Пой мне, море

Пальцы ноют от напряжения после трудной швартовки. Грубое волокно каната давно натёрло непроходящие мозоли, и вроде бы ему пора привыкнуть, но груз якоря всегда оттягивает мышцы, как в первый раз. Судно пришвартовалось в бухте какого-то необитаемого острова. Со Чанбин не верил в затею капитана найти здесь что-то ценное: карта сокровищ, которая досталась им в одном из портов, была ужасно старой, и ожидать, будто никто не перерыл здесь всё ещё до них, представлялось сущей глупостью. Даже он, зелёный юнга с пятилетним стажем работы на пиратском корабле, критически рассматривал это предприятие. Впрочем, ничто не мешало ему прошвырнуться по окрестностям, исследуя заросшую тропическими лианами местность. Бриз проникает даже сквозь кроны деревьев, скользя под раздувающуюся рубашку. На доносящиеся от лагеря крики пьянеющего экипажа парень знающе хмыкает, радуясь решению оставить их без своего присутствия, как и в прошедший вечер: ещё две бутылки рома, и квартмейстер с канониром схлестнутся если не в рукопашном, то в словесном поединке так точно. У них всегда так: копят-копят негатив по дням, а потом плюются им, и хорошо, если дотерпят до очередной пьянки, а не сорвутся в обычный день, отчего всей команде мало места становится. Вчерашняя ветка пальмы норовит воткнуться в щёку, но в этот раз Чанбин её аккуратно отгибает. Цикады разрывают воздух звонкими перебранками, пушистый паук размером с ладонь перебегает тропу. Молочные сумерки кутают остров атласными лентами, спускаясь к лесу от острых скал. Влажные запахи цветущих кустарников въедаются в одежду, проникая меж нитчатых сплетений щупальцами, а пыльца гибискуса щекочет нос. Чанбин продирается глубже, разгребая лезущие в лицо листья всех цветов и размеров, одновременно прикидывая, как скоро запасы рома иссякнут и им придётся сделать остановку в ближайшем портовом городе. А ещё кого-то заодно с этим отправят в лекарскую лавку для пополнения импровизированного врачебного саквояжа. Задачи врача у них выполняет кок, ведь он один умеет работать с мясом и имеет неплохие инструменты для ампутации в случае чего. В принципе, это не является таким уж из ряда вон для пиратской среды явлением, однако полный амбиций однажды собрать свою собственную команду Чанбин даёт себе завет: первым делом заманить нормального доктора на борт. Ветки похрустывают под подошвами. Последние рассечённые пальмовые листья отодвигаются движением ладоней. Знакомая поляна встречает непривычным оживлением: слуха сразу достигает шипение какого-то животного, заставляя насторожиться. Чанбин оглядывается в поисках источника шума, выискивая его среди кустов и обломков булыжников, но так ничего и не находит. Он осторожно ступает по сочной траве, и лишь подойдя к длинному гроту, прорубленному стихией в скальной породе и связанному перемычкой с океаном где-то под водой, улавливает движение. Только зашедшее за горизонт солнце забирает с собой последние слабые лучи. Зрение приходится напрячь по-максимуму. Лунный свет ему помогает: в какой-то момент глаза улавливают шевеление где-то на переферии, и Чанбин спешит в сторону послышавшегося плеска воды. Не дойдя до кромки каких-то пару метров он резко тормозит, скрипя кожей сапог. Зрачки расширяются. Из воды на него глядят два бликующих в ночи пронзительно-пурпурных глаза. Парень непроизвольно сглатывает, боясь ступить. Существо, притихшее из-за его вторжения, кажется, тоже не решается действовать. Они так и продолжают пялится друг на друга: матрос — с суши, и морская тварь, высунувшаяся только по нос, из своей заводи. Бьющиеся о скалы волны совсем не слышны сквозь буйствующую зелень, певчие птицы тоже умеряют свой пыл, и только жужжащие насекомые то тут то там разрезают тишину. Рука медленно тянется к поясу, нащупывая рукоять кинжала, и Чанбин с облегчением выдыхает, чувствуя себя немного увереннее. В случае чего, у него есть маломальское лезвие, которое можно противопоставить… Чему?.. Он отмирает, делая несколько шагов по направлению к водоёму, и недоумевающе хмурится. Существо начинает шипеть пуще прежнего, недобро скалясь, отчего вокруг по солёной глади расходятся мелкие пузыри. Оно явно боится человека, но почему-то никуда не отплывает. Чанбин останавливается в полуметре. — Кто ты? Ответа не следует. Только клацанье зубов и новый всплеск. — Хм? — Со ведёт взглядом по показавшемуся на секунду из воды лицу, подмечая чуть более длинные, чем у людей, клыки, и выхватывает отблик чего-то отдалённо малахитового из-под воды. Лишь после этого Чанбин обращает внимание на огромный камень, которого вчера, если он не ошибается, в том месте не было. Парень шаркает по гальке, присаживаясь на корточки близ кромки, и говорит, — Я не знаю, что ты такое, но я не собираюсь тебя убивать. Ты можешь посидеть спокойно минуту? — он совсем не надеется на то, что собеседник поймёт человеческую речь, но тот неожиданно начинает яростно мотать головой в отрицательном жесте. Барахтанье поднимает шум вновь, но, понаблюдав за бесплодными попытками существа выплыть самостоятельно, Со не выдерживает и заходит в воду едва не по пояс, не обращая внимания на мокреющую от летящих брызг рубашку и крепко ухватываясь за булыжник. Он совершенно не переживает о том, что оказывается слишком близко к непонятному объекту: тот выглядит беспомощно, как загнанный в ловушку зверёк. Мышцы оттягивает немаленьким весом, но привыкший к нагрузкам Чанбин только выдыхает шумно и продолжает миссию по освобождению. Как только камень отрывается от земли на достаточное расстояние, он чувствует скольжение по коленке. Бледная фигурка как ошпаренная шарахается от него в глубь грота, а Со на это только хмыкает смешливо, сразу проводя параллель с недоверчивой портовой кошкой. Он выползает из заводи, сливая жидкость из сапог по очереди и облокачиваясь о внушительный валун на поляне. Шаровары в нижней части ног прилипают к коже, но ощущение мокрой одежды уже настолько сильно въелось в естество, что попросту не одаривается вниманием. Парень зевает, задумываясь о своём. Существо же никуда не девается, хотя путь к морю для него теперь открыт: плыви — не хочу. Наблюдает настороженно из своего угла, вновь выглядывая лицом на треть, а Со, встретившись глазами с чужими, отводит взгляд, не выдерживая напора. — Эй, ты вообще не разговариваешь, что ли? — Нет. Чанбина пробивает на хриплый смех от непреклонного тона и парадоксальности произнесённого, но больше всего — от недоуменного взгляда, полученного на собственную реакцию. Любопытство подогревается в спутнике с новой силой, когда тот понимает, что человек не собирается тянуться к острой штуке на поясе и, кажется, вообще перестаёт интересоваться им. Он весь оставшийся вечер наблюдает за чужими махинациями с компасом, затем — с какой-то травой, которая ровненьким трубочками закручивается под умелыми пальцами. Чанбин воцарившееся спокойствие замечает сразу же, усмехаясь уголком губ, а, уходя, машет на прощание рукой, всю дорогу до лагеря прокручивая в голове странное знакомство. В свой следующий приход к заводи Со едва ли не вырывает попадающиеся на пути пальмы с корнем: несправедливо подпорченное боцманом, из-за которого он едва не лишился жизни, настроение буквально заставляет скрипеть зубами от досады. Экспедицию в глубь острова можно было считать провальной с самого начала, на что они вообще рассчитывали, когда сунулись в пещеру? Любой дурак знает, как часто в таких местах случаются обвалы, и какой смысл теперь искать виноватых, когда полкоманды погребено под тяжёлыми плитами? Споткнувшись, парень чертыхается, покрывая трёхэтажным матом не только попавшуюся под ноги корягу, но и горе-управленцев на их судне. Либо он немедленно найдёт новую команду, либо сгинет вместе с этими, тут одно из двух. Мысли о вчерашнем визави давно улетучились из головы; тот уплыл уже куда-то, наверно. Однако в момент, когда Чанбин ступает на поляну, его тело застывает от неожиданности: глаза тут же встречаются с чужими, проницательно прожигающими невысокую фигурку и будто добирающимися до самой души. Злость по каплям вдруг начинает куда-то утекать, сменяясь недоумением. — Опять ты? Интонация выходит гораздо более язвительной, чем он планировал, и на такое несправедливое отношение к себе существо протестующие хлопает по воде хвостом, неумышленно подтверждая догадки Чанбина касательно своего происхождения. В этой реакции Чанбин как-то неуловимо узнаёт себя, только часами ранее: гнусные выпады боцмана в его сторону и вполне ожидаемая ярость на них. Впрочем, это не отменяет другого: — Ха! Что ты тут до сих пор делаешь? Ждёшь, когда Дейви Джонс решит омолодиться с помощью элексира бессмертия и бережёшь для него свою драгоценную слезу? — Ты сдурел? Я по-твоему что, русалка? Неожиданная реплика заставляет Чанбина подавиться словами. Рот комично округляется в идеальную букву «о». — А кто ты? — Сирена, что непонятного? — на этих словах из воды показывается голый торс, однозначно мужской, и человек немного теряется от открывшегося вида. Луна, как и прежде, чертит на воде зыбкую линию света, а та, дойдя до светлой кожи, рассыпается блестящими песчинками по ней. Врублённый на полную мыслительный процесс резво подсказывает: чешуя. А ещё — жабры, когти, перепонки и отливающие даже в ночи лазурью волосы. На фоне всего остального рыбий хвост вместо ног воспринимается не так противоестественно. — У тебя есть имя? — Какое тебе дело? — Ну, просто. Как-то же к тебе нужно обращаться. — С каких это пор люди стали такими тактичными? И правда — с каких? Спустя годы, когда Чанбин будет вспоминать эту историю, он не сможет не удивляться сам себе: полез к какой-то морской твари сомнительного происхождения, хотя легенды всегда гласили остерегаться подобных, отпустил, даже не допустив мысли о том, что за её хвост можно получить нехилую такую сумму, а впоследствии ещё вспоминал как об одной из тех немногочисленных славных вещей, случавшихся в его жизни. Тем не менее, в пятнадцать лет его это не сильно волновало. Зато занимал чужой немного гнусавый голос, смягчавшийся на гласных, и горящий опасностью — не умаляющий, впрочем, привлекательности — взгляд. Что и говорить, Чанбин к этому существу на оставшийся срок повадился с таким энтузиазмом, с каким никогда не посещал извечные пабы с командой. Вера в то, что они непременно найдут сокровища, тем временем гасла, запасы провианта истончались. Молодой юнга же снискал — неожиданно — некое подобие доверия у морского монстра: тот не чувствовал опасности от человека, иногда делился подробностями своей жизни, жаловался на чуткий слух, из-за которого любой, даже самый незначительный, звук под водой становился обременительным, с интересом узнавал о земных изобретениях и в конце концов назвал своё имя: Хёнджин. Чанбин же по скудным крупицам информации выстраивал факты один за другим: где-то там, за островами, притаилась на дне стая таких же сирен, не гнушающихся выползать на широкие спины камней и нежиться под лучами солнца, любящих полакомиться тунцом, собирающих чудаковатые безделушки после кораблекрушений и совершенно не жалующих людей. По понятным причинам. — Почему у тебя нет этого… Длинного… –щелчок пальцами, выражающий некое слово на чужом языке, — Я видел у других людей. Со удивлённо вскидывает брови, пытаясь понять, что до него силятся донести, и скользит взглядом по спутанным синим прядям. — Сабли, что-ли? — Да. — Не по статусу. Дай мне несколько лет, тогда и до неё дорасту, — отвечает, продолжая чистить сорванное по пути манго. Сладкий фрукт новому знакомому приходится по нраву: тот смакует его с детским удовольствием, облизывая сок с пальцев, и Чанбин не отстаёт — заляпывает себе рубашку в жёлтых каплях, но не жалеет ни на грамм. Парадоксальное сближение с не-совсем-человеком волнует его отдалённо, только перед сном, когда он задумывается о том, что, если команда про эти ночные приключения узнает, Чанбин с высокой долей вероятности отправится кормить акул. А в целом — нет, ничего странного парень в сложившейся ситуации не видит. По крайней мере, пока Хёнджин не захочет полакомиться им, что, зная его рацион, крайне маловероятно. Посиделки-полежанки в приятной компании входят в привычку, и хотя Чанбин всё ещё мысленно ругает капитана на чём свет стоит, он находит одно-единственное обстоятельство, из-за которого отплытие хочется как можно сильнее оттянуть. Накануне прощания, может, за день до него, за Чанбином увязывается Гвинам с Юнхвой — тоже юнги, тоже молодняк, но такие раздражающие проныры, сующие свой нос куда не поподя, каких только поискать. Он не замечает их присутствия до самой заводи, привычно натыкаясь на вернувшегося с охоты и ожидающего его близ берега Хёнджина, задумчиво сложившего руки под головой. А когда те высыпают из-за широкой листвы, вспыхнувшееся было желание спрятать сирену не представляется в осуществлении возможным: Чанбин, предвидя вопросы и панику, бросается вперёд с кинжалом — надо сказать, довольно бесполезным против здоровяков, превосходящих его на две головы. Он отхватывает несколько тумаков, но и сам успевает ранить Гвинама в руку, а Юнхву — куда-то в живот, но не критично. Когда же вынятое из-за пазухи одного из парней лезвие полосует щёку, а второй тем временем заходит в воду уже, видимо, просчитывая в золотых пиастрах куш за голову «русалки», Со понимает, что совсем не справляется. Становится так жалко оставлять им на растерзание полусказочного Хёнджина, с этим редким тихим смехом и несущими смерть всему сущему глазами-подводными озёрами, что он что есть мочи кричит тому убираться отсюда, пока не поздно, но тот не слушает: подплывает, наоборот, ближе, и обрывает звуки потасовки одной нотой, прокатившейся по ночной бухте. Все трое замирают. Песня сирены льётся патокой, заползая в самые потаённые уголки сознания и вытаскивая наружу всё мечты-обиды-желания, обвиваясь плотной лентой вокруг шеи и уводя за собой. Дальше от цивилизации, дальше от людей, дальше от земли — в воду. Чанбин осознаёт себя под ней, только когда жгучая соль заливается в уши и нос, мешая вздохнуть, а тёмные фигуры парней вдруг предстают перед затуманенным взором, показываясь буквально на несколько секунд, чтобы исчезнуть в толще. Он барахтается, пытаясь выбраться из ледяных пут, и, почувствовав цепкую хватку на плечах, краем сознания понимает, что нет. Сегодня он не умрёт. Хёнджин выталкивает его на берег, с тревогой заглядывая в глаза. Отплёвываясь от воды, Чанбин как-то невпопад подмечает угловатость в его плечах и думает, что, когда тот подрастёт, то станет красив, как чёрт, и заманит ещё немало моряков в свои сети. Страх иррационально не появляется даже сейчас; одного взгляда на испуганное лицо напротив хватает для того, чтобы осознать: ему бы умереть не позволили. От этого приятное тепло обволакивает внутренности. Холодные пальцы оставляют призрачные следы на щеках и предплечьях. Чанбин хрипит: — Красиво поёшь, мне понравилось. — Попробовал бы ты сказать, что тебе не, — Хёнджин предостерегающие бодает его в плечо кулаком, но не сильно, так, для вида, а сам считает удары чужого загнанного сердца, громыхающего в тиши поляны после внепланового утопления. Чанбин приходит на следующий день проститься, с горечью осознавая, что своевольная морская стихия может сжалиться, сведя их течения вместе однажды, а может, наоборот, так никогда и не предоставить случая встретиться. — Далеко плывёте? — Довольно. Но ветра благоволят, сначала остановимся в порту и пополним запасы, а потом в Средиземноморье. А ты теперь куда? — Говорят, близ красного кораллового рифа сейчас много рыбы развелось. — Понятно. Ну, попутного течения тебе, Хёнджин, — Со протягивает ладонь, в совсем человеческом жесте пожимая чужую, с перепонкой меж костлявых пальцев, — Надеюсь, когда-нибудь ещё свидимся. — И тебе попутного ветра, Чанбин, — шепчет с ноткой грусти, будто за прошедшие недели успел прикипеть, и надёжно обматывает вокруг пояса шнурок с продетым в него массивным серебряным кольцом, выменянным Чанбином за свою долю после первого ограбления торгового судна вместе с командой «Розы» у какой-то беззубой бабки в порту и оставленного сирене на память. Зачем — вопрос без ответа. Просто вдруг показалось правильным.

🐚

Шторм — последнее, что он бы хотел воочию лицезреть в этой жизни, особенно в момент нахождения на истерзанной временем палубе «Розы» — накрывает их на подходе к берегам Испании. Вёсла, мешки, пушки — всё катается по деревянному покрытию в каком-то макабре, снося с ног матросов, и без того нетвёрдо держащихся из-за качки. Тяжёлые волны одна за другой накатывают мощными потоками, тормоша судно словно тряпичную марионетку и смывая всё, до чего дотягиваются, за борт. Канонир с боцманом давно пошли на дно, как и добрая часть экипажа. Мелочь с кубрика тоже вся высыпала наружу, в бегстве от затапливаемого из-за пробоины трюма, стремительно наводнявшегося и утягивавшего судно всё глубже и глубже. Кажется, будто вода переходит в небо, а небо — в воду: серый кисель мешается и тут, и там, сдавливая со всех сторон. На помилование можно даже не надеяться. Море бунтует, забирая с собой неоплаченные долги и грязные деньги, а Чанбин в последний раз смотрит на антрацитовые тучи, до слепоты в глазах ударяясь о торчащие из-под воды скалы, по вине которых корабль и разнесло на щепки, прежде чем теряет сознание. Странно, но где-то посреди удушения от поступившей в лёгкие воды, затуманенный мозг выплёвывает видение о сверкающем изумрудами самой королевы мощном хвосте, изчезающем в облаке серебряной рыбёшки. Жаль, но у него нет ни жабр, ни плавников, чтобы так же бесстрашно рассекать морские течения. Не в силах более сражаться за свою жизнь, Чанбин с покорностью позволяет Посейдону сомкнуть пальцы на бронзовой шее.

🐚

Солнце кусает за щёки, служа отправной точкой в его пробуждении, однако очнуться получается не с первого раза: тело наливается раскалённой сталью, мышцы ноют от синяков и кровоподтёков, а голова трещит похлеще кастрюльки кипящего супа из черепашьих костей. Чанбин ведёт ладонью по песку, удивляясь его мягкости, и запоздало до него доходит: морская буря. Кораблекрушение. Смерть. Или не совсем? С кряхтением парень присаживается, продирая высушенные солью веки, и тут же щурится от ослепительных лучей, отражающихся от примирительно ластящейся к берегу водной глади. — Чао, Чанбини. Знакомый голос из-за спины — со стороны суши — ощущается кошмарно неправильно, заставляя до хруста шеи разко развернуться и округлить в неверии глаза. Хёнджин стоит позади него совсем нагой, с перемотанным вокруг талии тонким шнурком и не вяжущимися с его образом человеческими ногами взамен своего хвоста, которым до этого поднимал тяжёлые брызги и мог с лёгкостью потягаться в скорости с какой-нибудь акулой. — Что?! Куда делся твой хвост?! — Ты слепой, что ли? — Хёнджин в своей манере закатывает глаза, обходя человека и присаживаясь напротив, накладывает какую-то повязку из влажных водорослей на рёбра с правой стороны. Там гордо чернеет поразительных размеров гематома. — Он что, стал… Этим?.. Но почему? — Морской дьявол, всё-то тебе нужно объяснять… Нет воды — нет необходимости в хвосте, ясно? — полуночно-лиловая радужка предостерегающе сверкает в лучах полуденного солнца, а Чанбин пересиливает себя, чтобы не утонуть в ней, повторно, и переводит взгляд на по-прежнему укрытые редкой чешуёй руки. — Почему ты мне не рассказывал про это? — самый глупый вопрос из всех, которые можно было задать в текущем положении, но разве у них бывало по-другому? — Ты не спрашивал. Досадливая морщинка пролегает меж бровями, но тут же сглаживается прохладным пальцем. Чанбин с удивлением косится на сирену, а затем выдаёт: — Ты что, следовал за нами? — вот это уже интереснее. — Ха, делать мне больше нечего! Просто переплывал залив — в старом добычи не осталось — и увидел знакомую мордашку. — Ну ты… — Тш-ш, не кипятись, дай посмотреть, — и раздвигает полы изношенной рубашки, потерявшей половину пуговиц за время путешествия, длиную в год. «Дай посмотреть» неуловимо перетекает в ощупывания болезненных мест и накладывание на них таких же компрессов, какой красуется на животе. Головная боль задвигается на второй план благодаря незатейлевому разговору, в котором они обмениваются новостями, собранными из двух разных миров, и Со совсем не ощущает течение времени: кажется, будто двенадцать с лишним месяцев не прошли с таким натужным усилием вместе с всё той же «Розой» и её нерадивой командой, а промелькнули щелчком тонких пальцев, и вот они вновь, как старые друзья, без оглядки на бытующую и тут, и там, стериотипную ненависть, мирно беседуют о своём. Перед тем, как попрощаться, Хёнджин хватает его за руку, твёрдо смотря в глаза. — На, пусть полежит у тебя. Чанбин опускает взгляд в собственную ладонь: поверх линии судьбы красуется розовая жемчужина, идеально ровная и поблескивающая тягучим перламутром на свету, ужасно ценная среди знающих людей. С этого момента — он сам для себя ставит отправную точку — начнется совершенно другой виток его истории. А своевольный Хёнджин его — снова — отпускает.

🐚

В следующую их встречу Чанбин меняет выгоревшую бандану на гордую треуголку, а коротенький кинжал — на взаправдашнюю шпагу, потому что, ну. Дорос. За ним — надёжная команда из самых лучших матросов, которых вообще можно было отыскать на южном побережье, трехпалубная «Вендетта», ставшая грозой для многих несчастных, рискнувших перейти ей дорогу, и непонятные чувства, протащенные сквозь года и прочно оплётшие лёгкие. Жемчужина горит в ухе неизменным маяком, выделяющим капитана, переплывшего треугольник дьявола и вернувшегося с крупным уловом из восточных земель, из числа прочих. Флибустьеры злословят о Лиходее Со, поднявшемся с самых низов, в тесных кабаках, а команда превозносит, едва не слагая собственные предания в назидание будущим поколениям. Жизнь подкидывает Чанбину самых разных людей, помогая заводить полезные знакомства, но и невзгоды не заставляют ждать: ремонт судна после долгого путешествия в доках входит в копеечку, но не такую, чтобы переживать о бюджете. Отчаливая от индийских берегов, он всласть смакует чужой сладкий воздух, а потом решительно выруливает левым галсом, направляясь домой. — Крис, сними вахту. Незаменимый навигатор, знающий лоцию вдоль и поперёк, Бан Кристофер, кажется, совсем не спит ночами, страдая от какой-то кошмарной бессонницы, и Чанбин его отчасти понимает: успели насмотреться и на смертельную нужду бедняцких районов, и на жестокие расправы короны, и на варварские нападения вражеских судов, и на бездушные остовы несчастных в своей участи остаться горой обломков после крушений кораблей. Проходя в Скалистом мысе, они все невольно замерли в траурном молчании, отдавая дань уважения когда-то грациозным фрегатам, военным линкорам и совсем миниатюрными на их фоне рыболовецким судам, чернеющим острыми бушпритами, мачтами из-под воды. У «Вендетты» есть мелкая деталь: весла для маневренности на мелководье. Поэтому, когда на пути её команды вырастает громада голландского судна, некстати швартующегося близ острова Сент-Люсии — их остановки, между прочим —, парни, как один, тушат огни, готовясь исполнить свою любимую шутку, «фишку», придуманную в одну из ночей близ туманных берегов Британии. Теперь, лишившись любых опознавательных знаков, могших выдать их присутвие, десятки пар рук налегают на весла, проворно приближаясь к вражескому борту и приставая вплотную. Первым прошмыгивает Джисон, тут же вырубая клюющего носом на наблюдательном посту сопливого юнгу. За ним высыпают остальные, резво подхватывая выстроившиеся вдоль по палубе сундуки с золотом, но это не сильно заботит Чанбина. Их цель — прогнать непрошеных гостей с территории, обезопасив тем самым свои собственные поиски, поэтому под шелест вынимаемых сабель и крики «Чужаки на борту!» завязывается бойня, в неровном свете ночных огней становится не разобрать, где свои, а где враги. Юркий боцман Сынмин раскидывает попадающихся на пути мужчин, словно кутят, продираясь к капитанской каюте. Со движется за ним след в след, усмехаясь от долетевшего с мостика возласа Джисона: — Просоли кости, правительственная шавка! Действуя нахрапом, впрочем, как и всегда, им удаётся захватить власть на фрегате и подвести сражение к логичному завершению. Обвешанный орденами, в том числе и Вильгельма — за военные заслуги — седой голландец в сдающемся жесте показывает ладони, ошарашенно округляя глаза. — Лиходей Со?.. Он усмехается, веря, наконец, в славу, расползшуюся вперёд него стараниями пропитых бездельников, любящих перемывать кости сильным мира сего. Он доверительно кладёт руку на обтянутое вычурным комзолом плечо и цедит: — Надеюсь, вам хватит ума убраться отсюда подальше и не наживать себе проблем, м?.. Сегодня у меня не такое уж паршивое настроение, не хотелось бы перерезать всю команду, когда вроде можно отделаться мирным соглашением, что скажешь, кэп? Голландец бешено кивает. Фрегат стремительно исчезает в молочной дымке, полегчавший наполовину — зато нижняя палуба «Вендетты», наоборот, с жадностью проседает под тяжестью пополнивших её мешков с пиастрами и деревянными коробками драгоценных вещиц, стащенных из-под носа монарха. Они пристают к пышущему жизнью острову, ведомые картой и добытой информацией о тайнике французов, погребённом где-то в этих местах. Чонин — молодой юнга, чуть не со слезами на глазах умолявший взять его на борт ещё в Сингапуре, чтобы слинять от китайца-рабовладельца — выученным до последнего узла движением собирает нижние паруса и сбрасывает верёвочную лестницу. О его присутствии на борту Чанбин не пожалел ещё ни разу. Погребённые в тени раскидистого дерева ценности раскапывают в два счёта, немного продвинувшись ради этого в кустистый лес и нахватав укусов до ужаса агрессивных комаров. Команда празднует две победы за вечер, разжигая один из самых ярких костров и собираясь вокруг него нестройной кучкой потрёпанных, но до смерти счастливых морских бродяг. Частью души Чанбин радуется вместе с ними. А частью уплывает в свои собственные думы. Шестилетняя разлука собирается комом в горле, не заглушаемая даже пьянящим ромом и громкой музыкой подобранного в Бристоле балладника. Его голос, бархатисто-низкий, будит помутнённые временем картины, встающие плеядой невыпотрошенных желаний и надежд. Жар румянит лица собравшихся, вместе с тем притупляя внимание, и он незаметно скрывается с поляны, поддаваясь привычке прогуляться вдали от всех, наедине со своими мыслями. В один из тех дней, когда градус в крови превысил норму, а сдерживать порывы превратилось в непосильную задачу, в нём родилась отчаянная просьба, обращённая скорее ко Вселенной, нежели к тому единственному существу, и содержащая в себе всего два слова: «Найди меня». Чанбин тогда трясся в каюте, потирая украшавшую мочку уха жемчужину, а в огне масляной лампы ему мерещился прищур хитрых глаз. Сейчас он — дежавю — ныряет в заросли кофейных деревьев, лавируя меж норовящих цапнуть за нос листьев-лап и лиан. Пугливые ящерицы и большие древесные лягушки шмыгают из-под ног. Он бредёт неясно куда, просто отдаляясь от свистоплясок, и внезапно для себя самого обнаруживает открытую заводь, залитую лунным свечением. Вода, словно жидкое стекло, обволакивает ладони, маниатюрным водопадом устремляясь меж пальцев. Со хмурит брови. Сапоги, жилет, шляпа — всё остаётся на берегу, а сам он заходит глубже и глубже, и лишь погрузившись по пояс, вдруг испытывает укол тревоги. Не останавливается. Мир под водой кажется парадоксально далёким, таящим в себе множество опасностей, а ещё — вот те раз — реальность оказывается до банального прозаичной: пираты не умеют плавать. Но Чанбин ныряет снова, и снова, и снова, в последний раз всё-таки не всплывая. Знакомые ощущения давления в лёгких и рези в глазах. Мелкая рыбёшка, снующая в низовье. Леденящая чувства темнота, съедающая нерадивого матроса. Липкие водоросли. Последняя надежда. «Хёнджин». Последняя капля кислорода. «Найди меня». Последняя попытка встретить вновь. Уползающие вместе с сознанием долгие секунды. До скрипа сжатые зубы. Закрывшиеся глаза. А потом — порыв течения, ледяные объятия и прикосновение пухлых губ, отдающее бесценный глоток воздуха. Чанбин не может поверить — цепляется за широкие плечи, боясь отпустить, боясь вновь оставить, потерять, и больше не вернуть. В окутывающей мгле два поблёскиваюших пурпуром зеркала — единственное, чему он безоговорочно верит, в чём готов сгореть. Без труда скользя под водой, Хёнджин выносит их к отмели и надёжно прижимает дрожащего человека к груди. Он слушает тихие всхлипы, испивая каждую слезинку до дна, и гладит по спине. На немой вопрос отвечает: — Твоё сердцебиение… Я узнаю его из тысячи. Они перебираются дальше от кромки, и в карих глазах загорается затаённый восторг, когда лишенный воды хвост неуловимо принимает вид вполне человеческих конечностей. Со от чужой наготы краснеет ужасно по-детски для заядлого корсара. Луна в эту летнюю ночь оказывается непомерно щедра, одевая округу в ярко-золотой камзол. Губы ведут по тонкой щиколотке, собирая соль. Хёнджин под горячими пальцами становится податливым, словно глина. Золото, — думает Чанбин, — до неприличия идёт его бледной коже и синиве волос. И, раз так, он бы преподнёс сирене все слитки мира, лишь бы увидеть эту картину ещё раз. Только нужны ли Хёнджину земные безделушки? Сердце — подожжённый фитиль — истлевает медленно, осыпаясь горсткой пепла прямо в изящные пальцы. Неправильно, но слёзы собираются в уголках зажмуренных глаз, и Со замедляется, не желая причинять ему боль. Когти впиваются в кожу, оставляя на ней кривые полосы и мелкие вмятины. Он ему позволяет. Когда в воздухе повисает дрожащий стон, а Хёнджин начинает ёрзать, смотря с требовательным нетерпением, пират расслабляется, выбирая оптимальный темп. Камни наверняка пребольно впиваются в узкую поясницу, но Хёнджин просит не останавливаться, и он повинуется. Чанбина просто ведёт в этот момент: от пальцев в своих волосах, от жадных губ, от щиплющих царапин, от сдавленных стонов, от узости, от упоительных объятий. Неужели и это подойдёт к концу? Со держится до последнего, щекоча горячим дыханием шею и оставляя багровые пятна на ключицах. Пик — он изливается следом за Хёнджином и чувствует укус в плечо, а ещё «Чанбини» на выдохе. Их пальцы — такие разные — причудливо сплетаются в замок, и вспыхивает мысль: вот, как должно быть. Но точно не порознь. Ощущение реальности возвращается обрывками, сначала приходит слух, потом — осязание, и следом зрение. Хёнджин бодает головой в плечо, опрокидывая рядом, и оплетает всеми конечностями, вымученно улыбаясь. Чанбин хочет говорить только правду, и правда непритязательна: «Мне тебя не хватает». Он хочет шептать в его губы молитвы, он хочет слушать его песни до потери сознания, он хочет связать их судьбы прочной нитью, он хочет, хочет, хочет… И не решается перейти черту. Хёнджин — вольная птица, дитя природы, дикий зверь, не созданный ни для светской жизни, ни для службы на палубе под палящим солнцем. Поэтому Со смиренно ловит последние мгновения наедине, тщетно пытаясь держать лицо. Но Хёнджин говорит сам: — Забери меня с собой. И цепляется, льнёт доверчиво, дыша в сгиб шеи. На суше у него нет ни жабр, ни перепонки, и неземное происхождение могут выдать лишь редкие чешуйки, которые с лёгкостью потеряются в складках одежды. Со отчаянно целует его в лоб, в нос, в щёки, боясь проснуться у себя в каюте и не обнаружить на теле следов, подтверждающих тайну сегодняшней ночи. Он дарит тепло своих рук, окольцовывая, а потом они вместе заходят в воду, не могут оторваться друг от друга и там: языки, мысли — всё сливается в одно. Только вот, у Чанбина варварская команда, оставшаяся без лидера на непозволительно долгий срок, а Хёнджин — всё ещё нечеловек. Но невысказанная горечь, наконец, отпускает обоих, когда капитан «Вендетты» доверительно шепчет: — Карибы встретят нас теплом и рёвом тамбора.

🐚

Портовые девки его никогда не интересовали. У этого могла быть куча причин, начиная от их темперамента и заканчивая болезнями, букетом поражающими неудачливых моряков, но весомой была одна, напрямую связанная с Хёнджином. Экипаж оживляется на острове Тортуге, главной пиратской базе. Все разбредаются по своим делам, мелькая в разных точках: Минхо отстёгивает у него нехилую сумму, чтобы опустошить витрины лекарской лавки, Феликс отправляется за струнами для своей мандолы, Джисон выменивает у торговца кремниевый одноствольный, а сам капитан как бы невзначай посещает портного, заказывая стандартные мешковатые брюки и широкую рубашку, сапоги с такими же длинными, как у себя, отворотами, от коленки и почти до щиколотки, но только на два размера больше. Общий сбор случается лишь ближе к вечеру, когда небо растрескивается апельсиновыми шрамами, а парни шумят, словно базарные бабки, пересказывая случайности, прецеденты и шутки прошедшего дня. И всё они затихают в ту секунду, когда на борт всходит их бесценный капитан, сумевший собрать столько разных людей на одном судне и заставивший их слаженно работать, в сопровождении какого-то высокого парня с хитринкой в необычайного цвета глазах. — Крис, знакомься, твой новый и единственный помощник, знающий морские течения лучше самого Дейви Джонса. Прошу любить и жаловать, Хёнджин. Первым повисшее молчание нарушает шумоголовый Джисон, до этого хваставшийся новым пистолетом; хрюкнув довольно, он произносит: «О-о, полезностей за сегодня всё больше и больше!», а за ним одобрительный гул проходится по рядам матросов, с радостью принимающих нового члена на борт. Пьянка по этому поводу вытекает приличная. Капитан почти осязает заинтересованность в воздухе, вызванную чужой персоной и в особенности необычной манерой речи, с присущими ей растянутыми гласные и странной напевностью. Он следит, чтобы Хёнджину не подливали больше положенного, посмеивается с буйной игры в карты, участником которой стать благоразумно отказывается, и — внутри на секунду простреливает опасение — ловит мельком настороженный взгляд Минхо.

🐚

Море несёт на своих волнах статный корпус «Вендетты» с её талисманом — вырезанной по дереву нереидой на носу. Та в решительном жесте вскидывает руку, и, заручившись поддержкой властителя морей, прокладывает дорогу вперёд. Капля за каплей проходят дни, победы чередуются с неудачами, но до тех пор, пока спесивая девица любуется просторами своей стихии, выстаивают и люди под её покровительством. Солью пропитывается всё, начиная от бумаги на письменном и заканчивая волосами. Воды сегодня спокойные настолько, что позволяют разложить на столе карты и обстоятельно изучить новый маршрут, который вчера они составили вместе с Чаном. Циркуль шагает по линиям, отмеряя мили, а пламя в лампе колышется. Мысли — только по переферии. С удовольствием Чанбин подмечает то, как с течением времени подозрительный к новичкам Минхо оттаивает, начиная привыкать к Хёнджину и его обособленному характеру. Мерное дыхание моря успокаивает. На фоне него послышавшийся стук звучит слишком резко: два беглых удара перетекают в секундное раскрытие двери и прошмыгивание внутрь. Тем не менее, Чанбин даже не вздрагивает, привыкший к чужим внезапным появлениям. — Ждёшь? — Всегда. Дымчато-синие волосы надёжно прячутся под банданой, и только за закрытой дверью капитанской каюты та может плавно соскользнуть на пол. Полутень играет на немного задетой солнцем коже завораживающе, заставляя прилипнуть глазами к ямочке между ключиц. — Закончил? — Да. Хёнджин проходит в комнату, присаживаясь на край массивного стола, и со знающим видом оглядывает письменные принадлежности. Везде поднаторел, всему научился. — Через пару дней мы должны прийти к Исла-де-Пенна, ты сможешь окунуться. — Скорее бы. Из-за небольшой качки корабль накреняется, отчего пустая птичья клетка начинает ездить по полу. Хёнджин стучит перекочевавшей с талии на средний палец серебряной печаткой, выбивая незамысловатую дробь по дереву, а Со распластывается по столу, укладывая голову на руки, и следит. За тем, как сирена сдувает с лица прядь, за тем, как придвигается ближе, чтобы запустить руку в смоляные волосы, за тем, как облизывает пересохшие губы. Капитан в удовольствии прикрывает глаза, нежась под мягкими прикосновениями, мурчит что-то неразборчиво, вызывая короткие смешки, и совсем не сопротивляется, когда его лицо приподнимают за подбородок, чтобы крепко поцеловать. Глаза — взаправдошные танзаниты — горят, опаляя любого, кто рискнёт в них заглянуть. Только Чанбин — не боится. Он сам тянется ближе, чтобы сильнее, полнее, дольше, чтобы так, как им присуще, как будто задыхаешься — и нет. Стол встаёт несправедливой преградой, заставляющей прерваться и переместиться на не самую просторную кровать. Пальцы Хёнджина сжимаются на вороте рубашки, а сам он напирает всем весом, вжимая в матрас, кусает в шею, путается в пуговицах, чтобы скорее добраться до груди. Чанбину эта дикость — до колик в животе, до кругов под закрытыми веками. Нравится. И он ей поддаётся. — Сегодня… Ты, — хриплый шёпот заставляет сдавленно поперхнуться. Прохладные руки блуждают по телу, щекоча кончиками пальцев. Чанбин не чувствует себя способным вздохнуть: розовые полукружия расцветают там, куда никто из посторонних никогда не доберётся. Где-то на кубрике копошится в своей постели юнга, вверху задумчиво вглядывается в звёздное полотно облокотившийся о фальшборт Крис, а тут Хёнджин жадно проглатывает губами чужие полустоны, шаря по кровати рукой. — Нормально? — Да. Чанбин прячется в сгиб локтя, стараясь не уходить от прикосновений. Там, внизу, жар скапливается кровавыми сгустками, перетекая в пугающее удовольствие, когда пальцы сгибаются, тревожа горячие мышцы. Каждая фаланга ощущается слишком отчётливо. Со прикусывает кожу. Восемь лет назад он был необычайно прозорлив: повзрослевший, окрепший телом и душой Хёнджин не мог вписаться ни в одно из существующих понятий красоты. Плавность лица сочетается в нём с жёсткостью характера и непоколебимой решимостью в каждом движении. То, как он убеждает изменить маршрут, всякий раз спасая их от подкидываемых океаном опасностей, то, как терпеливо обращается с молодняком, то, как внимательно слушает его, Чанбина, рассказы, заливаясь смехом на особенно абсурдных моментах, и то, как потрясающе возвышается над ним, осторожно толкаясь внутрь. Эту картину Со впитывает до мельчайшего штриха и желает лишь теснее приникнуть в ответ. Голый торс под грубыми подушечками пальцев до одури нужен. Остаётся только одно досадное обстоятельство: с руками, вжимаемыми в матрас, он совсем не имеет возможности приблизиться и соединить невидимыми линиями редкие чешуйки. Впрочем, через секунду все мысли сами собой улетучиваются из головы. Хёнджин ведёт губами по ушной раковине — той, которую украшает его же подарок — и прикусывает мочку. — Уже рассыпаешься, Чанбини? На ногах подгибаются пальцы. Толчок, и ещё один, и ещё. Забирающийся вибрацией под кожу шёпот, звучащий в самое ухо, но такое чувство, что — отовсюду. Ощущения — как выкурить трубку добротного табака, только побочным эффектом подёрнутое дымкой сознание и разряды, проходящие по венам. В те мгновения, когда глаза не оказываются зажмурены, он с упоением наблюдает за чужими сведёнными бровями и прикушенной губой. А потом Хёнджин легонько откидывает тёмные волосы с его лица, нежно прикасаясь к щеке, и снова целует. Чанбина накрывает. Белёсые капли пачкают живот. Хёнджин догоняет его через пять толчков и прокатившийся надрывный стон. — Поцелуй меня. Сирена ластится сбоку, укладываясь удобно на крепком предплечье, а Чанбин вытирает последние следы платком, который отбрасывает куда-то на пол, чтобы накрыть их обоих поскорее одеялом и приникнуть к пухлым губам. У него до сих пор какая-то фантасмагоричная вставка перед глазами, но она, впрочем, не мешает слепо ткнуться наугад, ловя горячий вздох. — Так нельзя делать. — Как? — Как ты. Нельзя влюблять себя настолько сильно, чтобы я забывал своё имя. Чанбин давится смехом. — Я тебя не заставлял! — В любом случае. Ворчание выходит по-глупому милым, и Со не может ничего поделать — сжимает в объятиях, чтобы кожа к коже, глаза к глазам, а дыхание — в одно. Хёнджин хмыкает только, путаясь пальцами в жёстких волосах и носом щекоча чужой. Мышцы гудят, но в накатившей неге напоминают шипящую у берегов пену. Они возятся на недостаточно широкой, чтобы вместить вольготно двух человек, кровати, выискивая удобное положение, и вскоре любые шорохи затихают. Раздаётся сонное сопение. Чанбин устало улыбается. В отличие от команды, он в эти глупости с талисманом на носу корабля нисколечко не верит. Ведь знает: его судно, его жизнь, его любовь благословляет не мнимая бездушная деревяшка, забирающая все лавры себе, а настоящая сирена. Со чмокает парня в вечно мёрзнущий нос. Они будут находить друг друга. Снова, и снова, и снова. Они будут ждать, чтобы после безоговорочно крепко держать, но никогда не станут оковами друг для друга, скорее, сами отпустят, чем рискнут неволить. Чанбин для Хёнджина стал ориентиром, а Хёнджин для Чанбина — спасением. Не зря же говорят, что тот, кого поцелует сирена, ни за что не утонет? Он в последний раз проводит по обычно скрытым плотной тканью лазурным прядям, прежде чем сон одолевает и его, погружая в мягкую мглу. И только вечно бодрствующий Крис знающе усмехнется, когда в следующий раз, и в тот, что будет после следующего, и даже позже, вновь увидит скользнувшую в капитанскую каюту под пологом ночи тень, а потом — продолжит своё тихие бдение, как будто ничего и не было вовсе.