У реки

— Уйди с глаз моих.   Предсказание с дребезгом разбилось о керамическую плитку, Бруно вздрогнул и отшатнулся назад, машинально пригибаясь и закрывая руками голову и лицо. Не сказать, что мама его била, но так делали другие дети, которым не нравился юный ясновидец, и сестра, что со злости, пусть и не специально, но могла запустить в него разряд молнии. Бруно сжал пальцы и в спешке накинул на голову капюшон зелёного пончо, которое было ему велико. Слов Альмы он уже не разбирал: в голове звенело от страха и разочарования в самом себе. Снова он заставил mamá ругаться и краснеть из-за непутёвого сына. Изо дня в день он чувствовал себя сущим разочарованием и не оправдывающим надежд мамы и покойного отца, который, как говорила Альма, полагал, что из Брунито вырастит настоящий мужчина, защитник семьи. А он вырос... посмешищем. Он себя-то защитить не может, что говорить о семье! Пепа и то была сильнее него и всё время приходила на помощь. Бруно было ужасно стыдно. — Уходи, пошёл прочь!   Мальчик сильнее натянул капюшон, чтобы закрыть раскрасневшееся от слёз лицо, и, развернувшись, что есть сил побежал к выходу из дома.    Каждый раз, когда он хотел побыть наедине и поплакать без посторонних глаз, он убегал в лес, к реке, где мирное журчание воды и шорох листвы успокаивали его сбившееся при беге дыхание, его трясущиеся конечности и быстро бьющееся в груди сердце. В лесу всегда было хорошо и спокойно. Практически никто не заходил так далеко, людей здесь никогда не было, и только мелкая живность и птицы могли напугать дёрганного провидца, пробегая между кустов и пролетая между кронами деревьев.   Больше ничего...   Бруно пробрался на носочках к берегу реки и плавно, попутно стягивая с головы капюшон, опустился на землю. Холодок, исходящий от воды, приятно щекотал голые ноги, Бруно шумно вздохнул и выдохнул, успокаиваясь.   Который день мама ругается. Ему пришлось зачастить с походами в лес, ибо теперь даже дома он не мог почувствовать себя в безопасности, это такая ирония, что лес, место, полное опасностей, приветливее и спокойнее, чем родной дом, родная Касита, каждое утро встречающая провидца треском лестничных ступеней.   Ему было всего тринадцать. И уже в настолько юном возрасте его дар пережимал ему глотку. Когда они с сёстрами только получили дары, это казалось весёлым, интересным; Бруно с удовольствием осваивал свою способность, предсказывал всякую ерунду, а затем мама решила, что нет лучшего применения его дару, чем помощь жителям Энканто. Они приходят один за другим, надеясь, что изумрудная плитка покажет то, что они хотят видеть, но они хотят слишком много, и в конечном счёте виноват Бруно. Это он нагадал беду. Он делает это специально. Это его вина!..   Бруно тихо всхлипнул, поспешно вытирая выступившие слёзы рукавом рубашки.   Позавчера мальчишки из города подкараулили его, когда он возвращался вечером домой. Самый старший оставил болючий синяк на тощем плече. Он до сих пор пульсировал и болел, потому что выше собственных сил оказалось просто-напрасто рассказать Джульетте о случившемся и выпросить лечебную лепёшку. Меньше всего Бруно хотел, чтобы сёстры его спасали; он что, настолько слаб, что за него должны отдуваться девочки? Мама учила его оберегать сестёр, защищать их...   Бруно снова всхлипнул. И настала тишина.   Даже птицы замолчали. Остановился ветер, не шуршала трава. Поток воды затих, теперь бесшумно растекаясь по своему пути. Бруно почувствовал, как за его спиной кто-то стоит... — Эй, — раздался голос сзади, заставивший Бруно подскочить, как ошпаренного, и, в удивлении распахнув глаза, уставиться на фигуру, вышедшую из-за дерева.   Это был мальчик невысокого роста, в темных штанах и белой рубашке, с невероятно пышными кудрями, что обрамляли его лицо, как шапочка одуванчика. На его карамельного цвета коже расстилались целые полотна веснушек, которых было так много, что Бруно смог рассмотреть их, не находясь достаточно близко. Образ завершал вздёрнутый нос картошкой и большие, ореховые глаза, смотрящие на него с неподдельным интересом и сочувствием. — Опять сидишь тут один и плачешь. Что случилось?   Бруно уставился на него, не в силах оторвать взгляд. — Я тут живу... неподалёку... гуляю, ну... часто, — продолжил он, подходя ближе. Мальчик неловко почесывал пальцем нос, видимо, понимая, как это выглядит со стороны, и пытаясь оправдаться. — как ни пройду мимо, ты тут. Мне и... стало интересно.   Яркий свет рассеивался сквозь каштановые кудри, делая их практически золотыми, Бруно смотрел на случайного собеседника и всё никак не мог сдержать удивления. Он почувствовал... что-то странное. Будто бы что-то встрепенулось в его груди, что-то приятно сжимало и разжимало его рёбра, лишая дара речи. Это пугало и одновременно завораживало... он не чувствовал чего-то похожего прежде. — Ты в порядке? — мальчик пощёлкал перед его лицом пальцами, и только тогда Бруно осознал, что молчал всё это время. Кудрявый мило хихикнул и плюхнулся рядом. — Ты забавный, конечно. Немой, что ли?   Он придвинулся ближе и заглянул в красное лицо. Бруно неловко отстранился, отворачиваясь. Он смог выдавить из себя всего одно слово: — Н...нет. — Ах, вот оно что, — тот улыбнулся. — а я уже испугался! Так что случилось?   Нетерпеливый тон собеседника напрягал, но Бруно, что удивило и его самого, абсолютно не был против поговорить. Что-то в этом юноше его цепляло, может, одного лишь его природного очарования хватило, чтобы расположить к себе даже такого нелюдимого и закрытого человека, как Бруно.   Большие блестящие глаза напротив сверлили его взглядом, пока он пытался хоть что-то сказать, вернее, придумать, что сказать. Правды говорить он не собирался. Но и придумать отговорку... оказалось сложнее, чем казалось. — П...просто... — Просто так люди не приходят каждый день плакать в лес, — ухмыльнулся веснушчатый, снова придвигаясь ближе. — говори! — Я... просто... да... просто так... всё хорошо... — Бруно мямлил и сам не понимал, что мямлил. У него будто язык онемел, иссох и отвалился. Ореховые глаза продолжали с упорством вопрошать. Как здесь вообще можно сохранять молчание? — грущу... наедине. — Из-за чего? — не унимался он. — Это... долгая история.   Мальчик отстранился и хмыкнул. Недолго ликовал про себя Бруно, потому что всего спустя секунду десять молчания кудрявый снова подорвался, светясь. — Совсем забыл! — он схватил, прямо-таки схватил руку Бруно и принялся пожимать её, размахивая вверх и вниз. — Камило! Меня Камило зовут. А ты кто будешь? — Б... Бруно. — Бруно? — Камило вдруг замер и озадаченно обвел взглядом мальчика напротив. Прищурился. Наклонил голову влево, затем вправо. И улыбнулся. — Знакомое имя... не Мадригаль случайно? Я нечасто бываю в городе... ну, знаешь, на самой окраине живу, у гор. Но эту фамилию знает каждый. Волшебные вы потому что... и подарили нам это убежище.   Камило говорил, и его глаза блестели на свету, так сладко звучал его голос, что на секунду Бруно позабыл, о чем речь. Искренность, с которой Камило произносил слова, заставляли грудь провидца пылать, теплеть, отчего ему стало немного жарко. На секунду он забыл обо всех страданиях, которые приносил ему дар изо дня в день, и загордился своей семьёй так же, как восхищаются ею горожане. — Да... Мадригаль, — Бруно еле заметно улыбнулся, его щеки приобрели пунцовый оттенок, ему было до одури приятно от всего, что сейчас происходило. — Вау, — Камило протянул, не спуская с миловидного лица улыбки. — расскажи! Я столько всего слышал, но ни разу не видел вживую, даже не знаю, правду ли мне говорила мама и другие взрослые! Расскажи, умоляю!   Камило схватил его за плотно сжатые кулаки и заглянул своими большими глазами прямо в душу, Бруно опустил взгляд на их сплетённые руки, помялся, улыбнулся пуще прежнего и, в моменте принимая решение, кивнул.   Никогда прежде никто не рассказывал так воодушевленно о семье Мадригаль. По крайней мере, когда речь касалась его, Бруно, непутёвого ясновидца, приносящего беды. Это ужасно льстило.   Впервые за долгое время Бруно разговорился. Сначала скромно, вполголоса, а затем всё громче и отчётливее, с наивной улыбкой на лице; он просто был до безумия рад, что нашёл кого-то, кто будет так улыбаться, слушая его, кто будет разделять его интересы и сходиться с ним, кажется, во всём. По крайней мере, так ему показалось. Так он почувствовал. Жгучее колумбийское солнце готовилось уходить за горизонт, кричали величественные ары, взлетая над лесом, продолжала ласково журчать вода. Бруно лежал на земле и улыбался, смотря на своего собеседника, что никак не унимался и болтал, болтал, слова лились из него как из ведра, Бруно с удовольствием слушал, периодически отвечая что-то в полудрёме. Наверняка сёстры уже забеспокоились. Плавно настала тишина. Когда у Камило наконец закрылся рот, им предстала возможность прислушаться к лесным звукам, умиротворяющим, как ничто другое. Камило в такой обстановке жил всю жизнь, для Бруно же это в некотором роде роскошь, потому что всегда находиться в лесу он попросту не мог. Обязанности, поручения... люди. Так это его утомляло. Чем больше времени проводишь здесь, тем меньше хочется возвращаться в обстановку городской суеты. Особенно теперь. — Камило! Камило! — Мама зовёт, — мальчишка посмотрел в сторону, откуда шёл голос. — не хочу домой! Хочу ещё с тобой побыть... ты такой милый. — Камило склонился над лежащим на земле новым другом и, улыбнувшись, оставил скромный и еле ощутимый поцелуй на его лбу. — мама говорила, что поцелуй — проявление симпатии и любви. Ещё встретимся! Не успел Бруно залиться алой краской, как Камило и след простыл. Провожая взглядом стремительно удаляющийся вдаль маленький силуэт, Бруно переваривал произошедшее. Ущипнул себя за локоть — больно! Это не было сном. Завтра они обязательно встретятся снова.