И я весь принадлежу тебе

Хонджун с самого детства считал себя человеком крайне ответственным. Практически все поручения и обещания он исполнял так, будто это было строгим механизмом, а если что-то не выходило, то долго раскаивался перед другими и ругал себя, укоризненно смотря на насупившееся отражение в зеркале. Это было, пожалуй, образом его жизни, который, несмотря на весьма бурный подростковый период, сумел сохраниться. Он все еще оставался тем, на кого могли положиться; парень искренне этим гордился. И, собственно, когда в его жизни появился несравненный, неповторимый и просто невероятный Пак Сонхва — один из плодов вышеупомянутой подростковой жизни, — он решил, что отвественность, которую так лелеял, здесь как нельзя кстати. По сути, самая что ни на есть банальная история: они, встретившись в старшей школе, удивительно быстро нашли общий язык, и, пусть по началу общение предательски не ладилось, оперативно и беспрепятственно стали задушевными друзьями. А уж когда гормоны робко постучали в дверь и заявили, что их хозяева тянутся лишь друг к другу и ни к кому более, юношеский максимализм, махнув легкой рукой, позволил им перескочить через этап кризиса ориентации. На выходе — счастливая пара, гармония внутри которой поражала воображение. И, конечно, Хонджун тут же убедился в простой истине: он во что бы то ни стало позаботится о своем парне всеми возможными — может, даже не очень, — способами. Их союз ничуть не поразил воображение ближайшего окружения; все будто заранее знали, что аккуратный и элегантный Сонхва непременно окажется в руках заботливого и взбалмошного Хонджуна. А уж понимать это буквально или в переносном смысле, то и вовсе не важно — так уж случилось, что старший и вправду зачастую был тем, кого обнимают, и тем, чьи прихоти оказываются исполнены. Отчего-то повелось между ними правило, гласящее, что Сонхва — принцесса, которую нужно холить, лелеять и безусловно любить, пока его возлюбленный будет прекрасным принцем, что все это сделает явью. Хонджуну нравилось носить возлюбленного на руках буквально и фигурально, нравилось сцеловывать кроткую улыбку и получать благодарные объятия. Слова «я непременно стану миллионером в будущем и заберу тебя к себе» оказались удивительно правдивы. — Это выглядит так, будто он твоя милая девчонка без мозгов, а ты ее грозный серьезный мужчина, — со смешком протянул Минги, пока Сонхва, очаровательно улыбаясь Уёну, стоял слишком далеко, чтобы услышать. Ким только и мог, что закатить глаза. Его ближайший друг был не то, чтобы идиотом, но любителем едко и крайне неуместно шутить. Возможно, в чем-то он был на крохотную толику прав; скорее всего, со стороны выглядело весьма компрометирующе. Нет, думалось старшему, его мальчик — принцесса, но ни за что не женщина. Он все еще самодостаточен, самостоятелен и прекрасен в своей конкретно мужской составляющей. Но эти его бездонные глаза, в которых тьма клубится, топит в своей прозрачной глади — готов ради них если не на все, то на многое. Да и, ко всему прочему, они-то лучше всех знали, кто действительно власть в этом доме. Вот и Хонджун, ведомый за переливающуюся цепочку поводка, слепо признавал свое полное поражение. Его, казалось, непримиримая жажда воли облекла себя в рясу беспрекословной покорности. Сонхва — демон-искуситель, и устоять невозможно. Увлекает за собой, бросая через острое плечо озорные взгляды, и время от времени чуть сильнее тянет за доверчиво окольцованную шею, чтобы дразняще близко, но все еще непозволительно далеко. И в арочном темном проеме знакомая кровать привычно под приглушенным желтым светом перед глазами — оба чувствуют торопливые мурашки вдоль позвоночника. Они колючей проволокой по нежной коже, электрическими разрядами каждый сантиметр лижут до умопомрачения сладкой истомой. Сонхва вдруг с самым беззаботным видом отпустил бережно сжимаемый поводок, — Хонджуну было все еще странно осознавать, что это действительно является таковым, однако, вопреки своему свободолюбию, он отчетливо понимал, что такое положение дел весьма правильно; оно лучше всего описывает всю суть их отношений, — оставив возлюбленного в ступоре и элегантно виляя округлыми бедрами, вальяжно сел на темные шелковые простыни. Он смотрелся до безумия хорошо в своей призывно полурасстегнутой рубашке, закинув ногу на ногу и руками опираясь позади себя. Звал к себе, даже не утруждаясь пошевелиться — Хонджуну было не до того; покорно шел. Не нашел ничего лучше, чем, зачарованный, медленно приблизиться и опуститься на колени, янтарями, полными восхищения, глядя снизу вверх; старший только усмехнулся и подчеркнуто аккуратно уперся правой ногой в чужое плечо, чуть отодвигая от себя. Дразнит. Оставляет рядом, не просит уйти, не позволяет приблизиться. Но и Хонджун не промах: на пробу коротко целует щиколотку, голень, в нахлынувшей призрачной уверенности поднимаясь все выше по ослабевшей ноге, и останавливается в районе бедра, укладываясь на него щекой, как питомец, жаждущий поощрения и ласки. И получает длинные пальцы, вплетенные в короткие черные пряди, почти мурлычет, трется о мягкость брюк лениво; резко подается вперед, ошарашено распахивая прикрытые в блаженстве глаза — Сонхва очень вовремя вспомнил про ошейник, дернул на себя, привлек желанное внимание. Провел указательным пальцем по линии челюсти, не глядя в глаза, и наклонился еще ближе, почти вплотную; языком невесомо по нижней губе, но целовать не стал, и вновь оттолкнул от себя. И Хонджун вновь у ног, стоя на коленях под масляным взглядом черных бездн; склоняется игриво-медленно, руками ведет по бедрам к тонкому изгибу талии. Не видит реакции на белом лице, лишь ледяное беспристрастие царит, но знает — нравится, хочет еще. Чувствует, как мелкая дрожь сотрясает хрупкое тело, и, запуская руки под ткань рубашки, сжимает. Сонхва срывается на резкий вдох. — Какой же у меня все-таки милый котенок, — коротко улыбается он и, не скидывая рук, наконец-то совсем близко; все же оставляет мимолетный поцелуй на чужих губах. — И, что самое главное, целиком и полностью лишь твой, — приглушенно отзывается под звук расстегивающегося замка на черных брюках. Хонджуну определенно нравится нарочито медленно стягивать осточертевший элемент одежды, не разрывая зрительный контакт; кажется, пляшут в глубине двух ночей черти-аристократы свой торопливый вальс, такие же вычурно изящные, как их хозяин. Полувозбужденное состояние его вовсе не устраивает; пальцами по низу живота, поцелуями-бабочками, как и ранее, по бархату кожи бедер. Отчего-то весь Сонхва был словно мраморным на вид и неописуемо шелковым на ощупь — младший просто обожал, подкравшись сзади, обнять и запустить руки под одежду, чтобы кончиками пальцев ощущать мягкость родного тела. Каждое мгновение блаженной близости слишком ценно, слишком по всем фронтам — Хонджун касается-касается-касается, выжигает свои неповторимые отпечатки, топит в собственных чувствах. Языком лишь по головке, чтобы подразнить в отместку, заставить попросить больше, но он все еще не главный. Сонхва в своей привычной требовательной манере изгибает черную бровь и надавливает удобно устроившейся ладонью на затылок. И кто Ким такой, чтобы сопротивляться? Любое желание, любая прихоть, любое слово и действие — закон. И он во что бы то ни стало его исполнит, как, впрочем, и сейчас; губами по всей длине и распахивает уста, чтобы со странным довольством пропустить в рот половину. Хочет помочь себе рукой, но оказывается остановлен — приходится расслабить горло настолько, насколько вообще возможно, чтобы вобрать до конца, издать стон нетерпения и поспешно отстраниться. Лишь миг на передышку, чтобы вновь прильнуть к истекающему возбуждению и, активно ворочая немеющим языком, вслушиваться в мелодичный шелест тихих полустонов. Но назад за короткие волосы на затылке, янтари вновь в лицо, и Хонджун теряется — чуть взмокшие черные волосы живописно распластались на лбу, а тяжелое дыхание сквозь призывно распахнутые пухлые губы. Такой красивый, сил нет. — Не столь быстро, дорогой, — натянуто улыбается, дергает на себя в который раз и укладывается спиной на матрас; ничего не остается, кроме как последовать, нависнуть над соблазнительными изгибами тела и смотреть-смотреть-смотреть. Но Сонхва не совсем нравится такой расклад. Он толкает назад, поднимается сам и по-хозяйски на напряженные бедра, чтобы показательно небрежно огладить плечи и грудь, взглядом пригвоздить к подушкам и осыпать жадными поцелуями шею. Его ведет от того, насколько отзывчив и несдержан Хонджун, как сотрясают воздух его резкие вдохи. И его определенно подкупает та власть, которую он имеет — младший такой податливый, такой покорный, такой его. Не сказать, что собственничество было главенствующим чувством, но ощущение, осознание того, что Ким безоговорочно и осознанно отдается ему без остатка, кружит голову, под кожу теплом и, кажется, не нужно больше ничего. И Сонхва целует, лижет, кусает горячность кожи, оставляет расцветающие бутоны следов и упивается странным притяжением, желанием быть ближе-ближе-ближе. А Хонджун тонет, безропотно утопает в контрасте холодных рук под рубашкой и обжигающих губ на шее. Нетерпение растет, пульсирует во всем теле; пальцы сами по себе стягивают рубашку с изящного тела, а старший, будто в трансе, позволяет это. Он позволяет и опрокинуть себя на спину, позволяет избавиться от ремня и пребольно укусить себя за ключицу — но на этом лимит самодеятельности исчерпан. Он требовательно тянет на себя, оперативно расстегивает отточенными движениями череду мелких пуговиц и снова толкает младшего на подушки. Тот только и может, что задушенно вздохнуть, когда чужие ягодицы нарочито медленно проходятся по болезненному возбуждению, и облегченно простонать, когда все те же умелые прохладные руки наконец избавляют его от тяжести одежды. Сонхва улыбается приторно сладко, ведет кончиками пальцев по всей длине мучительно неспешно и наслаждается тем, как тело под ним горит от желания. И не может, не может издеваться слишком долго — сам хочет Хонджуна до умопомрачения, до мелких искрящихся звездочек в глазах; потому все же раздевается сам. Отстранившись, чтобы провести нехитрые манипуляции, он с приятным удивлением определил поднимающийся к шее легкий мороз; тепло любимого человека было поистине незаменимым. Поэтому вновь ближе, вновь на крепкие бедра, чтобы смазкой ненавязчиво по дернувшемуся от соприкосновения с кожей члену, а после — направить и медленно, привыкая к, казалось бы, знакомым ощущениям, опуститься. Стон по комнате в унисон — неясно, кто был первым, но звук отразился от стен и вернулся к слуху солнечным зайчиком. Неясно, сколько продолжалось недвижимое наслаждение, но следующее, что помнил Хонджун — плавно поднимающийся и опускающийся вновь Сонхва, чья белая рука настойчиво притянула к себе за забытый поводок. И ладонями за округлые изгибы, помогая сохранять нежно-дразнящий темп, и губами по плечам, шее, излюбленным ключицам , пока в голове навязчивое, горчащее, крутящееся на языке не весть по счету которое признание в любви. — Обожаю тебя, принцесса, — тихо, будто величайшую тайну, на самое ухо, — ты невероятен, просто преступно прекрасен. И Сонхва млеет от похвалы, от мягкой глубины голоса, забирающегося в самую душу пульсацией в венах. Это настолько привычно, что уже неудивительно — настолько неудивительно, что полностью понимает, верит, обожает в ответ. Желанные, столь необходимые движения все быстрее, все менее сконцентрированно, все более хаотично. Хонджун не выдерживает сладкой пытки — нависает сверху, прижимает к шелку постели и иступленно, совершенно неистово вторгается в узость чужого тела, пока шею все еще окольцовывает легкое удушение. У Сонхва закрыты глаза, и мелодия Все чувства и ощущения складываются в одно, сливаются и дурмарят, заставляют лишь хотеть еще и еще. И когда перед глазами фейерверк, а в теле — разливающееся ярким опьянением наслаждение и удовлетворение, они падают на кровать обессиленно и смотрят в глаза напротив затуманенно, с глупыми улыбками, исказившими лицо; они обличали полную рассредоточенность обоих парней. — И что же ты уставился? Поцелуй меня наконец, — фыркнул Сонхва со всем возможным недовольством и прикрыл глаза, уложив голову на груди своего возлюбленного. И Хонджун снова, снова не может отказать. Поэтому совсем скоро их языки сплетаются в ленивом танце, а руки цепляются друг за друга, как за нечто слишком ценное. Не отпустят ни под каким предлогом — кого волнует, как на это посмотрят, если им двоим так правильно? Поэтому они, похоже, действительно счастливы. Утром, когда взойдет палящее солнце, где грехи и наслаждения ночи растаят, словно тени, они снова будут манерной принцессой и ее прекрасным принцем; снова захватит круговорот обыденности и серой действительности. Где-то проблемы на работе, где-то конфликт со знакомым; но неизменным останется лишь то, что они принадлежат друг другу.