La séparation

      Все случилось словно в одно мгновенье, длящееся на самом деле ужасно долго. Суд, казнь, всепожирающий нарвал, исполнение пророчества. Окончание спектакля, длинной в 500 лет, оставило за собой множество проблем, не требующих отлагательств. Теперь этот непомерной тяжести груз лежал на плечах Нёвиллета – юдекса и, с недавних пор, Верховного правителя Фонтейна. Но он знал, он справится, на восстановление порядка потребуется много сил, но Фонтейн справится. Когда ответы на все вопросы были даны,  Нёвиллет почувствовал освобождение от тяжкого груза ожидания исполнения древнего пророчества, новые обязанности не так сильно страшили, как неизвестность. Перед ним стояла задача решения множества проблем, однако беспокоило его сильнее всего судьба одного человека.       Фурина.       О звезды, не хватит сил описать все муки душевные, что ей пришлось пережить в полном одиночестве. Спектакль длинною в 500 лет отнял у неё многое. Сейчас, наконец освободившись от бремени роли Гидро Архонта, к ней пришло чувство свободы, в сопровождении полного отсутствия плана на жизнь. Все что ей сейчас хотелось – отдохнуть. Наконец отдохнуть от накопившегося ужаса притворства, от бесконечных обязанностях, и таких же бесконечных подданных. Теперь, перед взором, наконец-то открылся мир, за рамками правительственных палат, театров и приёмов.       Тишину просторной комнаты, залитую тёплым закатним солнцем, нарушили несколько коротких стуков. Внезапный гость не нуждался в представлении, за столь огромный промежуток знакомства с ним у Фурины не оставалось сомнений – это был Нёвиллет. Казалось, она не забудет звук его стука так, как не забудет дышать. Позволив тому войти, она услышала вполне ожидаемый вопрос:       – Так... куда ты направишься? – вопрос, заданный абсолютно спокойным тоном, однако сквозивший своей тоской, ставил невольно в тупик. Времени подумать над тем, куда отправиться после завершения "финальной роли", просто не было. Потому что не было понятно: закончится этот ад лицемерия или нет. Но внезависимости от места её дальнейшего назначения, она могла дать ему ответ.       – Хммм, – промычала Фурина в задумчивости, не отрывая взгляда от вещей. Она собирала лишь часть своих пожитков, только те, что могут понадобится в её новой жизни. Большую часть она не смела трогать, лишние напоминания о прошлой жизни только ранят. Не долго думая она продолжила: – я не могу тебе это сказать. Думаю, ты понимаешь почему... – закончила со вздохом. Произносить эти слова было тяжко, необходимость разлуки с единственным человеком, на которого она могла положиться в трудные моменты, ранила лезвием по сердцу. Но другого пути и быть не может: несмотря на свой вклад в её судьбу, он так же был тяжким напоминанием о её прошлой жизни. В этом не было его вины, но ей была необходима свобода от его общества. Воспоминания о каждом порыве все рассказать, трескавшиеся в ту же секунду о сомнения, слишком сильно беспокоили своим "если". Думать об этом было бесполезно, это было последнее чего она хотела прямо сейчас.       – Я понимаю о чем ты, но я пришёл сюда не только за этим, – аккуратно взглянув в её сторону, судья продолжил: – ты можешь попросить помощи в той мере, в которой тебе потребуется, я ни в коем случае тебе не откажу. Я хочу что бы ты знала, что можешь вернуться обратно, когда тебе только захочется. Я готов оказать тебе любую поддержку... – договорить ему не дал раздавшийся в тишине всхлип, гулко разрезавший тишину окружающей их обстановки. Как бы она не старалась ей было трудно сдержать слезы. Слезы горечи многолетних воспоминаний, тысяч мгновенний и эмоций, неразрывно связывающих их вместе. Их Фурина забыть вряд ли сможет, они станут бременем её прошлого, травмой, которую ей ещё предстоит по-настоящему пережить. Проблему их глубоких взаимоотношений, связанных крепкой связью и взаимным интересом, решить сейчас нельзя. Фурине необходимо было время наконец перевести дыхание, обдумать свой смысл и цель жизни, будучи при этом в одиночестве. Не в привычном понимании слова одиночества, – его она прочувствовала полностью и навсегда – скорее наедине с собой настоящей. Ей ещё предстояло полностью осознать себя новую, это займёт уйму времени и сил, но это ей по-настоящему необходимо. Лишь надежда на рождение новой себя в новой жизни удерживало от того, что бы не разбиться окончательно и навсегда.       Нёвиллет это понимал и принимал. Он не мог просить её остаться или позволить помочь, но хотел что бы она знала – во всем Тейвате есть человек, который ждёт её.       Быстро взяв себя снова в руки Фурина вздохнула, развернулась и села на кровать, прямо напротив Нёвиллета. Рядом лежал скромный собранный багаж, знаменующий собой скорый уход владелицы. Набрав в лёгкие побольше воздуха Фурина собралась с силами для прощания:       – Мне приятна твоя забота, но сейчас оно ни к чему. Оставь меня, я ухожу прямо сейчас и не знаю когда вернусь, – говоря эти слова Фурина следила за каждой переменой в лице судьи. Однако за ними последовало то, чего она боялась: Нёвиллет двинулся вперёд и, склонив голову, упал перед ней на колени.       – Прошу, позволь на прощание... – Фурина сразу поняла что тот собирался сделать, поэтому с толикой сомнения протянула тому свою руку. Аккуратная и белоснежная та легко легла в руку судьи, облаченную в строгую чёрную перчатку. За мгновением прикосновения последовал нежный и целомудренный поцелуй. Ощущение губ юдекса согревало не столько руку, сколько грело все её естество. Фурина надеялась сохранить тепло его прикосновений как можно дольше в своей памяти. В этот прощальный жест Нёвиллет вложил тысячи не сказанных слов любви – другого он попросту не мог себе позволить, это принесло бы только боль. Всё тепло мгновения появления любви они разделят на двоих, заречатлив его в сердцах.       Их прощание вышло коротким, но оставило за собой целую бурю чувств. Выходя из помещения, Фурина обернулась в последний раз, что бы посмотреть в глаза Нёвиллета. Мгновенье столкновения взглядами не продлилось долго, но оно было до краев наполнено грустью сожалений и надеждой на возвращение.       Тёплое закатнее солнце сменялось сумерками так же постепенно, как из Фонтейна уходила Фурина. Провожатым ей стал взгляд глубоко родных серых глаз.