Отчаянный подарок под взорванной ёлкой

Наконец-то стало полегче. Впервые за долгое время я действительно выспалась. Может, секрет в том, чтобы ложиться под утро, а вставать после обеда? И пусть я рада, что постоянная головная боль отступила, внутри копится тяжесть. Похоже, я тревожусь. Почему? Стоит пойти глянуть, в порядке ли Сеня. Нет времени размышлять о прошлом. Я обязана защитить его теперь. Когда мы шли на семинар первого декабря, я была зла на малого. Мне отчаянно хотелось, чтобы он наконец-то завёл собственные мозги. Может, научился бы чему и смог бы оставить меня в покое. Вспоминая ту себя теперь, я хочу то ли смеяться, то ли плакать. Вышло совсем не празднично, но Сеня и правда стал гораздо взрослее. Я была бы рада, если бы не одно но… — Привет, Света! — машет мне Хельга. — Мы тут постепенно собираемся. Непривычно без Мелиссы за столом. И сумасбродная Лунария сюда больше никогда не ворвётся… Но я пообещала себе не думать о прошлом — ради будущего. Цзеюн как всегда мучает чайный пакетик. Хё-чан спит с открытыми глазами. Манолис просматривает материалы карточки. Кансё-кун мастерит бутерброды. — Привет. Моего ещё нет, да? — Я тут! — Сеня выглядывает из кладовой. — А Люк? Я привыкла время от времени держать всех в поле зрения, но чем меньше нас и чем больше этажей, тем легче затеряться. Тревожно. — Пошёл в медпункт за спиртом, — поясняет Хё-чан. Получается, она не спит. — Кто-то поранился? — напрягаюсь я. — Не-е-ет, это у нас новый эксперимент! — радостно выдаёт Сеня. А, то есть очередная пьянка. — Если что, спиртное не помогает согреться. Оно только ускоряет потерю тепла, — говорю очевидное я. Пусть меня считают заносчивой и скучной, но это — факт. — Сестрё-ё-ёнка, ну нечего нам больше делать! — А новый этаж? — А мы решили его бойкотировать! — подмигивает Кансё-кун. — Но ведь там может быть что-нибудь полезное! — Пока что новые этажи приводили в основном к новым жертвам, — вздыхает Цзеюн. — Сейчас у нас уже есть всё, кроме тепла. Не думаю, что там могут быть обогреватели. — Но всё равно! Честно говоря, я тоже так не думаю. Хотя хватило бы даже одного на всех. Впрочем, кто знает? Кансё-кун смог подключиться к интернету, собрав адаптер из секс-игрушек. Сеть нам, правда, быстро обрубили, но всё же… — Привет всем, кого ещё не видел! Я принёс всё, что было! А вот и Люк. Он, мне кажется, вообще не изменился с первого дня. Как был туповатым, так и остался. Чувствую, глупость его и погубит. — О, Люк, огонь! — кричит Сеня. — Сейчас я всё смешаю! Но пить лучше завтра, чтобы настоялось! — Тогда чем займёмся сегодня? — скучающе протягивает Хё-чан. — Может, всё-таки посмотрим на пятый этаж? — ещё раз предлагаю я. — Поедим и решим, — Кансё-кун ставит на стол бутерброды. Два, четыре, шесть… Хм, похоже, здесь шестнадцать штук. Шестнадцать… Сейчас в игре нас вдвое меньше, чем в начале. И станет ещё меньше. Я не верю, что больше никто никого не убьёт, как бы мы ни братались, как бы мы ни клялись… Сама в этом участвовать не хочу. Кажется, мне хватило и того, что было… Не думать о прошлом. Не думать о прошлом. Не думать о прошлом. — Сестрёнка, а ты чего не ешь? А? — Кажется, я задумалась, — улыбаюсь в ответ и беру бутерброд. Не расслабляться. Держать всё под контролем. Следить, чтобы всё было в порядке. Звучит так, как будто я главная злодейка, но — нет. Эти правила были со мной всю жизнь. Когда с одной стороны от тебя недалёкий братец, а с другой — орава детей разных возрастов, глаза на затылке вырастают сами собой. Если что-то случится, это будет моя ответственность. Но со стороны, конечно, кажется, что я просто милая девочка Снегурочка — весёлая, наивная, легкомысленная… Я упустила все шансы стать такой. Впрочем, здесь наивным и легкомысленным не выжить. Когда бутерброды заканчиваются, мы всё-таки идём на пятый этаж. Больше делать нечего, а сидеть на месте холодно. — Думаю, мы разочаруемся, — по пути вздыхает Манолис. — Мне тоже кажется, что там не будет ничего полезного, — соглашается Хё-чан. — Если мы хотя бы запас свечей найдём, то уже не будем мёрзнуть так сильно, — оптимистично отмечаю я. Правда, я бы нам свечи не доверила. Задремав у огня, мы рискуем сжечь школу раньше, чем её обрушат взрывы. — Итак, пятый этаж… — открывает дверь Хельга. — Выглядит, как и раньше. Тут вроде был кабинет химии и обычные аудитории. — Сейчас увидим, — кивает Кансё-кун и следует за ней. — Действительно: кабинет химии, — указываю на ближайшую дверь я. — Значит, и тут, в общем-то, ничего не поменялось, — соглашается Хельга. — Кстати, меня недавно посетила мысль: а что если это на самом деле не наш корпус «Пика надежды»? — Что ты имеешь в виду? — не понимаю я. — Возможно, это очень похожее место, но на другом острове, — пожимает плечами она. — Скажем, нас могли бы перевезти, пока мы спали. — В таком случае, копия слишком точная, — качает головой Кансё-кун. — Ладно, что у нас в кабинете химии? Шкафы со стеклянными дверцами, набитые реактивами. Ряды парт и высокий учительский стол. Плакаты с формулами. А ещё… — Гляньте! Это же горелки! — счастливо кричит Люк. — Мы спасены! — А? Ты про спиртовки? — переспрашивает Манолис. — То есть у нас всё-таки есть небольшой источник тепла! — Главное — самим себя не поджечь, — осторожно отмечает Хё-чан. А я слежу за Цзеюном. Его глаза прямо-таки горят, когда он осматривает один шкаф за другим. — Ты увидел что-то полезное, Цзеюн? — интересуется Кансё-кун. — Да! Вообще… Хм… Не обязательно горение… Можно… Хм… Если будет ёмкость… Да, точно! — Я один ничего не понял? — откликается Сеня, и мы смеёмся, пока Цзеюн краснеет. — Цзеюн, для новогоднего персонажа ты слишком увлечён химией, — с улыбкой отмечаю я. — Ну… На самом деле… Ладно, дело в том, что моя семья работает в подпольной химической лаборатории. Такое дело часто передаётся по наследству, так что меня обучили всему ещё в детстве. Однако к искусству меня всегда тянуло больше, чем к науке. Семья не одобряла мои увлечения, поэтому я научился всё делать сам: шить костюмы, накладывать грим, организовывать представления… Когда меня пригласили сюда, отец сказал, что такого клоуна дома больше не ждёт… Впрочем, речь не обо мне, а о химии! Здесь есть кое-что полезное. Если найдутся подходящие сосуды, то я смогу собрать для нас химические грелки. Знаете, при некоторых реакциях выделяется тепло. Вот, это будет что-то такое. Надолго заряда не хватит, но потом можно сделать ещё… вот… Люк подхватывает Цзеюна на руки и кричит: — Цзеюн! Дорогой! Ты наш спаситель! Говори, что делать — мы всё, что угодно!.. — Для начала поставь его туда, откуда взял, — усмехается Кансё-кун. — А то Цзеюн сейчас сознание потеряет. Оставив парней помогать Цзеюну, мы с Хельгой и Хё-чан идём дальше. Две следующие аудитории оказываются пусты — даже парт нет. — Может, кто-то до нас пустил на растопку, — шутит Хё-чан. — Это могла бы быть неплохая идея, если бы в школе была печь или камин, — соглашаюсь я. — Но вообще странно, что здесь пусто, — хмурится Хельга. — С другой стороны, может, мебель переставили в другие аудитории. Давайте смотреть. И всё-таки нет. Все остальные аудитории, кроме последней, были так же пусты. Они напомнили мне кладбища. Кладбища милой школьной повседневности. Кладбища того, что с нами больше никогда не случится… — И всё-таки мы все умрём, да? — еле слышно вздыхает Хё-чан. Я не хочу думать о прошлой ночи, но не могу. Почему Лунария выбросилась из окна? Она должна была остаться последней. Она единственная должна была выжить. Должна была победить нас всех. Но вместо этого Лунария взяла и умерла. Так глупо умерла! Я не могу расспросить её, и это сводит меня с ума. Почему она ушла раньше, чем ответила? Почему она умерла? Если уж Лунарии больше нет, то у остальных ни единого шанса. — Однажды — разумеется, но уж точно не здесь, — твёрдо возражает Хельга. Ладно, Хельга тоже сильная. Но по-человечески сильная. А для того, чтобы покинуть этот заколдованный замок, человеком быть недостаточно. Придётся превратиться в демона. Кто из нас уже смог? Хм… — О, тут что-то новенькое! — это Хё-чан заглядывает в последнюю аудиторию на этаже. Я улыбаюсь. Только что Хё-чан боялась смерти, но вот радуется дополнительной паре одеял. — Значит, ещё футоны? — уточняет Хельга, и я вслед за ней захожу внутрь. На столах разложены не футоны — спальные мешки. Перепроверяю бирки: до -10°. Добавить сюда грелки Цзеюна — и беспокоиться не о чем. Кроме взрыва, разумеется. — О, вот вы где! Цзеюн там как раз более-менее закончил! А что тут у вас такое интересное? Это к нам присоединяется Люк. Пару секунд спустя он пританцовывает от счастья. Да-да, теперь он не замёрзнет. Ура! На ужин мы решили приготовить что-нибудь все вместе — отпраздновать утепление. Теперь нас всего восемь — кухня больше не тесна для всех сразу. Я не знаю, что я чувствую по этому поводу. Я запрещаю себе знать. Мы с Сеней и Хё-чан возимся над тортом за обеденным столом. Бисквитные коржи нашлись в морозилке — оставалось лишь подогреть. Смешав крем из сливочного сыра, сахара и какао, я старательно обмазываю коржи. Сеня крутит для меня тарелку, а Хё-чан делает фигурки из темперированного шоколада. Наверное, набила руку на шоколаде для Дня святого Валентина. Кансё-кун у плиты следит одновременно за мисо-супом и за удоном с морепродуктами. Цзеюн нарезает овощи для будущего жареного риса. Хельга занимается канапе из всего, что нашлось в холодильнике. Люк варит компот из замороженных ягод и сухофруктов — Сеня объяснил ему, что к чему. Манолис как раз заканчивает греческий салат. Все увлечены процессом, все в себе, слышится только стук приборов, и бульканье воды, и шипение масла… Сладкая жизнь. Сладкая тишина. Сладость медовой поминальной рисовой каши, которую никак не выходит проглотить до конца. Я жую, жую, жую и глотаю, а она не отпускает… Когда я учила бесчисленные японские иероглифы, меня забавлял тот, что в слове 忙しい — занятой. Пусть его радикал — сердце, но мне правая часть скорее напоминает 小 — маленький. Слева 亡 — умерший, чем-то напоминает рисунок гроба. Занятость — сердце умершего, сердце мертво. Занятой — мало до гроба. Вот и мы — заняты. Мы стараемся убить время, улучшить свою жизнь, порадовать себя, подсластить то знание, что до гроба нам всем осталось ужасно мало. Ладно, чего это я? Какой такой гроб? Кто сюда попрётся собирать бесхозные гниющие ошмётки тел? Вороны разве что… В антониме занятого — 暇 — много всякой ерунды, но вот слово свобода — 自由 — довольно забавное. Сам + причина. Ты свободен, когда ты сам себе причина. Была ли я хоть раз сама себе причиной? Скорее уж забывала о любых собственных мотивах ради чего-нибудь поважнее. Я хотела хотя бы раз быть своим самым главным человеком. Хотя бы раз делать не то, что от меня ожидается. Вышло плохо. Не потому, что не получилось так, как я запланировала. Нет. Потому, что даже тогда я не смогла стать своей собственной причиной, субъектом собственной жизни. Жизнь… От мыслей об иероглифах меня отвлекает Люк: — Витя, оно уже готово или ещё нет? Выглядит как да, но я не знаю, как оно должно быть! — Дай попробую! И наконец тишина — тягучая, как умирание — разрушена. Вот оно. Я хочу, чтобы всё здесь рухнуло. Я хочу перестать ждать. Я устала. Ужасно устала. Сколько бы сладостей я ни съела, во сколько бы спальников я ни завернулась, на какой бы этаж ни отправилась, только тянется, тянется, тянется умирание — как бесконечная ириска, не отстающая от зубов. Хватит! Хватит! Хватит! Но я кричу про себя. Внутри я могу быть себе кем угодно. Но снаружи — только то, что от меня ожидают. Торт. Он готов. Хё-чан украшает его шоколадными цветами. А в центре, кажется, иероглиф удачи. Кое-кто очень удачно умер. Для кое-кого время больше не тянется до скончания века, аминь. Но я обещала себе не думать о прошлом. — Похоже, мы всё, — отмечает Хельга, и я на мгновение думаю: она это о том, что у меня едет крыша. Но нет, дело в столе. Мисо-суп в мисках, жареный рис в таких же. По центру — большая миска салата, ещё одна с удоном, четыре тарелки с канапе, кувшины с компотом, а по центру — торт. — Итадакимас, — сложив руки у груди, едва ли не хором выдыхаем мы. Спасибо за эту сладкую жизнь. Спасибо за чудесный вечер. Мы с благодарностью принимаем еду, которую мы приготовили из того, что было. Мы с благодарностью принимаем жизнь, которую мы кое-как лепим из того, что здесь есть. Жизнь — это же хорошо, да?