Аромат сирени

      Внезапный толчок, такой сильный, что тело на добрых пару сантиметров подкинуло вверх, заставив в ужасе распахнуть глаза. Немца враз выбросило из черноты беспамятства; перед слипающимися глазами блистало мутными разводами, а затхлый воздух, душа, тяжёлым камнем давил в районе груди. В голове неприятно гудело, а в висках всё пульсировало. Свинцовые веки так и норовились сомкнуться, снова погрузив во тьму и дав возможность забыться, как с новым вдохом тело сковало от боли.       Раскрыв рот в безмолвном стоне, он весь задрожал, чувствуя, как на бок скатилась прохладная слезинка. Затёкшие конечности слабо поддавались на манипуляции, да только прижав ноги к себе, он упёрся коленями и обувью в невидимые стены. Что было до этого, как он оказался здесь и где вообще находится? Сознание лениво возвращалось к нему, мысли путались, а вспомнить что-либо толком пока не выходило. Лишь отчётливое чувство страха и паники — единственное, что безошибочно ощущалось в данное время, как и всеотрезвляющая боль. Схожее он уже испытывал ранее, и спутать отторжение чужой землёй нерадивого олицетворения было просто невозможно. От осознания этого стало куда хуже, как и от понятия плачевности его положения. Но сдаваться пока он был не готов.       «Die Erde duldet keine Fremden, insbesondere keine Menschen wie uns, — с некой жалостью в голосе, тихо шептал на ломаном немецком Королевство Италия, протягивая платок сжавшемуся в комок немцу, так и припавшему к земле. — Du hättest nicht den Helden spielen und so zu mir persönlich kommen sollen, du bist zu schwach für diese Art von Reisen. Ich habe mich ohne diese Formalitäten längst auf Ihre Seite gestellt, ich muss nichts beweisen». В памяти в мгновение всплыли обрывистые воспоминания, такие чёткие, словно произошедшее случилось только вчера. В тот день Рейх очень злился на союзника, но перечить не стал. Его появление в роли олицетворения было болезненным и тяжёлым, что уж говорить о предшественнике. Веймар кое-как дотянул до «рождения» нациста, так и не дав тому ничего, кроме груза прошлого. Сам же Нацистская Германия едва мог находиться вне своих владений, и то не без достаточного наличия немецкой крови и людей. Иначе земля его попросту выживала, задавливая муками и болью, что было просто невыносимо. Казалось, всё внутри горело и закипало, словно внутренности варились в собственной крови.       Мысли о некогда произошедшем отрезвили не хуже окатившего ведра ледяной воды, побуждая к действиям. Третий начал соображать куда активнее, поспешно оглядываясь и изучая свою тюрьму, пока невидимую, ведь глаза не до конца привыкли ко мраку. Вокруг было темно и тесно, пусть изредка да проскакивали мимолётные проблески света. Но последнее он усвоил горьким опытом, попытавшись привстать и ударившись затылком о что-то твёрдое, что в глазах заблестели огоньки. Плюхнувшись обратно, он зашипел от неприятных ощущений; приходящие в себя рецепторы отчётливо уловили запах металла и пороха. А где-то извне, размыто и неразборчиво, слышались странные и жуткие звуки.       — Was zum Teufel?.. — едва уловимо прошептал Рейх, с усилием разомкнув потрескавшиеся губы, как пересохшее горло засаднило, заставив воплощение зайтись кашлем.       Тело его забилось в судороге, в груди болело, а перед глазами всё поплыло. Сжав зубы до скрипа, он заставил себя медленно повернуться на бок, наослеп бегло расстёгивая широкий ремень и кое-как стягивая корсет. Изящность и идеальная осанка сейчас были ни к черту, но только сдавливающий элемент одежды спал, он ослаб, следом расправляя затёкшие конечности. А когда новый вдох наполнил лёгкие, он блаженно застонал, чувствуя, как в глазах начала накапливаться влага.       Вытерев краем рукава кителя скопившиеся на ресницах слезинки, Третий куда чётче увидел окружающие его стены. Деревянные, местами потрёпанные и измазанные, так и источающие впитавшийся в них запах, они давили и без того тесным пространством. В то же время подтверждая его мимолётную догадку: он действительно был в ящике из-под боеприпасов. Постепенно и противный шум обрёл более понятный мотив, разделившись на голоса, шаги и треск этого же ящика. Тот плавно, словно плывя по волнам, покачивался то вправо, то влево, изредка дёргаясь и подпрыгивая, сопровождаясь далеко не добрым бурчанием. Русскую брань Германия распознал безошибочно: попробуй не узнать, слушая её в свой адрес от каждого на здешних землях; одно только счастье, что животные говорить не умеют. Ворчливый голос причитал монотонно, жаль лишь, что слова разобрать не выходило, что-то бы да прояснило ситуацию. Какофония лилась бесконечным потоком, но то, что там было несколько голосов, Рейх уловил отчётливо, и не унёс бы никто такую ношу в одиночку. Решение было одно — оказаться ближе и подслушать разговоры, а дальше что-то будет, он справится, придумает что-то обязательно. Собравшись с силами, нацист чуть подался вперёд, упираясь дрожащими локтями в пол ящика. Тело его всё так же ныло, буквально выдавив из ходящей ходуном груди тяжёлый и прерывистый хрип. Пересохшее горло драло, стоило лишь напрячься иль рефлекторно сглотнуть. Да и слюны как таковой во рту не было, дабы смочить глотку или попросту облизнуть так и потрескавшиеся до крови губы. Достаточно только коснуться не менее сухим языком к ним, как он сразу же лип, неприятно проходясь по корочкам и тревожа ранки.       Вдруг деревянная тюрьма ощутимо качнулась. Нацистская Германия подметил это с ходу, как и прочувствовал странный толчок, отдавшийся вибрацией где-то сбоку. Обернувшись в ту сторону, он прислушался, улавливая, что голоса стали куда тише, будто их хозяева начали перешёптываться в полтона. Сомнения и противоречия тут же заиграли на подкорке, но чёртово любопытство так и тянуло его к проблёскивающему свету из ближайшей щёлочки. «Wenn Sie sich entschieden haben, dann handeln Sie!» — немец уверенно припал к стенке, подтаскивая ослабленное тело и прижимаясь щекой к шершавой поверхности. Мелкие древесные частички тут же неприятно закололи кожу, а в нос ударил резкий запах железа. Рейх аж скривился от недовольства, но затею не прекратил. Наоборот, он начал пристально всматриваться в мелькающие картины с той стороны, стараясь разобрать что-либо. А виднелись там стены. Мрачные и тяжёлые, выложенные из камней различных форм и размеров, тянущиеся куда-то вверх и в стороны, далеко за пределы поля зрения. Те казались бесконечными, не сменяясь ничем, кроме мелькающих огоньков, то тающих во мраке, то горящих тёплым золотисто-рыжим светом.       Третий напряжённо вздохнул, не моргая глядя в повторяющиеся виды. С той стороны тянуло холодом и сыростью, так и навеивая в паре с увиденным навязчивую мысль, что находятся они где-то под землёй. И, будто желая добавить жути неизвестности, голоса затихли, замерли, как и сам ящик. Послышался противный скрип, такой тянущийся и до боли отвратительный, что немецкое воплощение аж вжался в дно, закрывая голову руками и игнорируя мучающую до того боль. После движение возобновилось — по крайней мере, так казалось сперва.       В одно мгновение мир буквально перевернулся с ног на голову. С неописуемым ныне грохотом ящик свалился на землю, швырнув нациста из стороны в сторону. Сильный удар откуда-то снизу волной отдался по всем костям, отчего Рейх аж вскрикнул. Голова заболела просто невыносимо, левую щеку жгло от неудачного столкновения с деревянной поверхностью. Какие-то частички щепок попали под кожу, это ощущалось особо остро, а стоило прикоснуться, как те сильнее давили и рвали рану. Германия протяжно застонал от боли, распластавшись на дне. И без того было до ужаса хреново, что уж теперь говорить о его состоянии.       — Donnerlüttchen! — попытавшись повернуться, он аж взвыл, что из глаз потекли слезинки. — Verletzt…       Зло рыкнув, он не глядя ударил в ближайшую стенку, шипя от собственной глупости. Со всех сторон послышался хохот, такой надрывистый и отчего-то пугающий. Третий насторожился, взгляд его кидался от щёлочки к щёлочке, стараясь уловить в крупицах света хоть что-то, как где-то сверху раздалась пара стуков. Нацистское воплощение обернулся, но в ответ не издал ни звука. Внутри всё трепетало, он чувствовал явную опасность поблизости, но пока источника назвать не мог. Будь тому причина отсутствия должного опыта иль его физическая ущербность.       «Du bist stärker, du kannst damit umgehen», — прикрыв глаза и медленно вдохнув, немец мысленно себя подбодрил, делая следом ровный выдох. Только он приоткрыл глаза, как кратко зыркнул в сторону звука, замечая, что тени-силуэты замельтешили вокруг. Крыша коробки скрипнула, прозвучали едва уловимые хлопки, и сверху посыпалась древесная пыль. С той стороны живо закопошились, зашуршали, и тень, как огромное облако, плывущее под солнцем, нависла, закрывая источник света. Рейх прищурился, попытался всмотреться в отверстие сверху, но прозвучавший со всех сторон шёпот сбил его, мурашками пронёсшись вдоль позвоночника и заставив встряхнуться. Рука скользнула к рисунку на шее, он вновь поднял взгляд к выемке, уловив шутливое: «Пальцы только не суй, укусит ещё». Как меж плотно прибитых досок донёсся поток дыхания.       Немой шок застыл на лице Нацистской Германии, только сквозь щёлочку, прямо над ним, в самой крупной из дыр, мелькнул чужой глаз. Едва уловимо, но он мельтешил туда-сюда, рыская явно в поисках немца. Кто-то всматривался во мрак внутри ящика, стараясь разглядеть его, и, только Рейх вжался в угол, силуэт замер. Холодок снова прошёлся по телу, а сам он застыл, притаился, чувствуя, что от этого зависела его жизнь. Сердце забилось сильнее, стуча сбитым ритмом. Его враз протрясло, дышать стало тяжелее, в голове всё запульсировало, а взгляд так и вцепился в брешь меж досок.       — Живой… Пришёл уже, — послышалась неразборчивая речь, часть из которой понять удалось с трудом.       Перед глазами вдруг всплыли обрывки последних событий, то, что было до бескрайней тьмы и происходящего сейчас. Он помнил, как, стоя в дверном проёме их временного штаба, слушал песни, что его солдаты радостно воспевали. Звучали там и марши: «Märkische Heide», «Erika», «Wenn die Soldaten», — и просто народные песни, будь то «Im Wald, im grünen Walde», и, конечно же, так полюбившаяся всем «Lili Marleen». Единым хором раздавались голоса и бывалых мужчин, повидавших смерть на поле боя, что глядела на них сквозь мёртвые глаза сослуживцев, и жизнь, что в нежных материнских объятиях ждёт их, слушая в колыбельных о героических подвигах родителя в далёких землях, и совсем зелёных юнцов, что так яро спешили на фронт, только им стукнуло восемнадцать, веря в истину пропаганды. Кому-то не было и столько от роду, не раз парни врали о своём настоящем дне рождения, прибавляя год иль два. Пели все как один, смеясь и выкрикивая что-то, шутя и дурачась, пока кто-то не вспомнил о почивших в бою и пропавших без вести. Вмиг тишина повисла округой, что ни одна живая душа из сотен, а то и тысяч, не посмела издать даже звука. А после, так тихо, но уверенно, зазвучали нотки похоронного марша «Alte Kameraden».       Тот день он запомнил хорошо, как и лица каждого, кто был с ним. Вспомнил и как его в очередной раз предупреждали, что враг активен, что солдаты без страха идут атакой лоб в лоб и это может закончиться чревато. Но он не слушал, отмахивался и пропускал мимо ушей. Рейха манила война, ему нравились риски, он буквально чувствовал себя живым, когда опасность голодным зверем кружила вокруг него. Это будоражило и заводило, а порой заставляло изнывать от новых порций адреналина. Схожее он испытывал и в последние минуты свободы, когда его самодовольство сыграло с ним злую шутку.       С поистине диким ужасом в глазах смотрел на него влетевший пулей солдат, испачканный кровью от каски и до сапог. Тот трясся как осиновый лист, едва складывая слова в предложения, что-то крича о внезапной атаке. Здесь-то немец и допустил страшную для себя ошибку, в последний раз отказав в отступлении. Враг буквально дышал ему в спину, следуя за ним нога в ногу, а он, как и всегда, лишь гордо отмахнулся. Дальше был свист пуль и крики, после — вспышка, писк в ушах, мрак — такой тягучий, беспросветный — и чёртова русская речь, неразборчивая, но уловимая. Он приходил в себя не раз, но снова возвращался в небытие, вплоть до этого момента.       — Was brauchen Sie? Wer bist du? — олицетворение аж сам испугался собственного голоса, хриплого и срывистого, что последний слог даже не донёсся из его горла.       Некто фыркнул, буркнул что-то невнятное, ударив с силой в стенку позади нациста, что вибрация отдалась по телу. А следом, будто издали, прозвучало: «Доставайте». Внутри Рейха всё напряглось, что-то в этом голосе было недобрым. Ранее тревожащее чувство обострилось, выведя на передний план навязчивое ощущение страха, глушащее даже поднявшийся гомон вокруг. Воплощение только и успел удивиться от собственной реакции, как всё вокруг заходило ходуном.       — Was zum?.. — лишь смог произнести олицетворение, слыша, как сверху всё начало трещать и потряхивать, засыпая его щепками и опилками.       С противным скрипом из деревянного ящика вырывали забитые гвозди, сдирая с цепко схватившимся металлом и куски древесины. Наконец вся картинка стала ясной, показывая суть происходящего: его похитили, вывезли с места дислокации их временной базы и транспортировали в неизвестном направлении вражеской территории. Последнее он знал наверняка, чувствовал каждой клеткой ещё с момента пробуждения. Резким рывком крышку вырвали. Яркий свет ударил в глаза, ослепляя полностью, и Третий, закрываясь и жмурясь что есть силы, не мог разглядеть абсолютно ничего. И лишь чужая рука, оказавшаяся прямо перед его лицом и схватившая за ворот рубашки, до боли натянув зацепившийся галстук, была самым чётким, что он видел за последние часы. Сильная ладонь одним рывком заставила немца приподняться, пока перевёрнутый ящик не вышвырнул его на холодный земляной пол.       — Добро пожаловать в СССР! — явно кривляясь, зазвучал звонкий голос, с ходу давясь со смеху.       Со всех сторон тут же послышался хохот, только обессиленный нацист распластался на земле, не в силах контролировать ослабленные конечности. Он сдавленно охнул, падение было очень неприятным, а пред глазами всё шаталось, вызывая лёгкую тошноту. Он с ходу попытался привстать, упираясь дрожащими ладонями о сыроватую поверхность. Пальцы грязли в той и пачкались, оставляя неприятный осадок в душе немца, но сейчас было далеко не до этого. Не успел он и опомниться, как что-то тяжёлое и сильное надавило ему меж лопаток, прижимая обратно к полу. Не в силах сопротивляться, Третий тут же плюхнулся обратно, кривясь от дискомфорта, так и нарастающего в районе грудной клетки.       В поле зрения показались лишь чужие сапоги, местами грязные и сильно потрёпанные. Их хозяин подошёл ближе, встав едва не впритык к лицу пленника, как тот вдруг присел на корточки. Склонившись, тот заглянул в лицо обессиленного олицетворения, пока другой сильнее надавил на спину. Рейх скривился от боли и злобы, исподлобья недобро взглянув на солдата. Сдержанная улыбка, игравшая лишь на кончиках чужих губ, едва заметно красовалась на лице красноармейца, чьи серые, как лёд, глаза уставились на пленника. Он молча осмотрел его, внаглую порывшись в каждом кармашке и даже ощупав форму. Третьего аж распирало от ярости, когда чужие руки касались его. Воплощение протестующе огрызнулся, даже попытался отбиться, скинуть чужую ногу с себя, но сил не хватило. А когда немец притих, переводя дыхание, стоящий пред ним мужчина кивнул куда-то позади Рейха и, протянув ладонь к его шее, вытащил спрятанный под воротником крест. Германия аж оживился сильнее прежнего, только пальцы солдата коснулись ленты. А как крест оказался в его руках, нацист резко дёрнулся, хватаясь за чужую ладонь.       — Probieren Sie es einfach aus! — вцепившись с появившейся из ниоткуда силой, немец оскалился, сверля того полным ненависти и злобы взглядом.       Солдат враз изменился в лице, улыбка стала куда ярче, а в глазах что-то блеснуло. Олицетворение сразу уловил это, но мужчина лишь отпустил дорогую нацисту вещь, высвобождая ладонь и отступая назад. Третий лишь успел в удивлении поднять бровь, как сильный удар пришёлся по рёбрам справа. Нацистская Германия аж подавился воздухом от неожиданности, зайдясь в кашле. Слёзы враз замелькали в глазах, дыхание сбилось, а внутри всё словно перевернулось. Державший на спине ногу отступил, а немец едва не свернулся калачиком, хватаясь за место удара. Голоса вновь послышались с разных сторон, веселясь с произошедшего. Шум лился потоком, таким пугающим и неразборчивым, давя на и без того не до конца соображающую голову. Всё казалось сном, настоящим кошмаром, что должен был закончиться, но, как назло, он не просыпался. Рейх сцепил зубы; боль была невыносимой, но сквозь пелену он чётко уловил, что рядом с ним человек пять иль шесть.       Сама ситуация была удручающей, особенно учитывая количество врагов. Прижав голову к плечу, он быстро вытер скатившиеся слезинки, как по спине пробежала орда мурашек, заставив тело вздрогнуть. Едва уловимое напряжение, ранее уже тревожащее его, стало в раз сто отчётливее, и дело было даже не в чужой земле. Так и замерев, Третий бегло оглянулся, стараясь уловить его источник, но тот будто был абсолютно везде. Он напрягся, враз изменился в лице, игнорируя тот смех и хохот, как звуки вдруг сами начали стихать.       — Ты чего там притих, фриц? — хриплый грубый голос одним лишь своим звучанием заставил умолкнуть каждого.       Рейх в удивлении распахнул глаза, почувствовав, что причина была как раз перед ним, но поднимать взгляд и отвечать не стал. Ещё будучи в ящике, он уловил чьё-то присутствие, явно присущее такому же, кем является и он сам. Мысли и предположения о личности были очевидны, но глубоко внутри немец верил и надеялся, что личная их встреча не произойдёт. Особенно во время войны. Он много знал об олицетворении Союза Советских Социалистических Республик, и это же было проблемой. Когда-то он жадно вчитывался в каждый полученный лист, где было хоть что-то о других воплощениях, что касалось и коммуниста. Тот превосходил его во многом, и это вызывало у Германии восхищение. Однако сейчас всё было иначе. Не секрет, что его ненавидели многие, а тем более Советы. Эта война не была делом рук нациста, нет у подобных ему столько власти и полномочий, но это же и не причина не желать врагу самой страшной участи.       Звучавший голос оказался хорошо знакомым, пусть лично им не удавалось пересечься. В отличие от большинства, Нацистская Германия не появлялся на мировой арене, не присутствовал даже во время поездок с делегациями, будь то дружественный визит иль подписание мирного договора. Не считая пары редких случаев. «Es ist wichtig, die Marke aufrechtzuerhalten, zu zeigen, dass man Zähne hat, dass man alles und noch mehr kann! — твердил себе молодое олицетворение, вглядываясь в своё отражение. — Du hast keine Schwächen, bis du sie selbst sagst und zeigst». Не больше пары секунд понадобилось, дабы собраться с силами и, несмотря на всё не проходящую боль в теле, приподняться. От аккуратно уложенной причёски ничего не осталось, волосы, подобно копне травы, свисали перед глазами, кое-как показав сидящего впереди. Сделав глубокий вдох, немец чуть выпрямился, упираясь ладонями в холодную землю и, чуть присев на согнутых ногах, убрал мешающие пряди.       — Hm, — надменная ухмылка заиграла на его лице, стоило столкнуться с холодом золотистого глаза. — Werden Sie so zu Verhandlungen eingeladen?       — Переговоры? — смешок так и слетел с губ коммуниста, сделавшего краткую затяжку и тут же выпустившего клубы дыма, облачком расползшихся над его головой. — О нет, Третий, это не переговоры.       Немецкое воплощение поднял бровь, пристально глядя на оппонента, так и завертевшего меж пальцев папиросу. Та медленно тлела, тонкой нитью поднимаясь дымкой к дощатому потолку и развеиваясь мутной пеленой. Сам же коммунист нескрываемо пялился в сторону пленника, изучающе осматривая. Этот взгляд Рейх чувствовал на себе очень хорошо, что чертовски раздражало. Не желая показывать хоть капли слабости, он выпрямил спину, взглянув в ответ куда увереннее прежнего. В то же время он незаметно осмотрелся, подмечая, что помещение было небольшим и довольно-таки мрачноватым. Одинокая керосиновая лампа висела в углу комнатушки, едва не у самого выхода. Там же расположилось человек пять, не меньше, а возле самого Союза, рассевшегося на деревянной табуретке, стоявшей по центру, также находилась парочка солдат. «Es ist schon sieben, zwei nicht mitgezählt», — подметил про себя Германия, бросив косой взгляд на посматривающих на него мужчин. Бежать через пусть и маняще приоткрытые двери смысла не было: та же пара красноармейцев, что ехидно ухмылялись в его адрес, поймали бы беглеца в один миг. И сил у нациста как таковых не было.       — Немец, — привлекая внимание, окликнул его СССР, докурив папиросу, — о чём ты думаешь? Не о побеге ли?       Бросив окурок на пол и придавив сверху носком сапога, советское олицетворение зашагал навстречу, поправляя края массивной шинели. Остановившись в шаге, он чуть наклонил голову в бок, пытаясь рассмотреть лицо парня, что немцу не понравилось. Третий зло прищурился, показательно отвернувшись, так и демонстрируя всем своим видом, что по его ничего не будет. Советы весело хмыкнул, глядя на такое поведение фрица. Кивнув солдату, что совсем недавно прижимал немца к земле, он ловким жестом указал, чего хочет от того, на что красноармеец поспешил выполнять.       Сильный удар пришёлся по позвоночнику, что нацист только и успел охнуть. Чужая рука враз вцепилась в его волосы, до боли натягивая назад и тем самым заставляя поднять голову, взглянуть прямо на Союза. Рейх запротестовал, начал вырываться, предварительно схватившись за держащие его ладони, пытаясь отбиться. Он вцепился в кожу, давя и царапаясь, как мужчина посыпал его бранью, ослабив хватку. Но, прежде чем ему удалось вырваться, на помощь поспешил ещё один из солдат, фиксируя немцу руки.       Края губ СССР искривились в сдержанной ухмылочке, когда нацист зло зыркнул на него, демонстрируя клыкастый оскал. Золотистый глаз блеснул огоньком, стоило только вглядеться в яркие пурпурные сапфиры, так и источающие ненависть. Взгляд его был уверенным, даже несмотря на плачевное положение, а уникального цвета радужки пленили. «Не соврал, — мысленно подметил коммунист, довольно прищурившись. — Красивый, самодовольный и до чёртиков упрямый».       — Скажи, немец, — Советы отстранился, отступая назад и кивком давая знать солдату, дабы тот отпустил волосы Третьего. Заведя руки за спину и глядя куда-то в сторону, он продолжил: — мог ли ты представить, что твоё желание оказаться в глубинах территорий Союза Советских Социалистических Республик станет реальным?       Только чужие руки отпустили натянутые до боли короткие волосы, Рейх чуть расслабился. Второй из солдат лишь ослабил хватку, но полностью не пустил. Глядя в глаза оппоненту, он медленно попытался повертеть кистью, проверяя реакцию второго из красноармейцев. Дабы не привлекать особого внимания, он продолжил смотреть в сторону Союза, подмечая, что окружение было больше зациклено на коммунисте. Что давало маленькую, но надежду.       — Ich habe es nicht versucht, — процедил нацист. — Der Krieg bringt uns voran, es war nur eine Frage der Zeit.       — Вопрос времени, говоришь? — тот задумался, кивая в такт собственным мыслям. — Вот только судьба не была к тебе благосклонна, как видишь.       Нацистская Германия отмолчался, выказывая нежелание вести беседу с Советами. Советское воплощение это ни капли не смутило, на что он лишь продолжил свою речь, как взгляд Третьего зацепился за оружие на поясе солдата, держащего его руки. Тот был зациклен на речи воплощения своей родины не меньше остальных. Хватка его была на порядок ослаблена, что Рейх при малейшем желании двинуться не ощутил ни давления, ни попытки его остановить. Идея зародилась мгновенно, пускай и до ужаса глупая. В удачу он не шибко верил, так же, как и в судьбу, но раз шанс был предоставлен, то отворачиваться от него нельзя.       «Vielleicht nehme ich dich wenigstens mit… — враз промелькнуло в мыслях, как СССР повернулся к нему полубоком. — Du wirst mich offensichtlich sowieso umbringen». Глубоко вдохнув, он в последний раз поразмыслил, подмечая, что остальные красноармейцы были от него на расстоянии. Едва ли не впритык виднеющийся пистолет находился у его левой руки, как солдат чуть сдвинулся вбок. Германия медленно повернулся в сторону, прижимаясь лицом к плечу, будто что-то вытирая, как пальцы коснулись кобуры. Но, прежде чем он успел бы ухватиться, та тут же ускользнула, а мужчина взглянул на немца. «Alles ist weg, — подумал он, как тот отвернулся, захохотав в такт с голосами других красноармейцев. Больше не думая, он вынес вердикт: — Jetzt oder nie!»       Только пальцы вновь соприкоснулись с кобурой, он резко вырвался из хватки, треснув что было сил затылком удивлённому мужчине под подбородок. Тот с громким «ох!» рухнул на землю, как Третий уже ловко выхватывал оружие, выстреливая опомнившемуся второму в руку и тут же наводя пистолет на вражеское воплощение. Неописуемые эмоции захлестнули Рейха от предвкушения, что сейчас всё будет кончено. Он довольно расплылся в клыкастой улыбке, в глазах вспыхнули самодовольство и гордость, а разум рисовал страх в лице противника. Он уверенно перевёл взгляд на коммуниста, целясь точно в голову… и замер в удивлении. Тот и не дрогнул. Советы глядел на него с абсолютным спокойствием, не выказывая ни одной мышцей хоть капельку страха.       Третий опешил. Недавняя уверенность дала трещину с почти слышным хрустом. Он ожидал, нет, был уверен, что тот запаникует и немец сможет увидеть ужас на чужом лице. Звериный страх — тот же, что не раз искажал лица противников на фронте и тех, кто оказывался перед сталью. Но нет, ни грамма чувств, что он желал, и не мелькнуло в золоте. Только пустота и холодное, непроницаемое спокойствие, от которого внутри что-то неприятно сжалось.       «Warum hat er keine Angst?» — палец на курке предательски дрогнул, не в силах прожать тот до упора. Сомнение ударило резко, как пощёчина. Всё происходящее с ним — заговор? Ловушка? Они же не дадут ему уйти, так ведь?.. Может, всё это… просто бессмысленно? Он громко вдохнул, вокруг все замерли, затихли, как расшуганное зверьё. Глубоко внутри поднялась дрожь. Настоящая, что даже зубы застучали. И, в отличие от Советов, скрыть этого он не смог.       — Не глупи, Третий, — начал коммунист, чуть приподнимая ладонь, сдерживая окружающих солдат. — Опусти оружие.       Голос его звучал уверенно и, как показалось немцу, странно по-доброму. Взгляд был прямым, читающим и спокойным, будто он глядел сквозь Рейха. Вот только это спокойствие раздражало. Даже в силу своей неопытности и юности, нацист не был глупцом и прекрасно понимал, что это лишь попытка удержать его. Однако решение пришло в голову молниеносно. Устремив взор в пол, он медленно стал опускать оружие. Плавно, неуверенно, так и продолжая сжимать до скрипа. Исподлобья он продолжал безотрывно глядеть на мужчину, чувствуя, как внутри всё кипело. Он видел, как на лице Союза проступает лёгкое удовлетворение, как будто тот действительно счёл, что добился своего.       — Молодец, — голос прозвучал победно и с лёгкой усмешкой, как неровный шаг заставил его осечься.       В одно мгновение, прежде чем хоть кто-то успел отреагировать, Третий резко перехватил пистолет. Движение его было быстрым, стремительным, резким, точным до автоматизма. Ствол юрко щёлкнул в его руках, как дуло оказалось наведено на него самого. Без каких-либо сомнений иль колебаний, только решимость и выбор, который казался единственным выходом. «Auf keinen Fall, ich gebe nicht nach, — сжав до скрипа зубы, он приставил оружие к виску, рефлекторно жмурясь. — Fahr zur Hölle!». Он прокусил до крови губу, надавил на курок. Щелчок — и… тишина?..       Германия только и успел распахнуть в удивлении глаза, как подоспевший красноармеец со всей силы приложил его по затылку. Казалось бы, онемевший до этого мир вдруг обрёл звуки, а сознание тут же расплылось в мутных пятнах. Он выпустил из заломанных рук пистолет и грузно свалился на колени, чувствуя, как тепло разошлось по месту удара. Дальше всё было смутным. В голове загудело и зашумело; голоса утратили чёткие черты, слова стали мерзкой какофонией. Он помнил, как увернулся от удара, как со всей силы вгрызся в руку навалившегося на него. Только сил надолго не хватило. Пары ударов было достаточно, дабы немецкое воплощение свалился с ног окончательно, не имея сил подняться. Он корчился от боли, взвыв, как подстреленный зверь, и за всем этим наблюдал коммунист, довольно ухмыляясь так бесящей до отвращения ухмылкой. «Zumindest habe ich es versucht, — подбадривал себя Третий, как его вновь ткнули головой в землю, швырнув под ноги Советам. — Versucht». Кто-то ещё зло пнул его в бок, выдавив хриплый кашель, как СССР заговорил:       — Хватит, Георгий, прекратить самовольство! — он оглядел нациста, что сплюнул на землю сгусток слюны с кровью, тянущийся тонкой нитью, что тот сходу оборвал, вытирая губы. Весь в ссадинах и разбитым носом, он громко дышал, приподнявшись в полулежащем положении. И, словно чувствуя на себе чужой взгляд, он зло покосился на Союза, со всё той же ненавистью. Сердце коммуниста забилось чаще. — Просто сломай ему левую руку.       Германия только и успел широко распахнуть глаза в удивлении, как чужие руки схватили его за плечи, в очередной раз повалив на землю. Третий в ужасе заметался, начал ругаться, зло рыча, да ничего не выходило. Он тяжело дышал, сердце ходило ходуном от волнения, как в плечевую кость пришелся удар, за ним ещё и ещё. Не сдерживая голоса, он кричал во всё горло, чувствуя, как-то начинало саднить. Не с первой попытки, но в руке что-то хрустнуло, отдавшись болью во всём теле. Пальцы его онемели, а следом и рука целиком, что даже двинуть ею почти не выходило. Это длилось вечность, как казалось самому воплощению. Солдаты во всю измывались над ним, пока Советы молча наблюдал. Взгляд его был восторженным и удовлетворенным, так и крича, что ему происходящее нравилось. А когда ситуация начала выходить из-под контроля, коммунист вмешался.       — Довольно, рука ему ещё будет нужна, — воплощение СССР подошёл ближе, оглядев трясущегося от боли, нациста, не упускающего возможности и попыток подняться. — Оставьте нас.       Красноармейцы переглянулись: кто-то да начал отступать к выходу сразу же, другие, видя, что остальные не спешат приступать к приказу, временили. Один только Георгий, мужчина лет за сорок с выбритый едва не под ноль русыми волосами и тёмными, глубокими синими глазами, не спешил выполнять волю Союза. Он молча смотрел на лежащего у его ног нациста, что, шипя и скалясь, постепенно приподнимался, опираясь на локтях. Но, не успел мужчина и сказать что-то, олицетворение сделал это первым:       — Это приказ, и он касается всех! — одного только взгляда Советов хватило, дабы те поторопились, спешно скрываясь за массивной дверью. — Не забудьте её запереть.       Мужчина последовал последним, нехотя двинув к проёму. Коснувшись металла, он обернулся на воплощение, что, не сводя золотистого глаза, провожал каждого из ныне присутствующих. Кивнув, красноармеец прикрыл за собой дверь, что с громким щелчком захлопнулась. Следом раздались два поворота ключа. Слышавший это немец лишь колко взглянул в сторону врага, что стоял менее чем в паре метров от него. Рейх кое-как принял сидячее положение, тело всё болело, какие-то ранки да кровоточили, включая и разбитый нос. Прижав к нему ладонь, он запрокинул голову, стараясь остановить кровь, но бдительности не терял.       Внутри уже зародилась нотка паники, что испуганной птицей кидалась из стороны в сторону. Он понимал, что происходящее грозит ему не самым счастливым концом и это удручало. Ещё вчера всё было хорошо, всё было так, как того хотел он, а сегодня… Вытерев кистью проступившие капли, он опустил взгляд, повернувшись куда-то в сторону. Краем глаза он следил за Союзом, понимая, что не зря он всех выгнал, что-то сейчас произойдёт. И чем больше он думал об этом, тем сильнее тонул в ворохе опасений, так и затягивающем его с головой.       — Твоё безрассудство тебя однажды погубит, — ступая в сторону двери, начал СССР. — Ты как раскрытая книга для меня, фриц, твоя судьба — это лишь моё решение. Имей это в виду.       Слова едва касались слуха нациста, что полностью погрузился в свои мысли. Взгляд его одно косился на сапоги, в левом из которых, как он помнил, был спрятал маленький стилет. «Leichtsinn? — Склонив голову к плечу и стерев подсохшую кровь со щеки, он с хрипом вздохнул. — Vielleicht ist es so». Дрожащие пальцы с опаской коснулись обуви, скользнув вглубь. Только тонкие пальцы соприкоснулись с чем-то холодным, на душе стало спокойнее, он ловко подцепил нож, извлекая из обуви, неуверенно, но оглянувшись на коммуниста.       — Поучиться бы тебе смирению и послушанию, — с грохотом коммунист защелкнул щеколду внутреннего замка, провернув ту до упора, что лязг с мерзким скрипом-писком раздался по всему помещению. — Впрочем, времени у нас для этого очень предостаточно.       Нацист медленно привстал с места, шатнувшись на едва держащих его ногах. Тело саднило и ныло, но назойливая мысль подталкивала его к действиям, повторяя, что попробовать стоит. Сцепив зубы, он шагнул на встречу Союзу, что так безрассудно повернулся к нему спиной, явно забывая, что находится наедине с врагом. Тот всё продолжал вещать Рейху о «перевоспитании», но сам немец был зациклен на одном — прирезать эту сволочь и как можно скорее. Оказавшись ближе и заведя ладонь со стилетом, Третий крепче сжал рукоять меж дрожащих пальцев, стараясь и дышать тише. Секундное сомнение промелькнуло подобно вспышке, но он отмахнулся без раздумий. А только расстояние оказалось в два-три шага, приготовился к выпаду. Мгновение и он атаковал.       С отчетливым стуком, Рейх приложился щекой о твердую поверхность, что звук эхом отдался, как казалось, в мозгу. Холод металла в раз прошиб его до костей, обжигая ушибленную кожу. Место удара сразу же запульсировало, но только он попытался отпрянуть, скинув с себя так и навалившегося коммуниста, как тот стал напористее, вдавив нациста с такой силой, что массивная дверь звякнула сдвинувшись. Нацистская Германия лишь жалобно пискнул, сильная рука сжалась до хруста, заламывая его собственную едва не до вывиха. На вторую надежд и не было.       От неудобного расположения в шее болезненно потянуло, а правое плечо и вовсе свело в судороге. Рейх, скрипя зубами терпел дискомфорт, пока ему не начало становиться хуже. Стараясь повернуть голову, что была прижата ничуть не хуже тела, он стукнулся и без того разбитым носом о металлическую поверхность, что рана вновь закровоточила. Дышать стало практически невозможно, кровь перекрыла дыхательные пути, струясь к губам и подбородку, будоража рецепторы привкусом металла, так и заигравшем на кончике языка. Воплощение тут же закашлялся, бегло задышав ртом, что алые капли размазались, растираясь по губам, виднеющимся клыкам и одежде. Третий зло зыркнул на оппонента, жмуря так и задрожавший правый глаз. Старый шрам дал о себе знать, что в раз заставило отвернуться, скрыв часть лица за растрепанной челкой. Сам же СССР лишь довольно искривил губы, происходящее нравилось ему с каждой секундой лишь больше. Внизу приятно тянуло, жар неспешно распространялся по телу, даря неимоверное, пускай и едва уловимое, но удовольствие. А в голову да начали закрадываться различные мысли.       — Loslassen! — зло протараторил немецкое олицетворение, дёрнувшись назад, как тут же был с силой возвращён обратно, с звонким стуком приложившись уже углом лба. — Gen-ug…       Союз не многозначно хмыкнул, но отвечать не стал. Ситуация сама располагала на исход лишь в его пользу, так и крича: бери, не стесняйся. Но что-то останавливало его, сдерживало и убеждало насладиться столь болезненным ожиданием, смакуя предвкушающее и распаляя до припадка. Вот только голодный взгляд да цеплялся за каждую деталь, находя в этом немце всё больше и больше интересного.       Тёмные волосы, растрёпанные, а где-то и даже спутанные, беспорядочно торчали в разные стороны, едва прикрывая открытую шею. Такая тонкая и изящная, с парой виднеющихся родинок изображающих кривой треугольник, она прямо-таки манила мужчину, дабы тот сжал её иль оставил пару видимых следов. Но куда больше привлекал опоясывающий узор, будто пунктир, по которому пленнику стоило отсечь голову. От этих мыслей СССР аж усмехнулся, сходу подмечая, что от живого немца будет куда больше пользы. И, словно это подтверждая, Рейх громко выдохнул, так и вздрогнув, что вибрация коснулась и тела коммуниста, особенно в районе пониже. Не менее красивыми казались ему и волосы цвета вороньего крыла. Слипшиеся от влаги пряди поблескивали под светом тускловатой лампы, разыгрывая в мыслях картину, как тот бы вцепился в них, зарываясь пальцами и наматывая, чтобы с силой одернуть на себя. А как был бы приятен слуху тот сдавленный вскрик иль стон, что Союз бы и выбил из глотки дрожавшего в его руках фрица.       От фантазий стало в разы горячее, будто кровь закипала внутри. Советы чуть пошатнулся, тут же упираясь более свободной рукой подле нациста, почти что, нависая над ним. Он слышал, как шумно дышит Третий, взглатывая накапливающуюся слюну, смешавшуюся с кровью, чувствовал, как от напряжения содрогаются мышцы, что взгляд да скользнул дальше, цепляясь за участки открытой кожи. Та вся покрылась испаринами, а пара редких капель пота да скатывались вниз, исчезая за испачканным в пыли и красноватых пятнах воротнике. «Хорош», — подметил про себя мужчина, облизнув нижнюю губу, как невольно засмотрелся на окровавленные губы и яркие алые дорожки, не прекращаемо сочащиеся из разбитого носа.       С новой силой он навалился на Германию, что тот едва удержался на слабеющих конечностях. Союз так плотно к тому прижался, что Рейх аж подскочил от неожиданности, вцепившись зажатой меж ними рукой в шинель. Онемевшие пальцы едва сгибались, впиваясь в ткань что была возможность, сам же он ощутимо напрягся, прошипев что-то непонятное. На это противник довольно хохотнул, чувствуя, как внизу стало теснее. Разум рисовал невообразимые картины: каждую извращённую хотелку и мечту, что мог бы воплотить олицетворение хоть сейчас. Ему хотелось душить немца, схватиться за открытую шею руками, сдавить до хрипа, чтобы тот бился как в припадке, захлёбываясь в слюне и слезах. Хотелось вцепиться в неё зубами, прокусить кожу и плоть, чувствуя столь сладкий вкус крови, что так маняще, яркими струйками да текла по его коже.       Не сдержавшись, он вывернул тому руку в сторону, выдавив сдавленный, но столь громкий крик и заставив выгнуться сильнее, вплотную прижавшись к его паху. Возбуждённых член, была бы его воля, стоял колом, налившись кровью и пульсируя. Сковывающая его ткань сдавливала, теснила до боли, смазываясь в так и сочащейся смазке. Почувствовавший это немец замер, не сразу, но сообразив, что да как. Неописуемый ужас смешался с ненавистью и отвращением, отобразившись в округлившихся глазах. Казалось, что он и дышал реже, а как у шеи, уловимым горячим касанием о кожу, раздался выдох, он и вовсе затих.       — Расслабься, фриц, я не буду тебя здесь иметь, — с угрожающими нотками, прозвучал шепот по правое плечо. — По крайней мере, сейчас.       Ладонь скользила по одежде, вырисовывая неведомые узоры. Прижимаясь щекой к шее нациста, он по-хозяйски изучал его, оттягивая края кителя, что пуговицы вот-вот и готовы были отлететь. Проведя вдоль по груди, он опустился ниже, сжав пальцы на талии, ремень подскочил выше, неприятно сдавив под рёбрами, а ушибленное ранее место заныло куда сильнее. Рейх цыкнул, ласка Советов казалась больше мучительной, чем приятной, но вырваться не выходило. Как вдруг пояс кителя со звоном свалился на пол.       — Was du?.. NEIN! Genug, lass mich gehen! — Третий заметался, забился меж чужой грудью и металлической дверью. — Nein, nein! NEIN!       Голос его дрогнул, сбившись в срывистом икании. Чужие пальцы ловко разобрались с преградой, оказавшись под тканью, касаясь едва не самых уязвимых мест. Рейх вновь протестующе дернулся понимая, что сказанное может оказаться ложью, но тут же оказался вдавленным в двери и прижатым со спины. Явно раздраженный поведением нациста, Союз сдавил тому бедро, а следом и паховую связку, буквально выдавив из того вскрик. Немецкое олицетворение с силой сцепил зубы, тот сжимал кожу невыносимо, что в глазах начали скапливаться слезинки. Он упёрся головой о металл, прижав ту к плечам, будто прячась, в то время как коммунист опустился непозволительно низко.       Сердце пропустило удар, а по щеке скатилась первая слезинка, оставляя за собой влажную дорожку. СССР победно ухмыльнулся, бежать тому теперь точно некуда. И немец это понимал. Рука плавно скользнула вверх-вниз, взбудоражив пленника до мурашек, что он напрягся, вытянувшись как струна и раскрыл рот в быстром вдохе. А как только тот ухватился сильнее, сжав едва отозвавшийся член нациста сквозь ткань, Рейх встрепенулся.       — Ш-ш-ш-ш, — только и прозвучало в ответ аж у самого уха, как Советы зажал его рот, а взмокшей шеи коснулись сухие губы, — ты же не хочешь, чтобы мои солдаты заглянули к нам прямо сейчас, верно? Как они взвеселяться, увидев тебя… таким.       На последнем слове он огладил виднеющийся бугорок на брюках, так яро отреагировавший на настоящую ласку. Румянец в раз вспыхнул на и без того алых щеках немецкого воплощения, что сразу же отвёл глаза в сторону, не дав их взглядам пересечься. Союза это повеселило, но желание уже было куда сильнее прежнего и останавливаться теперь он явно не собирался. Уверенно толкнувшись бёдрами, он едва не повалил немца, утыкаясь ему в затылок. Ладонь уверенно заскользила вдоль выпирающей ткани, нащупывая головку, массируя ту сквозь сковывающие её одежды. Нацист сдавленно охнул, не в силах сдержать вырвавшегося почти стона. Происходящее пробуждало в нём противоречия, кидая меж «нет, не хочу, это отвратительно!» и «почему же это так приятно?..». Тело само реагировало, отзываясь толчками и подрагиваниями, а как жар разошелся по всему телу, нацист не выдержал, протяжно ахнув и жадно ухватив воздух ртом. Но только СССР попытался оттянуть брюки, Германия пришел в себя.       Учуяв беду Третий оживился, заворочался и зашипел. Позволить сделать с собой такое он не мог, принимая это за ещё какое принижение. Он живо начал брыкаться, стараться вырвать целую руку, сквозь боль хватаясь сломанной конечностью хоть за что-то. Только Союз попытался перехватить того второй ладонью, он резко дернулся назад, частично попав затылком оппоненту по челюсти. Советское воплощение аж громко сомкнул зубы, прикусив кончик языка. Натянутая ранее струна терпения со звоном лопнула, заставив делать всё быстро и без запинок. Схватив Рейха за волосы, он со всей силы впечатал того лицом о двери, что звон и крик, перешедший в ругань, эхом разнеслись по коридору. А после по металлу потекла кровавая полоса.       Отпустив, Союз с любопытством взглянул на Рейха, замершего как статуя. Всё его лицо было в свежей жидкости, капающей с острого подбородка. На лице отобразился испуг, он, шмыгая носом глядел на торчащий окровавленный кусок, понимая, что это мог быть и его конец. Одним лишь чудом он не лишился глаза, проехавшись наискось, в попытке освободиться в момент удара, по выпирающей детали. Оббитая и заострённая, торчащая на бок, она явно могла ранее служить дополнительным засовом, а может и ручкой, которой, к слову, не было. От осознания этого мгновения стало не на шутку страшно, а со спины послышался довольный смешок и тихое: «В крови ты мне больше нравишься».       Перчатки со скрипом вновь скользнули по бедрам, намекая, что отставать Советы не намерен. Правый глаз от напряжения задёргался, внутри у Германии что-то происходило и далеко не хорошее. Коммунист трогал его как хотел, не чувствуя сопротивления, но только пальцы сомкнулись на шее, с силой поворачивая к себе, Третий едва не сорвался. Три громких стука, прозвучавшие по ту сторону металла, буквально спасли его от очередной фатальной ошибки. Готовый вцепиться зубами как не в руку, так в шею врагу, немецкое воплощение отвлекся, чувствуя, как замер и мужчина. Зло что-то буркнув, он хотел было вновь прижать пленника, да звук повторился, но в разы настойчивее.       — Товарищ, СССР, всё в порядке? — чуть неуверенно прозвучал голос у самой двери. — Мы слышали шум и…       — Я просил не тревожить меня! — в голосе коммуниста так и читалась злоба, что не менее отчетливо отображалась в его взгляде и мимике, так хорошо читаемой на лице близь глаз нациста. — Ещё одна оплошность — и рассвет будешь встречать у стенки.       — Мне очень жаль, но вас уже ждут, — на одном дыхании протараторил солдат. — Все ваши указания также выполнены, подготовка завершена.       Вздохнув, СССР заглянул в лицо нациста, задумчиво размазав кровь большим пальцем у его губ. Третий зло зыркнул в ответ, с некой гордостью и самодовольством, явно понимая, что удача на его стороне. Только нотки недавнего страха всё ещё читались в мелкой дрожи и бегающему взгляду. Не сопротивляясь, он вскинул голову к верху, как того и хотел оппонент, поджимая и сдавливая тонкую шею, направляя большим пальцем под подбородок. Челка спала на бок, показав кривой шрам под глазом, глубокий, изрубцованный и, как считал сам Третий, до ужаса отвратительный. В золотом глазу читалась досада и обида, он не моргая всматривался в перепачканное лицо напротив и яркие пурпурные глаза, так и горящие жизнью. Желаемое у него перед носом, а насладиться, как ему хотелось, нельзя. Но Союз ухмыльнулся, твердя себе, что времени, чтобы это исправить у него предостаточно.       Наклонившись чуть ближе, он прошептал одними лишь губами: «как же тебе повезло», отстраняясь и позволяя нацисту спокойно отступить назад. Сам же коммунист, поправляя пояс на галифе и подскочившую шинель, измерил шатающегося противника взглядом, только сейчас обратив внимание на его рост и телосложение. Почти с него же ростом, немного худоват и с чутка женскими чертами — тот не был похож на вояку, хотя воплощение знал, что на фронте Рейх бывал не редко. «Жаль не повидались, — в мыслях тут же промелькнула картина, как фриц, потрепанный и изрядно изранен, сражается на поле боя, не уступая бывалым воякам. — Хм, я бы на это посмотрел». Возбужденный орган всё ещё требовал внимания, хорошо виднеясь сквозь ткань, но Советы игнорировал это, не показывая этого абсолютно ничем, скрыв всё застегнув низ шинели.       Шагнув вперёд, он постучал по двери в ответ, открыв при этом щеколду, с силой потянув за язычок. Часть замка противно запищала, но так просто не поддалась, как по ту сторону начали проворачивать ключ. Немец смотрел за этим безотрывно, прижимая здоровой покалеченную руку. Дверь со скрипом отворилась, в проёме показались двое солдат, один из которых вероятно и обращался к олицетворению. Он живо встал в стойку смирно, начав что-то лепетать, но разум Германии медленно путался, давая знать о явном исчерпании ресурса.       — Снять замки с этой стороны и как можно быстрее, — скомандовал СССР, ступая в сторону выхода, как взгляд так и припал к приникшему Рейху, что-то вот-вот и был готов свалиться на пол. — А ты устраивайся поудобнее, нам с тобой предстоит ещё очень много… интересного.       На последнем слове он ехидно прищурился, кратко и едва заметно улыбнувшись. Немец аж поёжился, скривившись в отвращении, тело обдало холодком, а на душе стало в разы неприятнее. Глядя, как тот удаляется, он молча вслушивался в приглушенный стук каблучков и отдающий тихим поскрипыванием писк натёртых кирзачей, что становился всё тише и тише. После заперли и саму дверь, повернув ключ ровно два раза, погрузив помещение во мрак догорающей керосиновой лампы. Оказалось, на дворе была глубокая ночь.