Неправильно

      Все это неправильно от и до.       Это не его должны держать за плечи, а он. Ему должны носить не еду на подносах, а начищенную катану. Он должен надевать ухоженное фамильное хаори вместо больничной юкаты.       Все это неправильно.       Его поддерживают под руки в коридорах. Носят еду, предварительно мелко нарезанную или вовсе размягченную. Он вечно прячет повязки под полами серой юкаты, а они как назло снова и снова пропитываются кровью.       Все это неправильно.       Когда собственная кровь лилась потоком по ногам, он думал, что больше не увидит солнце. Больше не увидит Танджиро.       А Танджиро…       Он теперь совсем другой. Он почему-то вдруг стал выше и украсился шрамами. Он теперь заплетает волосы в высокий хвост и улыбается. Он теперь держит изредка вздрагивающие плечи и мягко гладит уставшее тело.       Кёджуро так долго не верил, что это правда случилось. Мальчики рассказывали, что на рассвете солнце зажгло пламенный узор у него на лице и шее. Потом было больничное крыло, Шинобу, ее вечные таблетки и уколы. Кёджуро сжирали лихорадки, стоило кому-то приоткрыть окно, его воротило от всей еды и лекарств. Его воротило от самого себя.

***

      Бесчувственные мозоли огладили высушенную январем кожу на руках. Кёджуро мечтал о таких мозолях. Мечтал истереть руки в кровь о рукоять катаны.       - Кёджуро-сан…       - Да?       Неужели пропустил какую-то фразу, все думая о том, как бы хоть немного стать прежним? Но глаза Танджиро не выражали вопроса. Там было только медовое тепло и бархатная ласка.       - Кёджуро, - снова повторил он и выпустил руки, чтобы провести пальцами по щеке, - не волнуйся. Это вредно для восстановления.

***

      Волнение и правда улеглось. Спасительная нужность не в роли всесильного столпа ставила на ноги. Сначала неуверенно, но твердеющие день ото дня руки мягко держали плечи. Быть нужным – вот что затягивало раны и давало силы по утрам. Пусть даже сил предательски мало.       Кёджуро чувствовал ее близость. Метка скоро возьмет свою дань, но у него еще есть время. Годы бежали песчинками часов, и их шорох порой становился невыносимым. На второй год после узора пламени он забрал свои вещи, покинул больничное крыло и вернулся в родовое поместье. Вместе с Танджиро.       Запахи дома кутали родным одеялом. Дыхание забвения больше не касалось этого места. Так будет еще три года. Танджиро помог прибраться и заварить чай.       Они сидели близко, невыносимо близко. Так, как нельзя было сидеть у Шинобу или на улице. Так близко, что с плеч соскользнулась юката.       Так близко, что стало чересчур горячо.       Дыхание жгло ключицы, грудь и пояс. Пальцы путались в длинные темные волосы, пока не пришло забытое исступление.       Кёджуро понятия не имел, что так бывает, и от того утонул в счастье. Рука накрыла уродующий живот шрам и бережно огладила его, потом бок, потом бедро и аккуратно подтолкнула, разворачивая на живот.       Танджиро ничего в своей жизни не делал настолько аккуратно. Любить кого-то телом было так пугающе приятно, но он жестко одергивал себя, желая быть бережным. Любить кого-то телом – это особый ритуал, и он готов был исполнять его снова и снова, от начала до конца, по всем правилам.       Он посвятил своему любимому столько мыслей и образов, и теперь по очереди воплощал их в жизнь. Нежно, целуя губы и шею. Грубо, одергивая руки и царапая спину. Только с рассветом он сдавался сну, согревая Кёджуро в объятиях и иногда позволяя согреваться себя в ответ.