Теплая осень

      В июне того года я гостил у них в имении. Мой покойный отец был другом и соседом её отца. Пятнадцатого июня убили в Сараеве Фердинанда. Утром шестнадцатого привезли с почты газеты. Её отец вышел из кабинета с московской вечерней газетой в руках в столовую, где вся её семья и я еще сидели за чайным столом, и сказал:       — Ну, друзья мои, война! В Сараеве убит австрийский кронпринц. Это война!       На Петров день к нам съехалось много народу, — были именины её отца, — и за обедом она была объявлена моей невестой. Но девятнадцатого июля Германия объявила России войну…       В сентябре я вернулся в их именье всего на сутки — прощался перед отъездом на фронт. Мы все тогда думали, что война кончится скоро, а свадьба была отложена лишь до весны… Это был тяжелый вечер, прощальный. После ужина подали, по обыкновению, самовар, и, посмотрев на запотевшие от его пара окна, её отец сказал:       — Удивительно теплая осень!       Вечер был тихий, спокойный. В доме царила атмосфера покоя и уюта. Повисла тишина, но она не давила. Её отец продолжал раглядывать запотевший самовар, а мама старательно зашивала маленький шелковый мешочек с образком.       — Так ты все-таки хочешь ехать утром, а не после завтрака? — внезапный вопрос прервал тишину.       — Да, если позволите, утром, — ответил я. — Очень грустно, но я еще не совсем распорядился по дому.       Её мама перекрестила меня, как будущего сына. И родители ушли спать, они очень хотели проводить меня. Мы с ней остались одни. Как долго тянулись минуты молчания. Я метался из стороны в сторону, из угла в угол. Она молча раскладывала пасьянс. Впервые я ощутил тяжесть молчания, мне было, что сказать, но я не знал, как это стоит сделать.       Я предложил пройтись. Она как-то согласилась, она знала, что нам нужен разговор.       Осень была, действительно, теплая. Сначала разговор не ладился: общие фразы, неловкое молчание. Мы были не готовы расставаться друг с другом.       — Милый друг. Все-таки грустно. Грустно и хорошо. Я очень, очень люблю тебя…       Мы прошли в сад через столовую. Сначала было так темно, она так нежно хваталась за мой рукав. Потом стали обозначаться в светлеющем небе черные сучья, осыпанные минерально блестящими звездами. Я, приостановясь, обернулся к дому:       — Посмотри, как совсем особенно, по-осеннему светят окна дома. Буду жив, вечно буду помнить этот вечер… Если меня убьют, ты все-таки не сразу забудешь меня?       Я знал, что сейчас она вздрогнет. Я знал, какой ответ последует, но нам был необходим этот разговор.       — Не говори так! Я не переживу твоей смерти!       Я, помолчав, медленно выговорил:       — Ну что ж, если убьют, я буду ждать тебя там. Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне. Ты не переживай, у нас все будет хорошо, я тебе обещаю.       Я знал, что это не пустое обещание. Я знал и то, что говорю это не для того, чтобы утешить её. Я знал, что мы точно встретимся, а остальное было неважно.       Она горько плакала, понимая, что мы расстаемся надолго… А я надеялся на лучшее.       Утром я уехал. На шею мне повесили тот мешочек, что ее мама зашивала вчера вечером. Там был образок. Меня еще раз перекрестили. В каждом действии читалось отчаяние, а в глазах стояли слезы.       Шли годы… Многое, многое было пережито мной за эти годы. Война — все как в тумане. Поездки по всему свету в надежде найти ее. Мы потеряли связь. «Наверное, она меня и забыла» — так думал я все это время, надеясь на то, что она жила по моему завету: радовалась на свете… Рано или поздно мы бы встретились. Встретились бы там, откуда еще никто не возвращался.       Но встреча состоялась скорее рано. В Ницце. Она жила там, чем бог пошлет. Как я был рад встрече! Все время наши мысли были сходны. В нашей жизни был лишь тот теплый осенний вечер. Все остальное было ненужным сном, мы желали проснуться. Она пожила и порадовалась, как я просил тогда, вечером, в сентябре. Она собиралась скоро прийти ко мне, но нашли мы друг друга раньше.       Оказалось, что через месяц после моего отъезда до нее дошла информация о том, что я умер в Галиции. С тех пор прошло уже тридцать лет, а я все-таки жив, здоров и в трезвом рассудке.       У нас у обоих была слишком насыщенная жизнь, но она пролетела незаметно, словно без нашего участия. Вынужденные путешествия, метания, брак не по любви, но из большого уважения. Целых тридцать лет мы были одни: ни родственников, никого       Мы потеряли слишком многое, но сумели обрести друг друга в конце пути.