Воскрешение нежности

— Мильтон в молодости работал в церкви, руководил хором. Это было еще до встречи с мамой. Там был этот мальчик Алекс, сын Иосифа. Иосиф заставлял его ходить в воскресную школу и хор, потому что он был не совсем обычным. Замкнутым. Мрачным. Все время сочинял истории. Он не хотел туда ходить. Потом Мильтон что-то сделал с Алексом, — Гриша взглянул на доктора, проверяя, понимает ли тот, о чем идет речь. — Сейчас мы уже не узнаем что именно, но я могу догадаться. — Он замолчал, и Джеймс мягко погладил его колено. — Иосиф ему не поверил, и тот покончил с собой, повесился на его армейском ремне, представляешь? Это очень тяжело, когда тебе не верят… Иосиф не мог себя простить. Он долгие годы искал моего отца, но тот был как змея. Заметал следы. Менял имена и города. — Не знаю, сколько у него еще было таких мальчиков. Наверное, это стало слишком хлопотно, и он решил завести своих собственных. Моя мама, она… — Гриша замолчал, кусая губы. — Она очень тихая, нелюдимая. Поэтому он ее выбрал. Ей тогда было семнадцать. Маму… — он перевел дыхание, — я жалею больше всех. Она, кажется, его любила. Она очень гордилась, что он выбрал именно ее. Потом родился я, потом Исаак и Езекия. Гриша снова замолчал, глядя в одну точку, в его глазах скопились слезы. Доктор развернул его к себе. — Можешь пропустить эту часть, — сказал он. — Расскажи про пожар. Гриша уткнулся ему в грудь. — Нет, я хочу, — упрямо сказал сказал он. — Тогда я слушаю. Парень поднял голову и тяжело вздохнул. — Ночью он приходил ко мне. Я не помню точно, когда это началось. Помню, что каждую ночь я молился Богу, просил, чтобы он не дал мне уснуть. Но все равно засыпал. Потом… было страшно и больно, а я никак не мог проснуться. Не мог увидеть в темноте, что со мной происходит. Он на каждом углу рассказывал, что я — одержимый, больной. На меня начали косо смотреть. Даже мама иногда так смотрела… А потом, наверное, я начал привыкать к снотворному, и уже не так крепко засыпал. И я смог почувствовать его запах. Самогон и ладан. Это был не дьявол, а я не был одержимым. Одержимым был мой отец. Гриша перевел дыхание и сморгнул слезы. Джеймс сжал пальцами диванный валик так, что тот начал жалобно заскрипел. Парень покосился на него и продолжил рассказ. — Я сбежал к деду, отцу матери. Он жил на берегу, там, где живет цыганский сброд. Они живут в лачугах, держат коз, воруют и торгуют травкой. Мой дед, — Гриша улыбнулся, — он постоянно был под кайфом. В молодости он кочевал и знал много историй. Он сочинял красивые песни, мы вместе пели их у костра. Я нашел мадам Фифи. Это было самое лучшее время. Джеймс покосился на жестяную банку, стоящую на каминной полке и перевел взгляд на собачку, мирно дремлющую возле Гришиных ног. -Так мы и жили. Мама лишь однажды пришла, тайком от отца. Я вел себя, как сумасшедший, и она больше не появлялась. А мне очень хотелось, чтобы она пришла за мной, и чтобы что-нибудь случилось с Мильтоном. Чтобы мы все жили вместе. Я часто шпионил за ними, и однажды Исаак меня заметил. Он был очень бледный, худой. А раньше он был вот такой пухлый, — Гриша поднес ладони к щекам. — Когда он меня увидел, заплакал и закричал: «Из-за тебя в меня тоже вселился дьявол!». Он убежал, проклиная меня, а я стоял и все смотрел и смотрел ему вслед. В тот вечер я принес канистру с бензином, подождал когда Мильтон пойдет в церковь пить самогон и делать вид, что молится. Церковь была маленькая, как сарай, без окон. Я просто подпер дверь, облил по кругу бензином и поджег. — Гриша поднял блестящие глаза на Джеймса. — Я слышал его вопли и был так счастлив. Думаешь, я больной? — Мне очень жаль, что ты убил его, — задумчиво сказал доктор, и Гришины глаза слегка потускнели. — Я хотел бы сам вырезать его сердце и скормить собакам. Гриша тотчас же воспрял духом и кокетливо улыбнулся. — Ради меня? — Ради тебя. Джеймс провел пальцем по пересохшим Гришиным губам. — Что было дальше? — К деду я уже не мог вернуться, чтобы не создавать ему проблем. Я уехал в соседний город, скитался там. Спал, где придется, ел, что удавалось украсть. Потом меня нашел Ник, и мы стали жить вместе. Джеймс немного напрягся. — Что за Ник? — Ник был сиротой, он рос в приюте при монастыре. Когда Мильтон открыл школу, он сам туда пришел. Сам пришел в руки этому ублюдку. Он хотел учиться. Мильтон предложил ему подработку в церкви, а дальше ты и сам догадываешься… Потом Мильтон обвинил его в краже иконы, и он сбежал. А эту икону Мильтон сам продал, я знаю. Ник нашел меня после того, как услыхал, что случилось с пастором. Мы поселились на одном чердаке и сделали себе дом. Консьерж закрывал глаза на то, что мы там живем. Но, правда, не за просто так. — Гриша упрямо вскинул голову, и Джеймс понял, что эта часть жизни для него была самой тяжелой. — А еще Ник умел рисовать. Его в монастыре научили. Он где -то раздобыл краски — желтую и красную. И у нас появилось солнце на стене. В его голосе звучало бесхитростное хвастовство, и у Джеймса больно сжалось в груди. — Зимой было очень холодно, и мы спали, прижавшись друг к другу. По одиночке было бы не выжить. Вообще, Ник мог бы выжить без меня. Я ему только мешал. Он был очень красивый, словно принц. И говорил он красиво. Много чего знал. Постоянно читал. Продавец из книжного давал ему порченные книги. Он никогда не ругался и мне запрещал. Он легко мог бы найти себе богатого любовника и все такое. Но он придумал нам правило. — Правило? Гриша посмотрел в глаза Джеймсу. — Правило было такое — ни в коем случае и ни за какие деньги не снимать штаны, — сказал он с вызывающей простотой. — Но подрочить какому-нибудь ослу за десятку в туалете бара, такое можно. Не уходить с ними дальше парковки, не садиться в машину. — Тебе противно? — спросил он. — Нет, я думаю, что эти правила были вполне разумные, — спокойно сказал Джеймс. — А потом я сильно заболел, и Ник нарушил правила. Видели, как он садится в машину к какому-то мужику. Когда я смог вставать, я искал его везде и не нашел. В доме совсем стемнело, но Джеймс не мог пошевелиться, чтобы включить свет. Гришин голос был спокойным, и он продолжал рассказывать. — Мне сказали, что его выловили из реки. Он был избит, изуродован, без глаз… У него были красивые глаза, карие и золотые, какие бывают у лошадей. Гриша замолчал и Джеймс протянул руку и включил торшер. Он увидел, что по лицу Гриши текут беззвучные слезы. — Не жалей меня, — попросил он, вытирая лицо, — я ведь выжил. Я встретил тебя. Я хотел напоследок взглянуть на Ника, у него были такие волосы, вроде моих, только черные. Я хотел пойти в морг и потрогать их на прощание. Я подумал, ведь с волосами же ничего не могли сделать… Мне иногда снится, — признался Гриша с разбивающей сердце улыбкой. — Что я его нашел, и будто бы он живет в красивом дворце. Я еле ходил после болезни и наткнулся на полицейского. Он меня и поймал. Потом был суд. Я сначала хотел все рассказать, как есть, а потом увидел маму. Я посмотрел в ее глаза и понял, что она просто умрет, если узнает правду. Я решил, что лучше пусть умру я. Я так устал, Ник был мертв, и я хотел, чтобы меня повесили. А в психушке было не так уж и плохо. Там кормили, и была кровать. А если не буянить и вести себя тихо, то вполне можно жить. Потом появился доктор Грин, и мне захотелось, чтобы хоть кто-то узнал всю правду о моей жизни. Я ведь тоже человек. Он умоляюще посмотрел Джеймсу в глаза. — Да, ты очень сильный и очень красивый человек, — тихо сказал Джеймс, взял его ладонь, поднес ее к губам и поцеловал. — Потом в больницу пришел Иосиф. Я не понял, что ему нужно и вел себя, как настоящий псих. Тогда он исчез. А потом снова пришел. Он уже все знал. Я думаю, что доктор Грин ему рассказал. Потом меня снова вызвали на суд, Иосиф сказал, что мама дала показания и рассказала о том, как сделал со мной и братом отец. Я был так счастлив, что мама на моей стороне. Но на суде появилась совсем другая женщина, выдающая себя за нее. Судья был подкуплен и прокурор. Так меня оправдали. Потом Иосиф привез меня в шикарную квартиру, приставил ко мне охранника и горничную. И я так жил. В первый год я совсем не выходил из дома. Потом выходил только в образе Греты. Министр думал, что я совсем тронутый. Он вообще не понимал, что со мной делать. Приходил и молча сидел. А я просто жил. Смотрел в окно. Оттуда, кстати, видно озеро и твою больницу. Разве я мог тогда подумать, что там есть ты? Джеймс потянул его к себе и прижал к груди, поглаживая волосы. — Ник умер из-за меня, братья меня ненавидят, Иосиф умер, дед умер, а теперь и у тебя могут быть проблемы, — внезапно пробормотал Гриша. Доктор резко отстранился и грубо потряс Гришу за плечи. — Выкинь эту дурь из головы! — сердито сказал он. Потом он встал и снял с полки кофейную банку. Гриша удивленно следил за его движениями. Джеймс вернулся на диван, положил Гришину ладонь на банку и накрыл ее сверху своей. — Повторяй, — скомандовал он. — Клянусь прахом деда, всегда и во всем доверять Джеймсу, слушаться его, не благородствовать, не сбегать, быть всегда рядом и все проблемы решать сообща. Гриша долго смотрел на Джеймса. Потом он перевел взгляд на их руки, прижатые к старой жестяной банке. — Клянусь прахом дедушки Романа, — торжественно произнес он. — Во всем и всегда доверять Джеймсу, слушаться, не благородствовать, не убегать, быть всегда рядом и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит нас.