Часть 1
26 января 2025 г., 21:34
Вляпаться боялись оба. Упорно избегающие привязанностей и связей, не пуская дальше порога: «секс на одну ночь» или «приятелей». Привязанные друг к другу столь сильно, сколь больно расстаться на одну ночь, чтобы увидится на следующий день.
Дитя хаоса. Дитя порока. Чжунли редко встречал таких, взорванных буйством красок. И никогда не встречал таких. А может и встречал, но не отказывает себе в этой романтизации. С рыжим гнездом, ворохом невпопад обрубленных прядей, торчащих в разные стороны. В моменты мрака, где голубой океан становился мглой бездны с сияющими звёздами в ярко блестящих глазах, отражении небосвода и причудливых созвездий. В рыжих пятнышках, очевидно, даже солнце его любило столь сильно, что исцеловало с ног до головы. Тонких пальцах и узловатых, витиеватых шрамах. А ещё он боялся других. Он привык к холоду, ненависти, презрению. Но глаза предательски слезятся, когда его макушку ласково гладят, шепча что-то древнее, как весь этот гребанный мир.
Тарталья не привязывался, выработал в себе это правило, но почему-то у этого не такого древнего старика — красивого мужчины — получалось мастерски обходить защиту. А ещё с него ссыпался песок. У Тартальи он тоже начинал ссыпаться, после двухчасовой лекции истории за ужином. Суть даже не в этом. Аякс — не Тарталья — впервые встретил того, кто относился к нему на равных, не смотрел с презрением, похоже полностью игнорируя факт рода деятельности одиннадцатого предвестника. Мужчина притягивал, манил, привлекал словно свет мотыльков, ей богу, полностью захватывал внимание размерным тоном, словно говорил не о кровопролитных войнах, а о погоде.
Погоду Чайльд запомнит на всю жизнь. Солнечная и по мере действий Фатуи всё более темная, проклятый Осиал, а такое солнышко было. А такие отношения были. Отношения, где не было места боли и страху, где к нему относились с трепетом. И Чайльд, впервые за долгие годы, допустил для себя страшную ошибку, привязался. Подпустил кого-то ближе «приятелей», потому что с этим человеком, с этими умелыми руками, с этим умелым, идеальным, охуеннымневъебенным членом, хотелось больше. Больше секса. Больше, чем секс на одну ночь. Быть драгоценным для него, хотя к нему так и относились — с заботой, лаской, мало по малу залечивая старые гноящиеся раны на хрупкой душе.
Чжунли делал то, чего не делал столетиями: относился с трепетом, нервно целуя каждый миллиметр кожи, целуя глубоко до одури, склоняя себя к чужим ногам, отдавая полную власть. Моракс присваивал людей. Чжунли, изменивший взгляды держался рядом, не переходя черту, заключая контракты. С Чайльдом он не заключал контрактов, пустив всё на волю случая, как глупо. Как больно.
Как больно смотреть в голубые глаза и видеть там разочарование, гнев и несоизмеримую боль. Чжунли залечил ран, приложил лёд, заласкал и сам же нанёс самый глубокий, уродливый, кровоточащий рубец. Пытался остановить, удержать, всё объяснить. Но всё что ему осталось, это смотреть как корабль Фатуи покидает порт Ли Юэ, увозя его пламя, его душу, его любовь.
Чжунли отдал сердце бога Синьоре, но сердце бога Моракс отдал Аяксу.
Чжунли с меланхолией наблюдал как дни сменяют друг друга, как желтые кленовые листья слетают с массивных ветвей деревьев. В груди поселилась пустота, в голове послелился хаос, в руках — дрожь.
***
Моракс вдохнул холодный воздух, он сошел с корабля, а под ногами хрустел снег. Он плотнее заправил меховой воротник, человеческое тело слабо. Дружеская посиделка с крио архонтом? Чжунли не смотрел на девушку, предвестницу, с суровым выражением лица, он лишь смотрел на окружающие его заснеженные виды. Как давно он тут не был. В груди затянуло. Он проигнорировал неприятное, приевшееся чувство пустоты. За прошедший год он привык к нему. Однотонный фон вскоре привыкся, хотя он не мог не отметить свою заинтересованность, невольно в нем тлела призрачная надежда. Он с любопытством разглядывал появившиеся деревянные домики. — Тевкр, не валяйся в снегу! мама будет ругаться, если ты простынешь! Сердце в груди отдалось глухим нервным «ту-дум». Чжунли замер. Тарталья за подмышки вытащил мальчика из сугроба. Глаза геоархонта не отрывались от него. «Вот и всё, ты совсем слетел с катушек на старости лет.» Аякс поставил мальчика на хрустящий снег, смахнул белый хлопок с рукава серой дублёнки и направился к лавочке у дома, едва прихрамывая. Кровь стучала в ушах, заглушая холодный, настойчивый голос девушки, сменившийся повышенным тоном негодования. Чжунли на ватных ногах направился по хрустящему снегу, словно путник, умирающий от жары, наткнувшийся на оазис среди пустыми. Всё вокруг взорвалось, словно на серый пустой холст капнула краска. Голубые омуты засасывали. «Когда долго смотришь на бездну, то бездна тоже смотрит на тебя.» Взгляд у Аякса ошалелый, словно он призрака увидел и Чжунли, судя по тому как взбесновался в нем Моракс, готов поклясться, что сердце предвестника заполошно бьётся. Или это его сердце так набатом колотится? Тело гео архонта ополяет жар, как медь растрепанных волос, когда он жмёт мальчишку к своей грудной клетке и на секунду ему кажется что его драконий хвост бьётся о их ноги, когда руки Аякса льнут к нему в ответ. И мало по малу его «посиделки с крио архонтом на пару дней» превратились в неделю, а потом две. Наполненные разговорами, откровениями, — Моракс почти рычал, когда Чайльд рассказывал о Фонтейне и гидро драконе — и невесомыми, боязливыми касания, трепетом, словно проживая всё как в первый раз. Чжунли чувствовал себя таким живым, как никогда не чувствовал. Осторожность маленького котёнка сменилась лисьей хитростью. Чайльд — о, Аякс — будил в нём зверя, Моракса, стреляя лукавыми взглядами из-под полуопущенных густых ресниц. Дразнил дракона, то невзначай положив руку ему на бедро, где-то прижавшись поближе, практически забираясь мужчине под накидку с меховым воротом, ссылаясь на холод — маленький врунишка, ты ведь всю жизнь провёл бок о бок с кусачими морозами —, то наклониться слишком близко, якобы за спиной мужчины какая-то жутко интересная вещь, давая в полной мере ощутить запах другого дракона, который до сих пор не выветрился — мужчина обязательно исправит это —. И ведь Чжунли смиренно терпел, сжимал руки, когтями вонзаясь в кожу сквозь кожаные перчатки, подавлял рык рвущийся из глотки, задерживал дыхание, чтобы не раздражаться сильнее от запаха верховного судьи. И его терпение оборвалось, как слишком долго натянутая леска. Хватило одной двоякой фразы, которую мальчишка с голубыми глазами нагло прошептал ему на ухо, словно намеренно задевая мочку губами, лукавого взгляда ярко-голубых глаз и всё терпение пересохло как вода в пустыне Сумеру под полящим солнцем в полдень. Он сорвался, затащив, почти затолкав, мальчишку в свой номер в гостинице, не то чтобы тот сильно сопротивлялся, и наконец выпустил и нервно бьющийся о пол драконий хвост и массивные рога, прижимая Акса к стене, жадно целуя в губы, чувствуя как чужие губы отвечают с пылом, как собственнически чужие ноги обхватывают его бедра, а руки мертвой хваткой обвивают его шею. Чжунли жаден до Чайльда. До его дрожи, закатываемых от удовольствия глаз, до его цепких рук. Он срывает с его искусанных губ стоны и вздохи, аккуратно, чтобы не травмировать, прихватывает острыми клыками его кожу и завершает пазл. Вот он, его Аякс, — распластавшийся на смятых простынях скрипучей кровати, растрёпанный, с раскрасневшимися щеками, алыми губами и вереницей багровых меток на бледной веснушчатой коже. Словно и не было того болезненного года, опутанного пылью в пустой груди. Словно не было между ними пропасти. Словно они не тосковали по друг другу, просыпаясь с саднящей болью в сердце, увидев родные глаза во сне. Руки Чжунли дрожат от желания взять своё и страха ненароком ранить. На пол со звоном падают пуговицы с его несчастной рубашки, которую Аякс совсем не пожалел, и в грудной клетке мужчины заполошно бьётся сердце от разливающегося тепла ностальгии. Они горят, охваченные жаром страсти, тех чувств что они пронесли с собой за этот мучительный год. Страсти, с примесью боли и тоски, трепета и надежды. Чайльд льнёт к нему, выгибается, цепляется ногтями за плечи архонта, оставляя красные полосы, и у него под веками сияют звезды, золотые крапинки с рук Чжунли на черной коже. Когти мужчины рвут простыни, боясь случайно вцепиться в крепкие бёдра юноши и он почти рычит от удовольствия, смотря как его ствол пропадает между аппетитных ягодиц. Признаться честно, он часто сдерживал себя от порыва, чтобы случайно не укусить филейную часть буйного предвестника. Его глаза не отрываясь впиваются в тело метающегося лиса. На ребра, которые обтягивает кожа, каждый раз когда он выгибается едва ли не до хруста в позвоночнике; затвердевшие горошины сосков, которые ему так и хочется втянуть в рот, дразня длинным языком и клыками, вырывая из юноши вскрики; разлет острых ключиц; впалый живот с рельефом, закаленным тренировками в Фатуи; и манящие припухшие губы. Тело Чайльда его карта. Карта из созвездий веснушек и витиеватых перепутай шрамов Бездны. Он — его Империя. Его сердце. И Моракс сожрёт любого, кто покуситься на драконье сокровище. Каждого будет ждать неминуемая гибель от властного Рекс Ляписа, сорвавшего свой куш. Он выворачивает Аякса наизнанку, добирается до самой сути, вплавляется в него, и луна свидетель тому, что Аякс совсем не возражает, заходясь полу стоном полу воем в поцелуе, в взрывах долгожданного удовольствия, словно он тот час вознесётся в Селестию. Дракон рычит, почти до хруста костей прижимает к себе, придавив своим телом, обвивая предвестника хвостом, словно охраняя похищенную принцессу, как в сказке. Вот только он любому принцу глотку перегрызёт, стоит ему только сунуться.
