NEMESIS

      Масаки привык видеть в глазах окружающих его людей откровенный страх. И без всякого труда читает этот страх даже тогда, когда его тонким слоем прикрывают другие эмоции; так первый прозрачный ледок затягивает озеро при заморозках, и под ним прекрасно видно всё, что происходит на дне.       Инженер хмыкает, делая вид, что не замечает, и привычно утыкается в свои записи. Страх — это нормально. Огромная больница, в которой половина этажей закрыты и заброшены за ненадобностью — филиал ада на земле, а он в ней — дьявол, слово которого закон и наказание. На него и не могут смотреть иначе. Разговаривает Масаки очень мало, тихим голосом, поэтому должен внушать ужас одним своим видом. Как больным и подопытным, так и коллегам, которые работают с ним в одной команде.       Но в этом месте есть одни глаза, в которых Масаки страха не видел ни разу. Почти белые из-за наркотика и безумные, сколько бы он ни смотрел в них — видит одну лишь злую насмешку, сводящую разом на нет всё его самолюбование. Это раздражает Инженера-перфекциониста до трясучки, как и любая вещь, которая выбивается из ряда. И Масаки ловит себя на мысли, что готов на всё ради того, чтобы этот смешок сменился на первородный ужас, как у остальных. Ради обладателя этих глаз он даже возвращается в клинику поздним вечером и остаётся там порой до утра. Проект под названием «Немезис» сейчас требует особого присмотра — он стоит на той самой ступени, с которой может как прыгнуть на казавшуюся невероятной высоту, так и свалиться на самое дно, даже пробить его, послав куда подальше все старания команды.       Похожий на чёрную тень в накинутом на плечи белом халате, Инженер проходит по пустующему вестибюлю к лифтам. Плитки под каблуками отзываются почти оглушительным в этой тишине стуком. Зеркало внутри полутёмной кабины отражает его собой — высокий, худой альфа, ещё вполне молодой, но в гладких каштановых волосах, по-старомодному зачёсанных назад и заколотых, уже видны редкие седые пряди, а лицо словно у самураев на старых картинах: бледное, с тусклым блеском в разлетающихся к вискам тёмных глазах. Он лишь тихо вздыхает. В таком месте стареешь быстро. Хочешь или не хочешь, а подопытные высосут из тебя всю энергию. Не то чтобы ему есть до этого дело, но и приятного тоже мало.       Десятый этаж, на котором Масаки выходит из лифта — запретная зона. Он не заброшен, но тщательно закрыт для посетителей и большей части персонала, поэтому на нём обычно пустынно даже днём. А вечером он и вовсе превращается в декорацию для триллера — тёмный, бесконечный коридор с синими стенами и кучей запертых дверей, некоторые из которых попросту никуда не ведут. Даже оставленный на дежурстве медбрат в это время старается без необходимости не высовываться из своего кабинета-закутка. И здесь, в одной из самых дальних палат, превращённой в относительно уютную комнату, спрятан от чужих глаз особенный пациент.       — Опять. Вот же не спится тебе… Оставишь меня в покое хоть на одну ночь, нет?       …А если точнее — вот это чудовище, лежащее на высокой кровати возле окна. Маленькое, но хищное и очень опасное, с соответствующим именем — проект «Немезис».       Риторический вопрос бросается им небрежно, сквозь безупречные белые зубы, и Немезис лениво поглядывает на Инженера с высоты кровати. Черноволосый омега с кукольным личиком, его кожа почти сливается с белой подушкой и рубашкой, в которую его одели. Улыбка на его по-детски пухлых губах безумна, как и взгляд жутких, нечеловеческих глаз; зрачки расширены, неестественно большие радужки покрыты расплывшимися кровавыми пятнами. А ведь Масаки помнит то время, когда его глаза были чёрными, как и волосы. Они посветлели, почти выцвели и покрылись подтёками крови, когда ему начали колоть бореалис — наркотик очень быстро разъедает кровеносные сосуды.       Масаки слегка покачивает головой, подходит к нему поближе и садится на стул рядом.       — Не оставлю. Ты потому и здесь, что с тебя сейчас глаз спускать нельзя.       — Ага. И потому, что надо продолжать накачивать меня синей дрянью. Не старайся, я все твои грязные трюки наизусть знаю, — Немезис ухмыляется, наклоняя набок голову, чёрная чёлка осыпается ему на лицо. Сдув её слегка нервным движением, он осторожно смыкает руки под грудью. Огромный тугой живот он, как обычно, пытается спрятать под одеялом, никому не даёт лишний раз тронуть. — Блять. Лежу тут как тюлень. Как же раздражает. Я беременный, а не больной…       Врачи и вправду запретили ему лишний раз вставать с кровати. По их подсчётам, Немезис должен родить буквально на днях. Беременность даётся ему тяжело — слабость, постоянные отёки, головокружения, сильный токсикоз с самого начала и до конца; да ещё, когда Немезису разрешали ходить самому, было видно, что ему трудно таскать такую тяжесть, он ведь сам крохотный, просто куколка, а живот словно перевешивает его, тянет вперёд. Но Немезис не жалуется, продолжая привычно усмехаться своей жуткой улыбкой. Он не хочет показывать себя слабым и заодно давать понять Масаки, что тот, уговаривая подопечного сделать аборт, был прав. Обычное его упрямство, Немезис готов даже умереть в родах или от осложнений, только бы не признавать, что из чистой вредности не послушался врачей.       Вся команда, включая самого Инженера, ждёт рождения этого ребёнка с трепетом и некоторым страхом. С одной стороны, у Немезиса не самое крепкое здоровье, и Масаки боится, что может попросту потерять такой бесценный образец, да и состояние малыша вызывает у него опасения — Немезис почти наверняка наградит его своей отравленной кровью и безумием, если не ещё какими-нибудь жуткими патологиями, вызванными наркотиком. А с другой — никто из команды не смел даже мечтать, что эксперимент зайдет так далеко. Это решил сам Немезис. Вмешался и внёс хаос в опыты над собой. Масаки пытал его так и этак, но Немезис не сказал ему, кто отец этого ребёнка. Как обычно, спрятался за своей ухмылкой и коротко ответил: «Не мечтай, он не твой».       Несмотря на его состояние и не очень определённое будущее, беременность ему идёт. Инженер даже ловит себя на мыслях, что ему самому нравится наблюдать, как Немезис лежит, поглаживая живот. Он кажется таким довольным и умиротворённым, что в это даже не верится, особенно вспоминая, как раньше его приходилось привязывать к кровати ремнями, чтобы он не бесился и не покалечил кого-нибудь.       — И правильно, что лежишь. Тебе надо беречься, — спокойно проговаривает Масаки, — а живот сейчас больше тебя весит. Хоть раз в жизни до тебя дошло, что врачей надо слушать.       Он машинально тянется в карман брюк за сигаретами с зажигалкой, но тут же встречает свирепый взгляд Немезиса и торопливо убирает руку. Немезис с самого начала не переносит запаха его сигарет и кривится каждый раз, едва учуяв его, а в беременность он стал реагировать особенно остро.       — Ой, заткнись, — Немезис театрально взмахивает рукой, — не закапывай себя ещё больше. Я знаю, что моё состояние никого тут не ебёт, все обрадуются, если я сдохну в родах. Себе хотя бы не ври.       — Неправда. Твоё здоровье сейчас как раз всех волнует, не только меня. Я ведь тебе с самого начала сказал, в твоём состоянии тебе не следовало бы… — Масаки заводит привычный разговор о его неразумности. Но делает это машинально — какой смысл говорить о том, что «не следовало бы», когда живот уже на нос полез и вот-вот уляжется отдельно в инкубатор.       — Он родится, — обрывает его Немезис, грубовато и твёрдо. На секунду в его глазах вспыхивает плохо прикрытая ярость, которая почти сразу тухнет, и он, вздохнув, гладит живот. — Родится… Он будет самым красивым ребёнком на свете. И самым особенным.       Масаки едва удерживает усмешку. Очень странно слышать такие рассуждения от Немезиса, малолетнего преступника, поступки которого отличались такой жестокостью, что его после поимки признали невменяемым и отправили не в тюрьму, а в клинику под присмотр Инженера. Хотя разницы между этой больницей и тюрьмой, как он сам считает, практически никакой. Здесь даже хуже — в тюрьмах, по крайней мере, не проводят эксперименты с бореалисом на заключённых в попытках получить сверхчеловека. Впрочем, порой Масаки думает, что это не за горами. Просто пока что бореалис засекречен и не покидает пределов закрытого десятого этажа. Но это не значит, что не наступит время, когда его выпустят в мир.       Инженер предан своему делу и верит в идею, на которую работает вместе со своей командой. Его не особенно беспокоит, сколько подопытных погибнет в процессе. «Они уже не люди. Просто расходный материал, — спокойно бросает Масаки, вызывая дружную оторопь у окружающих. — Детали, которые надо соединить, чтобы получить механизм. Они часто ломаются. Это нормально».       Немезис тоже был «расходным материалом», одной из множества составляющих проекта, не заслуживших даже собственное имя. Особенным он стал тогда, когда Масаки случайно обнаружил, что бореалис действует на него не так, как на других. Не травит, не вызывает зависимости, а всасывается в кровь, меняет её структуру так, что организм начинает вырабатывать вещество сам. Наркотик делает Немезиса почти невосприимчивым к боли, разным заразам и усталости. А в качестве побочного эффекта слишком сильно обостряет сексуальность — Масаки хорошо помнит, как после первой же инъекции глаза Немезиса стали сумасшедшими и он бросился на Инженера, повиснув на его шее и лихорадочно дёргая края водолазки, вцепился так, что четверо других учёных еле оттащили его прочь. Хотя всё равно эта желаемая им близость у них случилась и стала регулярной. Масаки в пылу работы предпочёл забыть о личной жизни как таковой, но он всё-таки был альфой, причём далеко не старым и не лишённым простых человеческих желаний, а Немезис был так хорош, так смотрел на него горящим порочным взглядом, так заманчиво расстёгивал рубашку, дразня разгорячённым телом… Трудно было не соблазниться на такую красоту, тем более что она сама с готовностью плыла в руки.       И так оно и происходит до сих пор: уходя вечером вместе с остальными, к ночи Масаки возвращается в опустевшую клинику, делает подопечному укол и без всякого сопротивления укладывает его в кровать. Немезиса не останавливает даже беременность, наоборот, его тело сейчас кажется ещё более уязвимым и чувствительным, чем раньше. Вот только пока Масаки обнимает его и машинально кладёт ладонь на живот, в его голову нет-нет да закрадывается очень злая мысль, что ребёнок в этом животе должен быть его. И что хотелось бы выяснить, кто посмел нарушить его планы.       Он уверен, что Немезис знает об этих раздумьях. Поэтому так гнусно ухмыляется каждый раз. Перехитрил, обманул, спутал далекоидущие планы. Его это забавляет.       — Я не тороплю его. Но очень жду, — спокойно тянет не подозревающий о его мыслях Немезис, мерно поглаживая живот. И замирает, лишь хлопает длинными ресницами. — Вот только… Иногда думаю, что не хочу, чтобы он родился, — вдруг бросает он, и Масаки вопросительно поднимает брови. А Немезис весь сжимается, обнимая себя за плечи. — Не хочу, чтобы он покидал меня…       Инженер недовольно морщится. Так он и знал, что без этих разговоров не обойдётся.       — Глупости. Ты же не сможешь носить его вечно, он уже созрел. Не нервничай, такие мысли перед родами — дело обычное, они пройдут.        Немезис кривит губы, на ресницах поблёскивает влага.       — Ты заберёшь его у меня. Не дашь небось даже взглянуть на него, не то что на руки взять. Будешь экспериментировать на нём, как и на мне, если не хуже, колоть его этой гадостью. Я просто… — он сжимает пальцами одеяло. — Мне от одной этой мысли тошно!       Масаки равнодушно дёргает плечом:       — Ты знал, что так будет. Нечего теперь слёзы лить.       Немезис шмыгает носом и, неловко улегшись на бок, сгибает колени.       — Знал. Но тогда это казалось мне ерундой, а сейчас… — и он кривит губы.       — Успокойся. Никто не станет нарочно причинять ему вред, — Масаки протягивает руку и гладит его по спутанным чёрным волосам. Немезис поднимает на него взгляд, в котором светится некоторая надежда. — Он будет слишком ценным, чтобы просто использовать его в качестве лабораторной крысы. Его будут беречь.       Этот огонёк надежды в его глазах мгновенно тухнет. Немезис, скривившись, зажмуривает глаза.       — Ну конечно. От тебя же другого ответа и не дождёшься, да? Он важный, пока ценный для экспериментов, а потом ты его вышвырнешь, как бумажку ненужную. А «беречь» в твоём понимании — это делать с ним что-то более ужасное, чем с другими. Ты ничего не видишь, кроме своих опытов. Всех превратишь в свои механизмы или убьёшь, пытаясь это сделать. Сумасшедший учёный. Сколько расходного материала ты угробил, пока выводил формулу бореалиса? Небось и не вспомнишь даже.       В его голосе звучит такая горечь и откровенное осуждение, что Масаки невольно поджимает губы.       — На себя бы посмотрел, — довольно зло проговаривает он, — убийца.       — Такой же, как ты, — Немезис ухмыляется краем рта, — мы оба убийцы. И оба должны сидеть либо тут, либо в тюрьме.       — Не смей сравнивать, — Масаки, не сдержавшись, ударяет ладонью по подлокотнику. — Я не из своей прихоти убиваю, в отличие от тебя. Работа у меня такая. И в ней бывают неудачи, которые приводят к поломкам. Ясно?       — Вот только не надо мне тут твоих пафосных разговоров о благе всего человечества, — Немезис проводит пальцами по горлу, — и о том, что ради него можно пожертвовать другой частью этого же человечества. Я этого нажрался уже, задолбало. Суть от этого не меняется. Ты, я, мы оба грешники. И ты это знаешь. Поэтому и отвякиваешься. Причём делаешь это крайне херово.       Руки в перчатках невольно сжимаются в кулаки, к голове приливает кровь. Немезис, быстро глянув на Инженера, усмехается.       — Ой-ой-ой, какой страшный взгляд. Не злись, печёнка лопнет, — и он отворачивает ворот рубашки. — Лучше сделай мне укол.       — Тебя сегодня кололи уже, — отрезает Масаки, — хватит. Ты умрёшь, если уколы делать слишком часто.       — Это не я прошу, а он… — Немезис округляет глаза и гладит живот ладонью.       У Инженера вырывается нервный смешок.       — Да неужели. Он тебе лично об этом сказал?       — Да. И нечего смеяться, — Немезис обиженно морщится. — У нас с ним связь. С того самого момента, как я забеременел. Я чувствую, когда ему что-то нужно.       — Глупости, — Масаки чувствует, что опять начинает закипать. Вот что Немезис умеет — так это злить его, тактика доведения кого угодно до белого каления у него отработана до мельчайших деталей. — Болтай эту чушь кому угодно, но не мне. Я в такие вещи не верю.       — И очень зря, — Немезис облизывает пересохшие губы. — Узнал бы кучу интересного, если бы хоть раз послал свои убеждения куда подальше и подумал, что невозможное чаще всего на самом деле возможно.       Масаки вздыхает, чтобы успокоиться.       — Я — учёный, Немезис, — надменно произносит он. — Я признаю только те вещи, которые научно доказаны. То, что сейчас внутри тебя, вполне жизнеспособно, но пока не может мыслить самостоятельно. И уж тем более устанавливать какую-то связь с тобой с самого зачатия. Это всего лишь набор клеток.       Немезис тихо смеётся и откидывается на подушку.       — Ну да. Ты не веришь и в то, что я знаю минуту, в которую он ко мне пришёл.       У Инженера непроизвольно дёргается бровь. Об этом Немезис говорил не один раз, и это тоже вызывает у него злость.       — Чем нести эти глупости, лучше бы сказал мне, кто сделал тебе этого ребёнка.       — Это неважно. Я не хочу устраивать его отцу проблемы, — Немезис качает головой и поджимает губы. — Не спрашивай больше, ничего другого всё равно не услышишь. Считай, что я заразился. Ветром мне надуло.       Масаки только тяжело вздыхает. Он знает. Но попытаться всё же стоило в очередной раз. Он всё ещё слабо надеется, что Немезис в один момент расслабится и выболтает тщательно оберегаемый секрет. Но Немезис настороже. Даже тогда, когда кажется спокойным.       Рука нащупывает в кармане халата наполненный шприц с бореалисом.       Немезис улыбается, подставляя ему шею. Морщится, шипит тихо, когда Масаки всаживает иглу под ухо — уколы достаточно болезненны, как и те, что нейтрализуют наркотик. Но его глаза с каждой каплей становятся всё ярче; зрачки сужаются, почти исчезнув в кровавых пятнах на серой радужке. Разомкнув порозовевшие влажные губы, он тянется к лицу Масаки и утыкается ими куда-то в скулу.       — Ему нравится, — зло тянет Немезис охрипшим голосом. — Он напитается этим ядом. И ему больше не надо будет бояться. Ничего в этом мире. Бореалис его защитит.       Его голос чуть подрагивает, срывается на шипение от боли, но всё равно звучит так твёрдо, будто он описывает нечто такое, что очень чётко видит перед собой. А Масаки невольно качает головой. Ему не верится, что от избытка наркотика Немезис ещё и научился видеть будущее. Хотя, пожалуй, он не удивится, если все слова его подопечного в дальнейшем сбудутся.       Но каким бы ни был исход, сам Немезис об этом не узнает. Этот ребёнок, родившись, не останется здесь надолго. Инженер спрячет его очень далеко, там, где Немезис не сможет до него добраться. И даже если проект закроют, продолжит присматривать за ним со стороны.       А вот кого Масаки выбрал бы, если бы перед ним встала такая ситуация, Немезиса или этого ребёнка? Он не знает. Лишь слабо задумывается об этом, когда Немезис касается губами его шеи и, шепча что-то, расстёгивает воротник рубашки. И то эти мысли очень быстро тонут в поцелуях, что дарят его прохладные кукольные губы.

***

      — Все разговоры о беспокойстве за меня — херня, верно? Ты ночами не спишь только ради секса со мной. И, похоже, тебя только заводит то, что я на сносях.       Немезис привычно ухмыляется, наблюдая, как Масаки чуть дрожащими пальцами застёгивает ремень на брюках. Вытерев ладонью распухшие пунцовые губы, он с трудом садится и торопливо запахивает рубашку на животе, прикрывает воротником шею, покрытую синеватыми пятнышками. Даже синяки у него от малейшей силы чёрные из-за ядовитой крови.       — Думай что хочешь, — равнодушно бросает Масаки и смотрит на него через плечо.       — Отдохнул бы немного, — вдруг бросает Немезис. Небрежно, сквозь зубы. — А то на воскового самурая смахиваешь. Я за одну ночь тут не сдохну.       Масаки слегка поднимает брови в удивлении. А Немезис смотрит на него привычно смешливо, будто только что в очередной раз попытался уколоть.       — Хорошая попытка, но нет, — он усмехается и быстро дотрагивается губами до лба своего подопечного. — Я должен присматривать за тобой. Особенно сейчас, когда роды на носу.       Немезис слегка недовольно фыркает и быстро натягивает одеяло на живот. Масаки, посчитав момент подходящим, отстраняется от него, запускает руку в глубокий карман халата и вытаскивает аккуратно сложенные карточки.       — А вообще-то сейчас я пришёл ещё и потому, что хотел отдать тебе вот это.       — Что это? — недоверчиво щурится Немезис. — Мои фотографии с очередных опытов? Спасибо, я не интересуюсь извращённой порнушкой.       — Посмотри, — Масаки пожимает плечами. — Уверен, тебе это будет интересно.        Немезис качает головой, но всё же осторожно разворачивает хрусткую бумагу. И Масаки почти с удовлетворением наблюдает, как у него расширяются глаза.       — Это…       — Твоё последнее УЗИ. Вообще-то тебе это видеть не положено, но я могу разок нарушить инструкцию. Что скажешь?       Немезис медленно гладит пальцами карточку, на которой белыми пятнами весьма чётко просматривается детский силуэт.       — Омега… Он же омега, верно?       Голос у него и так хриплый от криков, а словно садится ещё сильнее. А в глазах вспыхивают яркие звёздочки. И Масаки кивает.       — Да. Он омега.       Немезис осторожно сжимает фотографии пальцами, улыбается и, отложив их в сторону, вновь кладёт руки на живот.       — А я так и думал. Чувствовал. Хотя он такой драчун… А говорят ещё, что альфы пинаются сильнее.       Масаки ожидал от него слегка иной реакции, поэтому слегка удивлённо кашляет.       — Ты этому рад? Тому, что он омега?       — Конечно, — Немезис пожимает плечами. — Красивому омеге жить проще, чем альфе. Он может всего добиться… Одним лишь своим телом. По себе знаю. А его отец был красивее самого Дьявола. И тоже с бореалисом в крови. Так что если он возьмёт от нас поровну… — он замолкает на несколько секунд, опустив взгляд, и вдруг улыбается своей страшной сумасшедшей улыбкой. — …Ты с ним не справишься. Никто не справится. Клиника будет для него слишком тесной.       И в этот момент Масаки чётко осознаёт — он никогда не увидит желаемого страха в глазах Немезиса. Просто потому, что Немезис знает: вряд ли будет что-то страшнее того совершенного механизма, что сейчас находится у него в животе.