целует прямо в середину надутых, пухлых губ, а затем чуть глубже, ласково обводя языком его рот, и отрывается, — спасибо. У обоих нежность искрится в глазах, как и любовь, доверие, понимание. — Я нарядил ёлку сегодня, — говорит Юнги, бросая взгляд в тот угол комнаты, где она стоит, — и сварил глинтвейн. Больше ничего не делал после работы, потому что я вредина. Чимин заливается смехом, кивая понимающе, но вдруг затихает. — Подожди, ты работал сегодня? Я думал, ты уже в отпуске, — хмурится, отчего на переносице появляется морщинка, которую Юнги хочется непременно разгладить. — С завтрашнего дня. Сегодня я сдал интервью, за которое… — он приподнимается, усаживаясь на бёдрах Чимина, — меня наградят двойной премией. Чимин залипает на нём откровенно. Юнги, такой домашний, свой, в растянутой, заляпанной мукой футболке, под сиянием разноцветных огоньков заставляет влюбиться в него ещё сильнее. Под впечатлением от такой картины и новостей, вмиг вызвавших в нём гордость за любимого человека, он тянет к Юнги руки и слабо сжимает его плечи, улыбаясь. — Это чудесная новость, мой хороший. Ты молодец, — говорит тихо, вкладывая все свои чувства. — В таком случае, тебе захочется посмотреть, что я купил тебе в качестве извинений и, видимо, маленького подарка за твои успехи. Юнги смешно округляет глаза и глядит вниз на оставленный на полу пакет. Слезает аккуратно и изумлённо охает, рассматривая кучу формочек и два больших расписанных ёлочных шара. — Я долго искал вот эти! — щебечет радостно, крутя в руках формочки в виде котят в новогодних шапках. — Ну какая красота, — вздыхает, держа в руках уже шар. — Знаешь, я никогда не говорил этого, — Чимин садится с ним рядом, — но я полюбил Рождество благодаря тебе. Как вообще можно остаться равнодушным, когда ты с ноября летаешь по дому с мандаринами во рту и увешанный гирляндами, — хихикает под смущённым взглядом со стороны. — Мне приятно это слышать, Чимин-и, — Юнги складывает покупки обратно в пакет и придвигается ближе, обнимая и укладывая голову ему на плечо. — Спасибо, что любишь меня таким. — Я люблю тебя любым, Юнги, — заглядывает в глаза и чмокает в кончик носа, — в Рождество даже чуть особенно. — Я тебя тоже. Огоньки на ёлке мечутся весело, наблюдая за чувственным поцелуем, а через несколько минут на кухне греется глинтвейн, который Юнги разливает по кружкам. Принимается за готовку ужина, слушая рассказы уже сонного Чимина о работе и подбадривая его, и тихо смеётся, когда Чимин засыпает прямо на стуле, подперев голову рукой. Юнги тормошит его осторожно и просит лечь в кровать, помогает раздеться и укрывает одеялом, расцеловывая щёки и дёргающиеся в маленьких ласковых улыбках губы.  Оба не подозревают, что на Рождество неизменно загадывают лишь друг друга, но дело вовсе не в рождественском чуде, а в крепкой и взаимной любви.