label trust

Одиночество касается подушечками пальцев кожи, скользит сухостью по влажному телу от макушки к кончикам пальцев и укалывает по больному — по пустоте, по нахождению в чужой квартире, по нужде в людях, в альфе, в конкретном альфе, по ненужности и страху оказаться пойманным за не самым хорошим деянием. Нехорошее оно потому, что никто не разрешал — конечно, Чонгук разрешил остаться в квартире, где он уживается со своим братом, по старой дружбе и из-за невыносимости видеть омегу таким разбитым и обессиленным не только течкой, заглушенной таблетками, но и общей усталостью от учебы — трогать вещи, думать о них и их владельце, лежать, касаться, дышать ими, прижимать к телу, оставлять на них свой яркий аромат, о котором сейчас совсем позабыл и в будущем уж точно отчитает себя за это. Он отчитает себя за всю наглость, за излишние грезы в голове, которые родились давно и не вытекают только из течности, которая, к слову, длится четвертый день. Осталось совсем ничего — последние сутки, — однако вынести в своей квартире он не мог: ему пустой воздух заламывал тело, ему тяжело было что-то сделать и остановить поток желаний, из-за которых он здесь — в просторной, но захламленной квартире, в спальне брата его друга, в куче вещей, свернутый калачиком, со вспотевшей темной макушкой и волосами, с трясущимся от стресса телом и сухостью во рту, с бессилием, со страхом, бьющимся по перепонкам сердцебиением, с уверенностью, что сюда никто не придет, с верой в слова Чонгука о безопасности и тайности посещения, с желанием уснуть и раствориться в куче ткани, ношеной совсем недавно Хосоком, переведенным в университет курс назад и пишущим в свободное время с Юнги одну курсовую работу на двоих из-за распределительного списка куратора, с мыслями о нем, о его красоте и нахождении рядом, со страхом оказаться слишком близко, ослабеть и разболтать каждую ниточку влюбленности, которая сплетается в единый клубок и разматывается, оплетая Юнги тугими петлями, которые стягиваются еще сильнее сейчас и душат влюбленностью и одиночеством. Он будет одинок до завтрашнего утра: Чонгук сказал, что они хотят съездить в соседний город и посетить родителей, поэтому места и времени в квартире хватит омеге для последнего дня течки. К Чонгуку доверие полное: они общаются с первого курса и сплели очень тесную дружбу, несмотря на отличность вторичного пола, из-за него Хосок сменил универ и ни о чем не жалеет. Юнги одновременно жалеет и благодарит весь мир за такого прекрасного двоюродного брата его лучшего друга, который и поможет, и выслушает, и расскажет, и поддержит, и возьмет поддержку с ладоней, заперев в самом сердце. Хосок сам сказал, что всю поддержку Юнги хранит на отдельной полке в душе (Юнги тоже хочет иметь в душе полки, а не хаотично разбросанные воспоминания, мечты и чувства. Тогда он точно мог бы определиться, на какой полке он положил все, связанное с Хосоком. Интересно, а какую значимость имеет полка, на которой лежит поддержка Юнги?) и помнит все самое значимое и связанное с Юнги. Юнги не помнит, слишком ли он покраснел и смутился в тот момент, когда они в библиотеке решили пооткровенничать. Он не помнит, как выглядел Хосок, ведь они смотрели не друг на друга и ощущали напряжение в моменты излишних слов. Он помнит руки, неловко мнущие тетрадь, он помнит, как замедлилась работа над курсовой из-за общей неловкости. Он помнит их общий аромат, он помнит тепло чужого тела и то, как они проспали несколько часов в библиотеке и были найдены прижатыми друг к другу и унявшие неловкость, назвав про себя ее дружеской, преподавателем. Они тогда решили поужинать в ближайшем кафе и чуть не уснули в маршрутке, из которой Юнги вышел раньше Хосока и остался с пустотой, ноутбуком в сумке на плече и шлейфом, надолго забившимся в нос и разум Юнги как особенное и очень важное, на шарфе. Сейчас он не представляет аромат, а ощущает его всем телом. Он переворачивается на другой бок, лицом к стене, и накрывается с головой толстовкой грязно-зеленого цвета. Ладони обнимают тело и сжимают кожу — ему очень нужно присутствие Хосока, ему нужно просто коснуться его и наконец-то выдохнуть, расслабиться. Ему достаточно присутствия Хосока, он не хочет большего. Ему становится душно и тревожно, сквозь пелену приоткрытых глаз он запоминает размытый кусочек стены, который заменяется темнотой закрытых век и тишиной отдаляющегося мира. Ему удается уснуть до вечера. Он не спал практически сутки, из-за чего и позвал к себе Чонгука, слезно прося дать что-то из вещей Хосока. Он сотню раз извинился за такие ужасные мысли, но ничего не мог с собой поделать. Чонгук знает достаточно, сам строил догадки об их истинности и принял решение не мешать и дать всему развиться самостоятельно; ему по старой и крепкой дружбе Юнги рассказывает все, а о Хосоке поначалу молчал, но в очередной свободный вечер, протекающий в квартире Юнги за сериалом, признался и выложил слишком много, отчего потом долго волновался. Чонгук не сказал ничего плохого и поддержал друга, дав слабую надежду, что может что-то да получиться. Он не дает ложную надежду — он искренне верит в это, он надеется на расклад судьбы, подобный раскладу в его голове, где Юнги и Хосок счастливы рука об руку. Они достаточно сблизились, правда, умалчивают об этом друг перед другом или стараются это скрыть из-за страха отказа. У Юнги этих страхов выше крыши: он боится слишком ярко проявиться, быть слишком очевидным, быть слишком холодным, говорить слишком много, недоговаривать; он боится с ним выпивать, ведь тогда расскажет все и будет стыдиться этого всю оставшуюся жизнь, он боится ночных разговоров, ведь они, черт, пропитаны атмосферой самых близких сердцу и правдивых слов, которые Хосок говорит слишком часто. А Юнги смущался, давая себе слово, что в последний раз ответит ему такими же безболезненно оторванными от сердца слова в темноту комнаты с остатками вина и с парным одиночеством из-за оставившего их наедине Чонгука. К сожалению, они не целовались. Юнги бы очень хотел, чтобы Хосок хоть раз выпил больше нормы, хоть раз, хоть раз уловил в Юнги нечто особенное и влюбленное — он готов спалиться, готов ощущать вину за свои ошибки, но ради касаний Хосока он готов пожертвовать — и бы коснулся губ. Но как назло Хосок не пьянеет, не переходит за грань, не наглеет. Он слишком хороший (черт, Юнги одновременно обожает это и ненавидит, он хочет лезть на стену после очередного вечера с вином из-за хорошести Хосока), он тонет в его поступках, хочет тонуть в руках, взгляде и эмоциях. К сожалению, Юнги приходит в полудреме к мысли, что никогда это не случится и они точно не истинные, иначе бы он сейчас точно был не один — не поцелуются. Юнги просто помешан на запахе сырого асфальта с нотками разряженного после грозы воздуха, таких запахов точно полно. Он найдет замену. Он найдет похожее и не будет так страдать..верно же..? Парень морщится. Сон показывает страшные картинки, он швыряет его в разные углы, отчего начинает кружиться голова. Юнги сглатывает и стягивает с головы толстовку. На часах на тумбочке, от которых комната с закрытыми шторами получает единственное свечение, в котором можно разглядеть максимум черты лица, девять вечера. Через двенадцать часов ему нужно будет уехать отсюда. И вздыхает. Горько и шумно, переворачиваясь вспотевшим телом в свободной спортивной одежде на спину. Он слышит шорох — словно что-то переминается с ноги на ногу, готовится к атаке в беге — и пугается, оттого поворачивает голову к проходу и садится на кровати. Тело начинает трясти, он шумно глотает волнение и слюну, смотрит перед собой на человека, а потом на кровать, на которой словно гнездом обложено место сна Юнги. В комнате слишком сильно пахнет свежим хлебом и сахарной пудрой, словно они сейчас не в спальне, а в пекарне, в которой Юнги любит с Хосоком пить кофе в перерывах. — Х-хосок?..— он хочет сомневаться, он надеется, что это пришел Чонгук, что после сна обострилось обоняние и он чувствует запах вещей, а не исходящий от человека в проеме. Он так надеется, так трясется телом и шумно дышит, не знает, куда себя деть, и в застывшей полувставшей на колени позе смотрит перед собой и роняет слезу, незаметную даже для него самого. Это точно Хосок. Почему он молчит? почему он не накричит? почему не обнимет? почему не вышвырнет? почему он не движется? он зол? счастлив? у него голова полна черными мыслями? он потерян? — Ч..чонгук разрешил остаться, — голос тихий, однако он срывается и закрывает лицо руками из-за потерянности. — Я знаю, что это ужасный поступок, я знаю, что нельзя было принимать предложение Чонгука остаться, я знаю, что нужно было просто взять от тебя вещь, но…я понадеялся на хороший исход.. прости, прости меня, пожалуйста…просто мне ничего не помогает… я уйду как только ты скажешь, только, пожалуйста, пусть это не станет слишком переломным моментом в нашем общении, хорошо? — он всхлипывает не в первый раз и смотрит, сев на кровати, меж пальцев, медленно и боязливо убирает ладони от лица. Хосок молчит. Ему становится еще страшнее, руки начинают дрожать и он обнимает себя. Тело пульсирует от высокой температуры. Кажется, что еще секунда напряженности — и начнет кружиться голова. Хосок поджимает губы и медленно идет к кровати. Юнги смотрит ему в лицо и шмыгает носом, кусает щеку и боится пошевелиться. Внезапно Хосок стягивает с себя бомбер и накидывает его на плечи. В это движение он вкладывает много тепла и давит волнение в себе, шумно выдохнув. Когда бомбер, насквозь пропитанный феромонами оказывается на плечах, Хосок касается их и прижимает Юнги к себе. — Он тебе нужнее, — он аккуратно, не отпуская, садится на кровать и забирается с ногами, чтобы находиться напротив. Руки перемещаются с плеч за спину, он сцепляет запястья и втягивает чужой феромон. Светлая макушка опускается на плечо, он рвано выдыхает и устало прикрывает глаза. Их близкое общение позволяет так легко коснуться, понять без слов. Интересно, если бы они не были друзьями, то ему сейчас не позволили подойти? — Спасибо, — выдыхает и кусает нижнюю губу, собираясь с мыслями и утирая о чужое плечо в футболке слезы. Хосок приоткрывает веки и смотрит на Юнги с остатками испуга на лице. — Я не переборщил? — Почему ты начал оправдываться? — Хосок мягко касается темных волос. Голос его нежный и тревожный, а тело уже почти расслабилось. Он очень устал от поездки и изменившихся планов, и никаким уголком мозга — даже тем, что отвечает за розовые грезы с Юнги — не мог представить, что в пустой квартире одиночество не будет иметь компанию. Уж тем более, такую. От неожиданности ему хочется обнять Юнги до невозможности дышать и громко закричать от счастья. В легких цветет дуэт феромонов, тяжесть дня на плечах так и тянет его в сон, который хочется разделить с Юнги. Он постоянно думает об этом, он даже завел больше подушек, чтобы иметь ложные компании. Сейчас они сбиты в угол кровати у спинки, чтобы не мешались. В голове Хосока все тоже сбилось в угол и боится выйти наружу, чтобы помочь хозяину сообразить нечто большее, чем вопрос. — Потому что мне никто не разрешал сюда проходить. Я просил Чонгука дать мне что-то из твоих вещей, но он предложил остаться тут… и я не мог удержаться… он сказал, что вы приедете завтра. — Чонгук уехал, а мне стало не очень хорошо: поплохело и я подумал, что поднялась температура. Я очень хотел к родителям, но я бы не вывез поездку в несколько часов. Сейчас я не знаю, что со мной. Может быть, я просто устал. И это уже не столь важно, потому что я не один. — Мне жаль, что ты не смог поехать, — оторвавшись от плеча, Юнги прислонился губами к чужому лбу. Хосок смотрит из под ресниц и тепло улыбается. — Температуры у тебя нет, может быть, просто устал? — Ты горячее, чем я, в сотню раз. Конечно, ты не ощущаешь температуру, — хмыкает. — Но не суть. Сейчас мне лучше и я просто хочу спать. — Я могу остаться? — тихо спрашивает и отворачивается лицом в окно. — Я тебя и не выгонял, — Хосок аккуратно роняет вместе с собой Юнги на кровать и, поерзав, ложится удобнее, не выпуская парня из рук. — Тебя последнюю неделю не было видно и создалось ощущение, что от меня важную часть оторвали. — Я из-за течки решил ограничить себя ото всех, — Юнги ложится ближе и утыкается носом в шею, закрывая глаза. — В особенности от тебя. Иначе бы я не вывез и валялся у тебя в ногах при первой встрече. — Ты настолько сильно во мне нуждаешься? — Более чем. Я чуть ли не рыдал, когда просил Чонгука дать мне хоть что-то. — Почему ты не попросил меня самого? — Не думал, что тебе такое было бы приятно получить. Мы же просто друзья, да? — Но то, что мы друзья, не отменяет моей симпатии к тебе. Хосоку Юнги интересен чуть ли не с первой встречи: тогда Чонгук гордо показал, что его окружение состоит из Чимина и Юнги, а остальной уник он посылает куда подальше и морщится от однокурсников. Хосок тогда посмеялся с ложной причины для гордости, ведь Чонгук просто стесняшка. Наверное, поэтому он и собрал вокруг себя самых мягких людей, коими являются Чимин и Юнги. О первом известно минимум, ведь он много работает и учится, поэтому общение ограничивается на время учебы, а с Юнги они очень спелись. Чонгук везде таскал за собой парня и вел себя довольно ярко, чем вызывал у Юнги смешки и теплые улыбки. Хосок на фоне брата тускнел и являлся более спокойным, уравновешенным и взрослым духовно. Эта черта стала основной из причин, почему им комфортно проводить время вместе. Курсовая только подкрепила связь и родила большее количество совместных важных моментов. Они стали часто тусоваться втроем в квартире Чонгука и Хо, иногда Чимин тоже находил на них время. Но лучше было тогда, когда Чимин и Чонгук покидали спальню. Болтая алкоголь в бутылке, Хосок держался, чтобы не выпить слишком много, ведь тогда он сделает слишком опасные ходы, пересечет границы и вызовет отвращение. Он старался не спалиться за долгими любованиями парнем, он благодарен за то, что из света только фонари за окном и настольная лампа, ведь Хосоковы глаза в темноте теряются и неясно, куда именно они смотрят, а Юнги выглядит ещё красивее. Настолько, что хочется допить вино и впиться в губы, совершить роковой шаг в пропасть с закрытыми глазами, надеясь на водную гладь вместо острых камней. Даже если бы и была вода — он не был уверен, что сумеет совладать и научиться плавать, ведь Юнги особенный. — Я тебе.. интересен? — с некой опаской Юнги поднимает глаза и тут же их опускает. — Да. С нашей первой встречи, — он стягивает с чужих плеч бомбер и накрывает одеялом горячее тело Юнги, а после и себя. — Я очень боялся показаться каким-то неправильным, типа сразу думаю о какой-то фигне, а мы даже не друзья. Ты очень особенный для меня, Юнги, — делает паузу. — Могу ли я сказать ещё кое-что? — Что? — Ну, — протягивает и цепляет тёмную прядку волос за ухо. Юнги слегка отстраняется, поднимает глаза к чужим и выжидает явную смущенность. Часы на тумбочке светят на лицо, отчего Хосок кажется ещё более красивым. Красивее обычного, ведь он не скрывает своей неловкости от прикосновений, от тепла Юнги, от их близкого положения друг другу, от сильного феромона. Последнее Хосоком ощущается по-иному: Юнги никогда излишне не распылял им и аромат просто витал в воздухе, легонько касаясь лёгких, и растворялся, словно боясь быть замеченным и пойманным. Они пахли ярко и вкусно в парном одиночестве, во время выпивки и откровенных разговоров, чем незаметно пытались насытиться и оставить в голове самым ярким воспоминанием ещё один вечер. — Ты очень мне интересен, Юнги. Даже слишком интересен, — он смотрит на парня и кусает губу. Взгляд Мина падает по случайности на чужие губы, и Хосок смущается. Лёжа, ему становится некомфортно, поэтому садится и трет ладонями лицо. — Я полностью доверяю тебе, но мне неловко, — и убирает руки, касаясь одеяла на бедрах. Юнги плавно перемещается к тому на колени и кладёт голову на них. Он сегодня особенный, он слишком светится. Жар, к слову, спал: Юнги не ощущает излишне острых проявлений организма, внимание переместилось на Хосока, поэтому не так больно. На коленях очень удобно, Юнги позволил себе эту шалость и пообещал в голове, что не будет смущаться по этому поводу завтра утром. Хосок смотрит на Юнги и заливается румянцем. Очевидно, что язык, как и мысли, заплетаются. Юнги безумно обожает видеть такого трепетного и нежного Хосока. — Ничего страшного, — тихо успокаивает Юнги и ложится на бок — спиной к краю кровати и лицом к торсу Хосока. Глазами бегает по футболке перед собой, затем выше, и он улыбается. — Я без слов понимаю, что ты имеешь в виду. И я тоже испытываю слишком много важных и значимых для меня чувств. — Я как-то говорил об этом с Чонгуком, — ладонь скользит к спине и останавливается на лопатке. Юнги ложится ближе, чтобы Хосоку было удобнее прикасаться. — И… я намекнул на одну важную вещь… За окном слышен дождь. Хосок поднимает голову, словно сквозь шторы можно что-то увидеть. Или просто эмоционально готовится, ведь не хочется сказать неправильно и испортить момент. Рука слепо перемещается на волосы, он оглаживает тёплую кожу и слегка грязные прядки. — Мы говорили об истинности. Я слышал много ароматов, подобных твоему, но ни один не ощущался так трепетно и по-родному, как твой. Я слишком привязался к тебе, а потом уже к феромону, поэтому не подумай, что я из-за запаха в тебя вцепился и изначально ты меня интересовал как тело… — Я бы никогда не подумал так, — возмущается и приобнимает, останавливаясь ладонью на бедре. — Просто я слишком резко стал с тобой сближаться, и мне иногда самому казалось, что я веду себя неправильно. — Мы не обязаны вести себя как два смущенных влюблённых неловкыша. Мы же не какие-то стереотипные герои из книжек, да? У нас с тобой крепкая дружба без чёрных помыслов, так почему мы должны вернуться к заводским настройкам? лучше уж как сейчас, чем как придумывается в романах. Я не хочу, чтобы наше общение портилось из-за каких-то чувств, знаешь ли, — рассуждая в попытке успокоить, Юнги смотрит на Хосока. Ладонью он оглаживает бедро сквозь джинсы, умиротворяя. — Ничего не испортится, я обещаю тебе. — Но ты уже смущаешься! Значит ведёшь себя как в книгах. — А ты весь такой уверенный из-за течки! — Ничего подобного, — Юнги переворачивается на спину. — Просто я не хочу думать слишком много и тратить время на смущение, если ты, блин, самый близкий мне человек. Тебе тоже советую. — Вообще-то я тебе тут про истинность глаголю, — Хосок говорит тише и наклоняется. Юнги усмехается. — А ты вон как развязался языком после того, как сильно испугался, когда я пришёл. — Развязался, потому что мои обостренные эмоции пришли в норму после твоих слов. Я же тебе доверяю. Полностью. — Полностью? — Хосок указательным пальцем очерчивает линию роста волос у виска и опускается ниже, касаясь кожи челюсти и подбородка, внимательно прослеживая за движением, словно все это — сон, после которого все вернётся на свои места, и этот вечер исчезнет из памяти. Лежащий на коленях Юнги с яркими глазами в темноте ночи и свете настольных часов, с улыбкой и теплом, с ярким родным феромонов, тесно и едино сплетающимся воедино с хосоковым, с доверием и спокойствием. Хосоку не верится, что случайная череда событий придёт к такому. — Ты имеешь наглость сомневаться? — Сложно поверить в происходящее, потому что ты слишком прекрасный для меня. — Я такой же прекрасный, как и ты, — и тыкает пальцем в чужой нос в двадцати сантиметрах от него. — Так что не думай гадости. — Хорошо, — Хосок тепло улыбается и берётся за запястье, целуя в костяшки. Это действие немного сбивает с толку лежащего, и он краснеет, отводя взгляд. — Можешь, пожалуйста, продолжить говорить о феромонах? — он шепчет и берётся за держащую его руку, кладя на грудь. — Мне очень хочется услышать об этом, — а ещё он растерян от таких тёплых действий. — Хорошо, я постараюсь, — Хосок садится ровно и выдыхает. Из-за неловкости он смотрит на складки постели, горы вещей и тело Юнги в помятой футболке и штанах. Таким домашним и расслабленным он ни разу ещё не видел и, к сожалению, потому что он сейчас в максимально комфортном и теплом обличии и ещё красивее обычного. — Я говорил об этом с Чонгуком. Я специально выстроил разговор так, чтобы мы пришли к мыслям о тебе. По Чонгуку ощущалась, что он ждал этот разговор. Я заикнулся об истинности и том, что твой феромон ощущается слишком родным. Ты его не распыляешь так ярко, как все остальные, но мне хватило ощутить тягу и важность. — Я делаю это намеренно. Вдруг возникнет мысль, что я специально это делал? Типа, привлекаю внимание и прочие гадости, — дополняет монолог, медленно очерчивая восьмёрку большим пальцем на коже запястья Хосока раз в двадцатый. — А я в это время прислушивался к феромону и хотел почувствовать его как можно ярче. — Теперь тебе его предостаточно, да? — Да, спасибо за это. Но даже когда его было мало, я все равно ощущал его слишком близким моему организму. И об этом я говорил с Чонгуком; я очень долго обдумывал предстоящий диалог. Рассказывать было очень волнительно. Мне было страшно, что он посчитает, что я собираю чушь. — Ты собираешь чушь, когда волнуешься. — Да, ты прав. В итоге мы медленно беседовали за пивом после твоего ухода ещё где-то час и сидели на кухне. Чонгук очень хорошо справился с работой слушателя. А ещё он хорошо поддержал и дал мне веру в то, что я не в бреду. Я начал разговор с феромонов, навёл на мысли, что мне всегда нравился запах выпечки и что я встречал много омег с таких запахом, но ни один так приятно не отпечатался в памяти, как твой. Потом само собой с алкоголем на пару я начал говорить о тяге к тебе, наших общих воспоминаниях, по которым я тащусь. В конце я уже признался, что интерес к тебе стал больше, чем дружеский. Чонгук ответил очень мягко и меня это воодушевило. Сейчас мне кажется, что он догадывался обо всем, — к концу слов он смотрит на внимательно слушающего негромкий голос Юнги. — Когда я говорил с ним об истинности, то Чонгук тоже поддержал. А ещё дал прозрачный намёк, но я его проигнорировал и решил, что сам себе додумал это. — Нам давно было необходимо поговорить между собой. — Не думаю, что мы тогда были готовы. И сейчас тоже. — Сейчас тоже? — Угу, — кивает. — Не до конца точно. Просто у нас не было выбора. Я рад даже, — садится на кровать. Ладони опускаются на укрытые одеялом бедра Хосока ближе к коленям. Движение неуверенно, но очень желанное. — Я тоже рад, — улыбнувшись в ответ, наклоняется к шее и вдыхает феромон. Кожа слишком теплая, он мягко касается её губами и повторяет на плече. Юнги трется виском о чужие волосы и перемещает ладони на плечи. — Не отстраняйся, — просит шёпотом, — моё тело тогда меньше болит. — Как скажешь, — в голову приходит игривая шалость, и он её без раздумий исполняет: слабо кусает плечо и смеётся, получая шуточный толчок в грудь. — Дурак, ты слишком рано зазнался. Не забывай, что я все ещё Юнги, который может подраться. — Со мной ты никогда не дрался, даже когда мы сильно ругались, — обняв за шею и талию, он валит Юнги на кровать головой ко входу. Скользнув телом чуть выше, прижимает парня к груди, к пропитанной до невозможности их общим феромоном футболке. — Полежи так. Я читал, что самый сильный феромон исходит от грудной клетки. — У тебя она уже пропахла мной, — улыбнувшись на глубоком вдохе, он расслабленно вытягивает ноги. — Мне слишком нравится это сочетание. — Тогда мы точно можем быть истинными? — Даже если это не так — я не побегу сломя голову к какому-то альфе и не брошу тебя. Я не убежал бы, даже если бы этого разговора не состоялось и мы были на стадии мнущихся на месте влюблённых. Ты бы тоже не побежал, если бы увидел истинного? — Юнги исподлобья обращает взгляд на лежащего с закрытыми уставшего парня. — Я никогда не думал, что кто-то, кроме тебя, появится в моей жизни и так сильно влюбит в себя. Но, если бы он и появился, то я бы не сместил фокус. — Способа определить истинного, кроме помощи во время течки, нет, поэтому мы придём к выводу, что мы и есть они. Генетика – дура, раз наделила нас такой штукой и дала слишком мало ориентиров. Тогда бы мы дополнили свою влюблённость ещё и этим. — Можно же поставить метку и без истинности? — Ты бы хотел её? — Хосок скользит ладонью по волосам и наклоняется для поцелуя в них. С одной стороны ему безумно трепетно и счастливо касаться губами Юнги, а с другой стороны это так непривычно и разрывающе связь с реальностью, что все кажется сном. — Я хочу зарыться в твой запах, в тебя, я хочу всегда пахнуть тобой. Я хочу, чтобы наши запахи смешались и я всегда чувствовал их дуэт. Конечно, сейчас я свой запах из привычки к нему ощущаю только во время течки, но это не важно. А ещё из-за того, что укус внесёт твой феромон в кровь, я буду испытывать меньше болей. — Сейчас у тебя сильно болит тело? Когда я пришёл, я будто ощутил все твои страдания внутри себя. Пока ты не перевернулся на спину, я стоял в полминуты на входе и в меня впитался не только феромон, но и твоё состояние: аж колени немного подкосились. Это меня и спалило. — Сейчас мне почти не больно: просто ноет внизу, но главное то, что я могу с тобой говорить, поэтому это не так важно. И ты ощутил слишком много, когда стоял на входе: мне почти не было больно, просто ломило все тело. У меня уже последний день течки, поэтому все не так масштабно. — Солнышко, почему ты не написал или позвонил раньше? — грустно протягивает Хосок и прижимает Юнги ещё сильнее, касаясь губами макушки. — У меня аж сердце кровью обливается от твоих слов. — Сейчас мне хорошо, так что лишний раз не грусти. Тебе нужно поспать. И мне тоже. Я не спал часов двенадцать из-за течки, — Юнги тихо смеётся в чужую футболку от теплых действий. Он слегка отстраняется и смотрит в глаза, которые имеет право изучать, не скрываясь. Тянется руками к чужой макушке и спускается с нее к шее, после обхватывая ладонями лицо. Большими пальцами гладит нежную кожу щёк, следит за действиями, но после касания запястья Хосоком резко поднимает удивлённые глаза к чужим. Хосок кусает губу, держит руку Юнги и шумно выдыхает. — Можно перед тем, как мы уснем, я тебя поцелую? — нежное касание с запястья перемещается к лицу — тёплой щеке с едва различимым в темноте румянцем, с загоревшимися от неожиданности вопроса и растерянности из-за отсутствия опыта глазами выше — и шумно сглатывает. Юнги уже не прижимается к Хосоку, однако сбитое сердцебиение слышит, пусть и плохо из-за своего ускорившегося и бьющего по перепонкам, и кивает неуверенно и одноразово, вмиг теряя все силы смотреть в глаза, оттого закрывает их и затаивает дыхание. — Можно, — звучит тихо и трепетно, Юнги сжимает край чужой футболки и шумно вдыхает пьянящие феромоны. Сердце, кажется, бьётся ещё быстрее и уже как-то по-безумному, оттого ощущается, что он не дотянет до касания губ и погибнет заранее. А так не хочется, так не хочется, ведь к Хосоку прикоснуться не только по-дружески есть желание уже не первый день. Он ощущает, как Хосок кладёт обе ладони на щеки. Это движение очень неловкое и тёплое, Юнги отклоняет голову для удобства и смотрит сквозь ресницы на Хосока. Он словно излучает солнечный свет и тепло в тёмной комнате, даже в такой напряжённый момент своей неловкостью создаёт только умиление, от которого Юнги улыбается. Хосок без лишних слов подаётся вперёд, накрывая тёплые губы в ранках своими — не менее тёплыми, но более целыми. Внутри и в мире все замирает: дождь словно затихает, вкус губ ставится излишне ярким, а феромон омеги забивается в нос большим количеством. Хосок так давно хотел это сделать и был на грани так часто во время выпивки, но сейчас пьян только Юнги и усталостью, и ему этого достаточно. Он осторожно сминает губы, стараясь не спугнуть своими действиями. В Юнги не читается дрожь или отстранение, что облегчает душу Хосока, и он сильнее приближается телом, повернув слегка голову для более удобного поцелуя. Юнги опускает руку на талию и сам слегка сминает чужую губу, а альфа улыбается в поцелуй, приподнимая подбородок парня выше для большего удобства и поворачивает голову, целуя под противоположным углом, скользнув едва заметно кончиком языка меж губами и совсем немного дразняще смочив их этим. Юнги шумно выдыхает из-за нехватки воздуха и отстраняется, опалив дыханием чужие губы. Хосок целует его в уголок губ, в щеку, скулу, висок, спускается к ушной раковине, мочке и останавливается на шее. дыханием подогревает кожу, касается её, оставляя влажный след. У Юнги душа замирает, он понимает, к чему все может прийти и не хочет противиться. Он оглаживает чужую шею и наклоняется к уху, чтобы пустить по телу Хосока мурашки от: — Я тебе разрешаю, Хосок. Я тебе все, что захочешь разрешу, потому что я полностью тебе доверяю. После чего целует в мочку. — Хорошо, — сглотнув, он прикрывает глаза и проходит языком по клыкам. Они немного возбудились из-за вседозволенности. — Спасибо за это, — и целует шею, вдыхая феромон. — Ты точно готов на это? Метка спадёт не скоро, даже если мы перестанем быть настолько близко. — Дурак ты, раз сомневаешься в этом, — шепчет в ответ и гладит светлые волосы. — Куда ты уже собрался? Я тогда хер отойду от тебя, так и знай. — Я просто боюсь сделать что-то не так. Ты слишком драгоценный, — улыбается и льнет навстречу ласке. Юнги безумно комфортный. — Как две драгоценности могут друг друга разбить? Мы дополняем нашу прекрасность, Хосок. И я хочу получить частичку тебя, я хочу утонуть в твоём запахе и пропахнуть им насквозь. Не важно, предназначены ли мы друг для друга, потому что с истинными мы не знакомы и они не достойны приходить на все готовое. И вообще — мы друг для друга предначертаны, отвечаю. А если и нет — то сами себе линии нарисуем. — Могу ли я сказать, что люблю тебя? — Да, — кивает. Они очень давно знакомы, чтобы такой вопрос вызывал неоднозначную реакцию. — Тогда, — он пристаёт на локтях. Юнги переворачивается на спину и смотрит в глаза нависшему над ним, — я люблю тебя. — И я тебя, — Юнги расплывается в улыбке, в ответ его целуют в уголок губ и тянут за запястье, усаживая для удобства укуса. Огладив плечи, Хосок наклоняется к шее, проведя по месту её перетекания в плечо языком. Целует раз, облизывает губы от волнения и оставляет влажный поцелуй. Юнги отклоняет голову и шумно сглатывает. В тишине душной комнаты слышно шершавое скольжение языка по коже — Хосок боится приступить, оттого тратит время на слабую помощь подготовки кожи — и шумное дыхание, как Юнги ерзает на кровати и уже хочет прижаться к чужому телу. Воздух между ними собрался душой тучей и не даёт сделать глубокий вдох. Может быть, мешает волнение и напряжение, но в голове мыслей, кроме сердцебиения, нет. Хосоково дыхание делает ещё тяжелее: волнение накрывает хлеще от жара к коже, в шею бьётся и плавит, Юнги закусывает губу от желания лечь на кровать и притянуть Хосока к себе, обвить руками и ногами, поцеловать и оставить их не только на губах; ему хочется раствориться в комнате, в постельном белье, в горе вещей альфы. Хочется слишком много, он ведёт ладонью по чужой грудной клетке, животу и бедрам, останавливаясь на согнутом колене. Широко открыв рот, Хосок прикасается зубами к коже, отчего игривость и несерьёзное отношение рушится. Хосок проверяет, подходит ли расположение, затаивает дыхание, как и Юнги, и отстраняется для настоящего укуса. Он касается клыками тела и мягко впивается в кожу. В бледную, гладкую, влажную и природно пахнущую, от которой исходит дрожь, а от её владельца — тихое ругательство и шумный рваный выдох. Юнги смаргивает слезы и отклоняет голову сильней, обращаясь к потолку, но не отдавая в него боль. Тело непроизвольно вздрагивает и Хосок ощущает это, но отстраниться все ещё не может — необходимо подержать клыки под кожей около минуты, — поэтому кладёт ладонь на прижатые к груди колени и оглаживает, успокаивая. Юнги закусывает губы и садится ровно, и зажмуривается: он не задумывался, что от движений кожа под клыками может рваться. Хосок это понимает и вынимает клыки. Слизнув кровь, он зацеловывает кожу, надеясь, что кровь прекратит течь. Не работает: он выпрямляется и смотрит Юнги в глаза, оглаживая плечи. Ладони перемещаются на шею, он целует парня в щеку, где одинокая слеза приостановилась в порах, и еще раз рядом, шепча «ты большой молодец, я сейчас схожу за пластырем» и быстро покидает комнату. Юнги сглатывает и опускает согнутые ноги, смотря в проход. На плече что-то скапливается, он ведёт ладонью и показывает себе кровь на ней. Ранение напоминает о себе пульсацией. Его это не сильно пугает, ведь Хосок возвращается и садится совсем рядом, открывая попутно упаковку. Помимо коробки он принёс салфетки — ими он вытирает кожу и возвращается к упаковке. Руки не слушаются из-за ощущения, что ещё мгновение и Юнги исчезнет. Ему страшно, что его влюблённость испытывает боль не только от течки, а от действий Хо. Ему дурно и тревожно, руки пропускают дрожь. — Не волнуйся ты так, — нежно шепчет и берет из рук пластырь. Глянув на секунду в глаза Хосоку, открывает не поддающуюся упаковку и отдаёт её. Тот тепло улыбается, проводит по коже в очередной раз салфеткой и клеит пластырь, после чего облегченно обнимает. — Ты большой молодец, — шепчет и целует в кожу. — Спасибо, что доверился мне. — Ты тоже молодец, Хосок-а, — шепчет и обвивает мягко шею. — Спасибо, что разрешил стать твоим. — Тебе больно? — Хосок запускает ладонь под футболку и касается пальцами позвонков. Юнги закусывает губу — он слишком приятно касается. — Да, но это не страшно: заживёт, и я буду наконец-то твоим. Буду всегда-всегда ходить с тобой, обнимать, целовать, милашничать, засыпать с тобой, готовить, учиться и делать всякие гадости. Но гадости потом только, учти. — Хорошо, хорошо, — смеётся и клонит на кровать. Юнги поддаётся и падает рядом, вжимаясь в чужое тело тут же. — У меня живот болит уже не так сильно, — потираясь виском о грудную клетку, словно котенок, довольно улыбаясь. — Я очень рад за тебя, — целуя волосы, ворошит их. — Меня так испугал треск кожи, когда ты двигал головой. Я не хотел, чтобы было так больно. Но там маленькие ранения, поэтому быстро заживёт. — И у меня будет метка — две маленькие точки. Сейчас я очень рад, что ты приехал и спалил меня за наглостью. Думаю, Чонгук не сильно обидется, когда узнает, к чему твоё отсутствие привело. Он до потолка прыгать будет, отвечаю. — Ахах, я тоже так думаю. Он там что-то писал, скорее всего, потому что он тебе разрешил быть тут. Представляю, на каких иголках он. — Главное, чтобы он не выдумал себе противности и завтра утром с ними влетит с ногой. — Ну и пусть влетает — кинем в него подушку и продолжим спать. — Нам сначала нужно начать, — ослабив руки на теле Хо, ложится на спину и потягивается. — Остальное обсудим завтра. Да и не только завтра, потому что мы вместе. — Обещаю, что мы всегда будем вместе, котенок, — шепчет и делает глубокий вдох. — Люблю тебя. — И я тебя, солнце, — отвечает таким же излюбленным прозвищем и опускает веки, надеясь уснуть как можно скорее.