Мамонтёнок

Мамонтенок

Автор: Марк Белопольский

В мире, где есть свет, всегда будет и тень. «Хватит», — подумал я, смотря в синеву монитора. Я перевел взгляд на окно и увидел фонарь, бьющий сквозь тьму на потрепанную дорогу. Там, во власти темноты, не было ни души. Даже машины, на удивление, не дрейфовали по тьме в поисках дома. Большую часть времени мне одиноко. Причем одиночество ощущается не отсутствием друзей или бездельем. Скорее оно вызвано внутренним беспокойством или даже, наоборот, ультраспокойствием. На экране были выбиты буквы, они, в свою очередь, соединялись в слова и превращались в еще один дедлайн или дело, которое следовало бы выполнить. Счастливые лица на аватарках лишь усугубляли положение своим издевательским видом. Я закрыл лицо руками. Надавил на веки, и передо мной разлетелись образы. Я просидел так около минуты, потом подумал: «Да пошло оно!» Я достал белую пачку таблеток и выпил две самые горькие. Позже покурил на балконе и немного вспомнил прошлое, хотя иногда мне и казалось, что его не было. Я упал на лежащий на полу матрас и начал забывать, кто я такой, что я чувствую, и очень старался не думать о завтра и не вспоминать сегодня. Закрыв глаза, я очутился на автобусной остановке. Позади нее был забор, а спереди — дорога, а за дорогой — долгая и мучительная пустота. Надо мной повис фонарь и стелил, точнее пытался постелить на меня желтый электрический свет. Кроме знака, раскрывающего суть этого места, и деревянной скамейки, ничего не было. Темнота, электрический свет, остановка — и я, потерянный. Однако откуда-то издалека послышалось цоканье, что-то тяжелое волочилось по полу, ритмично приближаясь ко мне. Я не почувствовал в этом угрозы, хотя, по сути, должен был. Электрический свет начал обнажать суть ритмичного приближения. Из темноты вышла девочка лет пятнадцати-шестнадцати. На ней была розовая юбка в черную клетку, на груди был черный топик, и на ногах были большие, тяжелые ботинки. Я поднял голову и немного опешил. Голова девочки была бритая, на глазах была черная тушь, и губы были накрашены черной помадой. Она быстрым шагом подошла к остановке, потом выбежала на дорогу, посмотрела налево, направо, развернулась и спросила: — Тут автобус не проезжал? — Вроде нет, я сам… только пришел. Почему-то я решил подыграть, что я «пришел». Наверное, из вежливости к миру одинокой остановки под фонарем. — Ну ладно, я, в отличие от тебя, не спешу. Девочка села на лавочку и, скатившись по ней вбок, уставилась в черное небо. Я захотел спросить что-то, но вопросов было так много, что я не мог до конца определиться, что именно спросить. Поэтому просто выдавил последнее, о чем думал. — Как тебя зовут-то? Девочка подняла на меня взгляд, прошелестев лысой головой. В ее карих глазах был пофигизм наравне с агрессией. — Я что, пес, чтоб у меня кличка была? — Мне нужно знать, как к тебе обращаться, вот и все. — Обращайся ко мне «эй». — Бл… Под конец я вякнул, ибо мне кажется, что такое обращение куда обиднее «клички». Все это было до тупости абсурдно и так странно, что я не знал, что делать, и даже не задавал тупых вопросов по типу «где я?» или «куда едет тот самый автобус?». Попадая в ситуации, подобные этой, нет смысла искать логику в происходящем, лучше начать быстрее играть по правилам этого мира и пытаться сохранить логику и здравый смысл, даже если только внутри своей головы. Я подошел к девочке, которая все это время разглядывала пустое черное небо. — За тебя никто не будет беспокоиться? — Они не будут… — Каждый бы волновался. — Но не они. Я подошел ближе и лег на холодный пол рядом с ней, пытаясь все же рассмотреть хоть что-то. Безуспешно. — Ты там что-нибудь видишь? — … — Ты просто в пустое небо смотришь? — Оно не пустое… — Я же ничего не вижу! — Ты глупый просто, небо не экран — оно тебе мультики показывать не будет. Если хочешь увидеть что-то — напряги воображение! «Играть по правилам» — эта мысль должна была меня успокоить, но она просто билась о стенки черепной коробки, пытаясь выбраться наружу. Я долго смотрел туда, в бесконечную черноту. Спустя время мозг начал создавать образы — птицы, рыбы, детские воспоминания, предметы, силуэты, лица… Внезапно мои глаза открылись, я привстал, и луч яркого солнечного света ударил по глазам. Все это был сон. С одной стороны, я рад, что проснулся, но, с другой стороны, что это, блять, было? Я переместился к окну и потянул сигарету. Под окном бегают туда-сюда дети, кричат, бьют друг друга. Недалеко от них снует занятое чем-то человечество. Мне до сих пор кажется, что ходят они совершенно бесцельно и делают такой важный вид потому, что все его делают. Прикончив сигарету, я добил ее об выступ балкона и отправил гнить в могилу-банку. Я не понимаю, что я испытываю. Наконец я отстал от балкона. На часах было 11:30, поэтому я успевал на третью пару. Я накинул на себя кофту, воткнул наушники и повалил в уник. Я даже тетрадки с собой никогда не брал. Все лекции все равно не запомнишь, а если вдруг что-то интересное — само запомнится. Наступило чувство беспомощности. Меня раздражала жизнь вокруг меня, меня раздражали звуки, исходящие от людей, меня бесил гул автобусов, проезжающих мимо, в конце концов, я ненавидел асфальт, который пачкал мои подошвы. Но все это я покорно терпел, ведь мир не виноват в том, что я ему не нравлюсь, а я не виноват, что он не нравится мне. Я прошел по известному мне маршруту, посидел со знакомыми мне людьми, услышал знакомый запах университета и удалился под знакомый мне вкус сигареты во рту. Я волочил свое тело по улице, смотря по сторонам и пытаясь тем самым развлечь себя хоть на секунду. Прибыв обратно в конуру, я стал жадно поглощать посланный мне небом (принесенный бабушкой) суп, который, кажется, сегодня должен был изжить себя. Я сел за ноутбук, нашел в закладках мною уважаемый форум и часа с два читал никому не нужные посты людей с нулевой жизненной позицией, но, к сожалению, пока это было все, что я мог себе позволить. Мой взгляд все падал на таблетки. Рука начала душить одну из баночек и выдавила мне две таблетки на ладонь. Недолго размышляя, я прикончил таблетки в своем желудке, и меня начало вырубать. В этот раз я успел дойти до дивана. Темная пелена перед глазами пестрела красками и образами, в этот раз еще ярче и более сумбурнее. Я снова на той же остановке. Развернувшись, я увидел, что та же девчонка лежит на лавочке и слушает музыку. Вот только почему-то у нее большой CD-плеер, такие, наверное, еще в 2010-м исчезли. Она нажала на стоп и повернула голову в мою сторону. Стянула наушники на плечи и сказала: — Ну как ты? — Я?.. Почему-то я впал в ступор от ее вопроса и не знал, что мне ответить. Она встала с лавочки и вопросительно посмотрела на меня. Мне показалось, что передо мной стоит мама, которая вот-вот будет отчитывать меня за двойку. Я слегка опустил голову, отвел ее в сторону и тихо произнес: — Да по-разному… Девочка вздохнула и пригласила меня на лавочку. Я покорно пошел тихой сапой до места нашей встречи. Сев со мной рядом, она подтянула и обняла свои ноги. Кожаные ботинки жалобно заскрипели и поморщились. — И тебя не смущает такое состояние? Она произнесла эту фразу с такой усталостью в глазах. Мне стало стыдно. — Я устал… Не знаю отчего… Может, не выспался… Оба понимали, что все это не от сна. Последнее время меня сжирала душевная мгла. Все больше и больше в душе я оказывался в холодной тайге совсем один. Вокруг меня сосны, которые пытаются задавить меня ветками. Я стою посреди этого действа совсем один, мне холодно, мне страшно, но мне нельзя поддаваться страху. Мне нельзя проявлять к себе жалость, мне нельзя чувствовать себя беззащитным. Тайга не любит слабых. Чем дольше в ней стоишь, тем больше понимаешь: ты лишний тут. Ты то самое цветное пятно на белоснежной простыне природы. Вокруг запах холода и коры. Слышен хруст, рычание, шелест. Я один, но я один лишь для себя. И лучше бы я был полностью один, чем так. — Эй, ты чего? Девочка взяла меня за запястье. В момент я увидел, как мои руки начало трясти, перебилось дыхание, участилось сердцебиение. — Все нормально, бывает такое… Под глазом появилась капля и медленно стекла по моему лицу, растворившись на асфальте. Я поспешно замел следы трагедии и сосредоточился на темном тумане напротив. Девочка увела голову в сторону, вздохнула, поднялась с лавочки и встала напротив. — Я ждала тебя, долго ждала, хотя могла и не ждать! — … — … — … — Ты грустишь? Я со спокойным лицом ответил: — Уже нет. Вдруг девочка начала ходить из стороны в сторону с задумчивым видом, словно вспоминая что-то. — О! Принесешь мне скрипку? — Скрипку? — Я умею играть на скрипке! Не зря же ведь на сольфеджо торчала! — У меня нет скрипки… — Есть, ты просто заставил себя думать, что ее нет. Вдруг мои глаза открылись и мне представился вид прекрасного советского потолка, в котором торчит криво висящая лампочка. Полминуты я пытался прийти в себя. Наконец я поднял тело и потянул его к сигарете. Я затянулся и рухнул на спину. — Теперь я даже после снов как выжатый лимон. Я произнес это в пустоту, но, думаю, пустота должна меня услышать. Подняв свою тушу, я медленно поплелся на балкон покурить. Позже я собрал вещи и проклятым мною маршрутом пошел в универ. Уставшие сухие лица мелькали перед глазами. Я сидел, или лежал, или существовал. Голова трещала, меня тошнило. Кто-то спросил меня насчет моего самочувствия, но я молча вышел из универа спустя три-четыре пары. Неряшливо положил себя в трамвай, и он поволок меня в сторону некогда дома, а теперь точки сна. Воздух вокруг был спертым, стоял запах частичек кожи людей вокруг. В глазах рябило. Я оперся на окно, но и оно было жертвой хаоса и тряслось как проклятое. Я отпрянул от него и не смог никуда комфортно положить мой взгляд. Глазами я искал спасение, но натыкался на острые края старых физиономий. Вышел на одну остановку раньше: у меня закружилась голова и защемило в груди. Я сел на асфальт подышать, но как же дышать и не ядом? Поэтому через пару секунд в моих зубах появилась сигарета и начала умирать там же. Сделав вдох через фильтр, мое тело внезапно стало тяжелым, и я упал на спину, продолжая потягивать. По краям глаз появились ноги, но ходили от меня и обратно, потом появились сумки, собаки… Я смотрел на пустое белое небо, которое падало мне на грудь и давило мне на лицо. — Форма и материя, форма и материя… Я повторял это раз за разом, пока холод асфальта атаковал мои убитые легкие. Даже с открытыми глазами мне виделись образы — здания, места, предметы. Все было таким бесконечно далеким и теплым. Я представил себя маленьким, забегающим в эти старенькие панельки мальчиком. Помню кефир, помню фотографии в серванте, помню советскую кухню, помню злую кошку, но это все не я. Точнее, я, но я не там. Точнее, я был там, но не должен был быть. То есть… Среди этой груды ног не было ни одних знакомых мне. Среди этого белого неба не было ни одного знакомого мне фрагмента. Я лежу, и я прибит к асфальту… Мне пришлось прерваться: четыре ноги встали близко ко мне и не уходили. Ступни были спрятаны в черные берцы, а остальное потерялось в камуфляже. Ноги закашляли, надо мной нависли черные шапки. — Кхм… Молодой человек, вы в порядке? Я? С чего бы мне не быть в порядке. Подумаешь, захотел полежать на холодном асфальте, может, фетиш у меня такой. — Молодой человек, вам, может, приглашение особое нужно? Шапки нахмурились, берцы заскрипели, и я все же решил избавить их от своего присутствия. Я встал и отряхнулся. Гравитация, безжалостная ты сука, мне абсолютно не нравится быть в твоем подчинении. Мне, стало быть, нужно донести себя до дома, чем я и занялся. Дома, балконы, люди, машины. Меня все это так бесило. Кажется, будто я музыкант совсем другого оркестра. Все они — барабаны, контрабасы, трубы. Такие до безумия громкие и такие, такие… Я пробирался через человеческие джунгли, сверху свисали лианы-провода, гудели птицы, и кричали тормоза. Наконец я выбрался на знакомый мне двор. Я решил не заходить сразу. Встал у стены дома, глаза бегали по окнам, в которых сиял теплый электрический свет. Из решеток на первом этаже сильно пахло борщом, и силуэты людей бегали, сидели, лежали, пили чай. В каждой из ячеек этого дома царила жизнь. Мне всегда было интересно: а какие там люди? А как у них пахнет дома? Кто на фото в серванте? Концентрация человеческой жизни вызывала внутри катарсис. Представь, как было бы забавно жить в доме, где каждый помогает друг другу. Где люди здороваются по утрам. Где не слышны крики и ссоры из деревянных коридоров и мрачных однокомнатных. Зашел в подъезд. Едва я очнулся — был уже в квартире. Я сел за ноутбук и снова зашел на форум. Люди писали о политике, спорили о религии и верили в честные отношения. Моя рука потянулась к таблеткам, и в голове мелькнула мысль: «Пропустить еще день». В банке остались несчастные три таблетки, и поэтому я решил закинуть все. Ставни глаз, недавно еще зовущиеся веками, закрылись. Я почувствовал удар, он пришелся по руке и немного коснулся головы. В глазницах засияли красные узоры, потом все посинело. В голове загудело, я отчетливо начал слышать свой пульс, но вмиг все исчезло. Ногам стало прохладно, вокруг был туман. Он застилал все, что ниже колен и дальше двух рук. Я шел наугад, но в какой-то момент врезался в остановку. Девочка спала. Обняв ноги, она свернулась в позу эмбриона. Она периодически дергалась и шмыгала носом. Я медленно подошел. Я встал прямо напротив нее. Было четкое ощущение гармонии, грациозности и спокойствия. Передо мной открывалась такая красивая картина… Очень жаль, что я не умею рисовать. Немного нагнувшись, я протянул свою руку к ее голове, затем перевернул… Я заметил, как рука затряслась. Тремор одолел мои конечности, потому я продолжил на выдохе. Рука перевернулась ладонью вниз. Я знал, что она источала тепло, чувствовал, как течет внутри кровь, как скрипят суставы, я чувствовал холод, пронзающий сухожилия. Рука посмела опуститься ей на голову и в том же замедленном темпе начала ехать по макушке, словно по струнам. Касания были такие нежные и аккуратные, что я был уверен — их не заметил бы даже Бог. Вдруг глаз девочки открылся, потом второй, потом они уставились на меня. Она поднялась, зевнула и, глядя на все того же меня, сказала: — Ты рано… Что с тобой? У тебя… Она подняла руку и показала на висок. Я повторил за ней, будто за зеркалом, и мои пальцы коснулись чего-то влажного. Опустив руку, я увидел на пальцах кровь. На секунду я впал в ступор, но выдал «мужественное»: — Это… это пустяк, забей. Девочка опустила взгляд вниз. — Это мне?! Ее лицо зажглось фейерверком глаз, уголки рта поползли наверх. Я был сильно удивлен ее реакцией до момента, пока не увидел в руке кожаный кейс. — Да, тебе, ты же просила… Вот! Мои руки-ветки проскрипели мелодию победы над ситуацией и протянули даме кейс. Она практически сразу вырвала его у меня из рук и достала инструмент. Вмиг скрипка опустилась ей на плечо, ее правый ботинок взмыл вверх и упал на скамейку. Смычок посмел оказаться в ее руке и заскрипеть по струнам. Тут же раздались волны гармонии, целостной композиции звуков. Она, ее движения руки, ее закрытые глаза, гул пустоты вокруг… Я стоял как вкопанный, нет, я стоял как статуя. Я перестал замечать время, мир остановился и зажурчал на месте. Наконец я понял: никогда еще моя душа не испытывала такие эмоции, никогда еще я не был в таком состоянии. Хочу, чтобы это не заканчивалось, если закончилось, то повторилось, если повторилось, то не останавливалось. Но пришлось прийти в себя. Даже искренняя, высшая степень удовольствия уникальна и замечательна своей неизбежной кончиной. Пространство потеряло музыку. Смычок упал в вертикальное положение, и позже его участь разделил инструмент. Оба потерпели покой в кожаном гробу. — Понравилось? На меня смотрели два карих огонька, и внизу была ехидная ухмылка. Я долго думал, что ответить, но пришлось выдать что-то типа: — Недурно… и даже неожиданно. Я заметил, как серебряные капли стали стекать по моим щекам и уничтожались, падая вниз, в бесконечный туман и холодный асфальт. Стало стыдно за себя, и поэтому я начал вытирать влагу с лица рукавами. Позже я шмыгнул носом и сказал: — Перестань на меня так смотреть, дырку прожжешь во мне. Карие огоньки неловко спрятались, и девочка, немножко замешкавшись, пригласила меня на лавочку. Словно послушный пес, я последовал указаниям. Мы сидели в полной тишине. Обоим было неловко от произошедшего. Наш покой перебила фраза: — Если хочешь, можешь лечь на коленки… Конечно, я, блять, хочу, конечно, хочу, зачем ты спрашиваешь? Я спокойно и ритмично улегся на колени девочки. Теплые, нежные ноги держали мою голову, лицо я повернул в сторону пустоты. — У тебя есть родители? Она очень аккуратно произнесла эту фразу, словно боялась, что заденет меня. — Есть, но я с ними не общаюсь почти с тех пор, как переехал. — А я и не помню, были у меня родители или нет… Но я всегда хотела иметь маму. Наверное, мамы всегда поддерживают детей, готовят им ужин, не знаю… — Не все… Я резко почувствовал холод, только не физический. Я скучаю по своей матери, но больше не по ней, а по тем временам, когда мне казалось, что все хорошо. Что череда папиных долгов и маминых кредитов не рассорит их. Хотел бы я, чтоб отец тогда не сошел с ума и мама не отдала его в ту лечебницу. Помню, как мы стояли на перроне. Помню бандитов, что бежали в нашу сторону. Помню, как мама закинула меня в вагон и сказала проводнице: «Помогите, пожалуйста». А больше я ее и не видел. На душе стало так тоскливо, ненавижу свою голову. Ненавижу думать. Внутри что-то резко взорвалось. Губы затряслись, и я начал рыдать навзрыд. Мой голос резонировал по моим костям и терялся в тумане, слезы лились реками, падая и умирая в бесконечной мгле. Холодно, страшно, тайга, лес, звуки, звери, мама. Мое тело ломило от боли. И вдруг я открыл глаза уже в знакомом мне «пейзаже». Доброе утро. Я проснулся залитый слезами, поднявшись, понял, что еще и кровью. Из окна било то же солнце, но еще ярче. Слезы щипали глаза, кровь застыла. Закурив, я отправился в ванную. Опираясь на стены, я медленно волочился до точки назначения, слезы создавали муть в глазах, сознание было дезориентировано, сигарета успешно тлела и роняла пепел на пол. Наконец пальцы оперлись на раковину, но вдруг соскользнули, и я вновь упал, но в этот раз на живот. Я попытался подняться, оперевшись на локти, но меня подвел желудок, и меня начало неустанно и непрерывно рвать на пол. Действие имело такую силу, что меня ломило, бросало, я не мог даже сдвинуться с места. После финала растекающейся пьесы я положил себя в кабинку душа и включил воду. Омыв себя ледяной водой, я понемногу начал приходить в себя. Пришлось все долго убирать, плюс мне по-прежнему нездоровилось. Приведя себя в порядок… скорее в норму, чем в порядок… скорее, в состояние некой беспорядочной стабильности, я отправился на улицу. Мне нужно еще раз оказаться там, мне нужно еще раз встретиться с ней. Я не помню почему или не знаю. В действительности неважно зачем; когда есть цель — скитания становятся квестом. По рецепту мне уже не выдадут, я давно потерял рецепт от врача. Поэтому методом внушительной интеллектуальной работы я выявил, что мне надо в аптеку. Я отворил дверь подъезда, совсем забыв о подлеце, что сверху. Лучи ударили по глазным яблокам, и я снова пал, пал, как Икар, пал, как Рим, но, вспомнив о своей цели, поднял себя и понес вперед. Я — полководец, я — лидер, я — как Чапаев. Если мир — это торт, то я его вишенка. Вишенка шел опаленный солнцем, измотанный телом, но воинственно, как гладиатор. Тело несло меня дальше, и вдруг я увидел здание, на котором был зеленый крест. Я ввалился в аптеку. За то время, пока я шел, я успел поймать баланс со своим телом, но меня продолжало трясти, как стиральную машину во время сушки. — Тентатофен! Мне нужен тентатофен! — проговорил я, опираясь на стойку. У кассирши было очень испуганное лицо. Казалось, она увидела трехметрового монстра, который скрутил ее тенетами. — У вас… есть… рецепт? — Я забыл его дома, позже вам занесу. — Я не продам вам препарат без рецепта! Внутри полыхнуло пламя, я почувствовал, как вскипает кровь и прожигает мои вены, глаза начали болеть, мышцы напряглись. Я одним движением руки взял ее за горло. — Принеси мне таблетки, блять! Как только я разжал пятерню, ее глаза показали панику, она быстро убежала в дверь, что была за ней. Я оперативно понял, что таблетки она мне не принесет, и перелез за прилавок, точнее, переполз. Я выбил с плеча дверь, куда убежала медсестра. По окружению я понял, что попал на их склад. Тут было достаточно тускло, но я увидел ящики, и каждый из них обозначен буквами. Просунув руку через щель, я попытался открыть ящик, но он был закрыт. Мой взгляд упал на девушку, что забилась в угол и ревела. Я медленно подошел к ней, с каждым моим шагом она все громче ревела и что-то бубнила под нос. — Ключи. Никакой реакции не последовало. Я присел перед ней на корточки. — Я сказал, отдай ключи, сука! Мои глаза преисполнились злостью. Реакции все равно не было. Сегодня я ем. Я поднялся, закрыл глаза. Как только я открыл их обратно, я почувствовал холод вокруг. Почувствовал свое горячее дыхание, услышал свой рев. Передо мной была олениха, у нее текла кровь из лапы. Она ползла от меня изнеможенная, она была истощена. В ее глазах был ужас, я чувствовал, как дрожат ее суставы, я чувствовал сладкую песнь леса вокруг нас. Услышал ритмичные удары в барабан. Я приближался к окровавленной твари. Я прожигал лапами снег, наслаждаясь каждым шагом, предвкушая. Я пнул ее ногой в щеку, выскочила кровь. Далее взял ее за волосы, посмотрел ей в глаза и, удерживая, начал наносить удары по лицу. Удар, всплеск крови, удар, всплеск крови, всплеск крови, удар, всплеск крови, всплеск крови, удар, всплеск крови, всплеск крови, удар, всплеск крови, всплеск крови, удар, всплеск крови. Я продолжал, пока ее лицо не превратилось в кашу. Добыча была еще жива. Я слышал ее дыхание. Я развернул ее на живот и взял ее за предплечья. Поставив ногу ей на спину, я начал тянуть ее за руки, я слышал, как растягивались ее сухожилия, и спустя пару секунд услышал характерный хруст костей. Добыча стонала и просила о пощаде. Я перевернул ее на спину. Далее я снял с нее медицинский халат и запустил руки ей под шерсть, пробив плоть, и начал вырывать по одному ребру с каждой стороны, ребра торчали из ее груди, словно цветы на клумбе. Наконец я прокусил ей шею и омылся полившейся из артерии кровью. Трапеза закончена. Сегодня тебя съели, малышка. Я рухнул на пол, кровь остыла, все лицо было в красной вязкой жидкости. Сильно пахло железом. Осмотрев труп рядом со мной, я обнаружил отсутствие ключей. Переведя взгляд на дверь, увидел, что они висят на крючке при входе в помещение. Я поднялся и устремился за ними. Сняв ключи, я сразу вставил их в нужный мне ящик. Я услышал щелчок, и мне явились десятки банок моих путевок в вечность, я взял первую с конца и закинул в горло горсть. Мое тело ослабло, в глазах зарябило. Я так устал, сегодня был ужасно тяжелый день. Мои веки упали вниз. Мгновение — и я очнулся в полном тумана пространстве. Только белый туман и черный асфальт. Я не увидел привычную мне остановку. Белый непроглядный туман, и больше нечего. Я начал идти вперед. — Эй!.. …Эй! На мои крики никто не отзывался. Где она? Она сейчас мне очень нужна. Внезапно из тумана послышался рев двигателя. Появились желтые огни, они стремительно летели на меня. Звук становился все громче и громче. Это автобус, он ехал на меня с безумной скоростью, и, когда уже показались очертания черного металлического корпуса, я успел отпрыгнуть в сторону. Автобус пронесся в сантиметре от меня и уехал в туман. — Кто-нибудь! Здесь есть кто-нибудь?! Мне одиноко. Мне нужен человек! Я хочу слушать скрипку. Я хочу снова чувствовать что-то. ХОЧУ БЫТЬ КОМУ-ТО НУЖЕН! Мой голос сменился на истошный крик. Я вопил что-то несвязное и чувствовал, как темнел туман, чувствовал, как терялся мой голос сквозь пелену. Я упал на колени, и потекли слезы. Они падали и разбивались об асфальт. Из упавших капель вырастали белые цветы и начали окружать все мое тело. Это был лучистый ликорис. Мои ноги начали зарастать льдом, с каждым моим всхлипом сантиметры льда пленили мое тело, пока я перестал что-либо ощущать. Мама. «Мама, когда я вырасту, я стану таким же, как папа?» — «Надеюсь, что не станешь, малыш». Наш герой был покинут миром живых. Позже в аптеку приехали полицейские; зайдя в комнату, они увидели истерзанный труп женщины и парня, который, судя по внешнему виду, перед кончиной трясся в конвульсиях, глаза его были выпучены, рот открыт. Его лицо и руки были в крови, и вокруг были раскиданы таблетки. До встречи в вечности, прощай.