Порто руби

      Она облокотилась спиной на решетку балкона и сползла вниз, принимая у меня из рук большую плюшевую собаку и плед. Подложила собаку под задницу, вытащила из мятой пачки последнюю сигарету и закурила.       — Хааа! Хорошую дрянь курит твоя подружка, — у меня не было никакой курящей подружки, но она бы никогда не позволила купить ей сигареты, зато чья-то «забытая» у меня пачка не вызывала подозрений. — Бжэ, как я злюсь! И ты это три дня терпела? Я бы с первого слова «извращенка» выставила вон, даже если мама. Ну, хорошо, что приезжала ненадолго, тебе не проще после того как всё рассказала, нет? Чего рядом не садишься? Собака большая. А, ну да, я сперва докурю чтобы тебя не задымить, сорян что я так… зато дым наверх тянет. Отличный у тебя здесь вид, картины с него не писала ещё, не? Тебе пора бы начать наслаждаться свободой после этого всего. Новая квартира, новый райончик вокруг, столько зассаных двориков и пивнух ждут когда ты их обнаружишь, хехе…       Она разговаривает почти без пауз и я не слышу половину слов, потому что она настолько густо насыщает речь эмоциями, выраженными в жестах, интонациях и нюансах глубокого, чуть хрипловатого голоса, что меня захватывает и несёт вместе с ней, и вскоре я включаюсь в диалог на той же ноте, в том же стиле, и мне наплевать что кто-то сказала бы оставаться собой, не перенимать чужие манеры и прочий бред, потому что в её потоке настолько хорошо, что можно потеряться в ощущениях, резонируя фразами пока не выдохну всё, чтобы вдохнуть в ответ её реплики, обмениваясь воздухом по очереди, пока обе не споткнёмся внезапно на общем смехе, и, конечно, продолжим опять.        Я кутаюсь в плед, расположившись на другой мягкой игрушке напротив, чтобы не терять её из виду, а вид здесь совершенно сюрреалистичный — панорамное остекление лоджии и тонкая решетка на девятнадцатом этаже как будто оставляет нас в пустоте среди снежинок на мягком облаке (вообще на собаке и тюлене под пледом-лавашом, но да, буду считать их облаками), на миг мне даже становится страшно, и я оглядываюсь назад, где за стеклянной дверью наши отражения дробятся в зеркалах пустой кухни.       Сверкающая современным ремонтом съемная хата, как красивый сосуд для жизни, которую я, сама пустая внутри, не смогла бы сюда привнести, будто трещит и рассыпается от неё, пылающей, ужасно живой, слишком яркой здесь. Ей бы пошёл древний замок, на худой конец апартаменты в сталинке старого фонда, с барочной лепниной, тяжелой, основательной, могущей выдержать её жар. А ещё лучше — просто отроги гор, но не Уральские камни, а сильный молодой Кавказ, что логично, она же, черт возьми, адыгейка и моя самая любимая история сейчас о том, как она учила меня адыгейскому в автобусе, какой-то дед возмутился что мы говорим не на русском, а я послала его на адыгейском, потому что это первые слова которые я запомнила, и она буквально рухнула на колени от смеха.       Смотреть на неё в пустоте ужасно неуютно, но я не променяла этот вид на кривые отражения за спиной. Я сижу близко, могла бы взять её за руку, чтобы перебороть головокружение. Её бы это точно не смутило, но смутило бы меня, как тогда, когда я осталась у неё ночевать. Её дом отапливался газовой печкой, мы смотрели что-то очень тупое на ютубе, а затем она просто заснула с перекинутой через меня ногой и почти придушив меня руками. Я лежала зрачками в потолок и думала, как бы прикрутить обратно эту чертову печку, потому что кажется я уже не просто греюсь, а запекаюсь. Когда я всё-таки выбралась из захвата, оказалось, что печку она давно пригасила, а моё лицо в отражении зеркала в ванной настолько красное и горячее, что в пору жарить яичницу.       Это чувство настолько тяжелое, всепроникающее и объемное, что мне кажется, оно просачивается через все мои фразы, вмешивается в каждую мою реплику, а больше всего вытекает тихими выдохами, когда она обнимает меня при встрече или на прощание. Я думаю, что она в своём хаосе замечала его сто раз, но всегда переключалась на что-то ещё и не задумывалась надолго или считала мимолётным эпизодом. Нужно быть совершенно слепой, чтобы такого монстра не заметить совсем. Особенно, когда он превращается в огненное живое чудовище под влиянием её близости. Может, она не замечает, потому что сама всегда горячее.       Я что-то отвечаю и что-то говорю, но больше не могу так запросто плыть по её речи, потому что чувствую, что меня вот-вот вынесет на откровения, которых я не хочу. Я почти в панике — встаю и прерываюсь, чтобы объявить, что хочу выпить и мы срочно должны спуститься за вином. Она выходит вслед за мной, всё ещё в лаваше, мы не утруждаемся верхней одеждой, хотя за окнами настоящий снегопад — «Красное и белое» расположено прямо в моём доме в двух шагах от подъезда. Поэтому она как-то нарекла мой дом «алкодомиком». Мы засовываем ноги в кроссовки и она снимает с вешалки кейс с камерой, с которой не расстается никогда.       В полутьме недобитых лампочек лифта она что-то рассуждает о поцелуях, рассказывает историю про женщину, случайно спутавшую её с кем-то в темноте клуба, а потом спешно выясняющую отношения со своей девушкой, — я слушаю, пользуясь тем, что тема разговора позволяет безнаказанно таращиться на её губы и вдруг понимаю, что я легко бы могла её сейчас поцеловать. Вот прямо сейчас, слегка податься вперед и поцеловать, а потом тупо отшутиться как-нибудь, я проделывала такое когда-то давно с кем-то другой. Могла бы сказать, что тоже в темноте перепутала или стало интересно, какого это с ней, её это бы даже в краску не вогнало. Но с ней так невозможно. Я, честно сказать, вообще не знаю, как с ней возможно.       Консьержка жжёт взглядом, но я и так в огне. Подруга прижимает меня к себе, заматываясь со мной в лаваш, мы наваливаемся на входную дверь и перебегаем до магазина. Она ещё умудряется по пути оглядываться на то, как красиво следы от наших кроссовок остаются на ровной заметенной снегом поверхности. А я тем временем чуть не наворачиваюсь на ступеньках, но она и плед меня спасают, я только немного ударяюсь коленом. Естественно, она снова умирает от смеха, а я замираю, наблюдая. В принципе, могла бы грохаться так каждый раз, когда захочется на это посмотреть. Мы вваливаемся внутрь, будто уже поддатые. Внутри совершенно пусто, магазинчик маленький и из людей там только сотрудница кассы, чересчур юная на вид девчонка, которая, к стыду моему, здоровается со мной как со знакомой. Меня увлекают к дальнему ряду.       — Пххх, — она звенит бутылками, делая вид, что шарит в винах, — Чего ты там мне советовала? Чилийский карменер? Ужассс, мы с тобой как два заблудившихся в апокалиптической снежной пустыне алгоголика… алкоголики… в алкодомике… с алконоликами в кармане…       Она задушенно осаживается, упираясь руками в колени, я зажимаю ей рот рукой, потому что знаю, что сейчас она будет невероятно громко ржать, но этого не происходит — она слегка прикусывает мою ладонь зубами, отстраняется и уже совершенно нормальным голосом говорит:       — Про нолики я всерьёз, я деньги не взяла.       Ничего не услышала.       — Деньги, деньги не взяла, — уже тихо смеётся она, — а, у тебя есть? Ну тогда окей, я буду вот это, потом на карту тебе скину.       Она протягивает мне карменер и я беру бутылку обоими трясущимися руками как младенца, потому что очень боюсь выронить, она накидывает на меня весь лаваш — её натура требует широких жестов, не скованных общим пледом, и направляется было к холодильнику с соками. Я тем временем обращаю пылающее лицо к стеллажам, ищу знакомую бутылку порто руби, тягучего и яркого, который настолько плотно ассоциируется с ней, что я только надеюсь не сгореть совсем.       — Мария! Мария, ты как Магдалена! — я поворачиваюсь на оклик и меня тут же ослепляет вспышкой её инстакса, она ждет пока допечатается кадр и сует мне в руку квадратик, где уже начинает проявляться иконический образ с бутылкой на руках в складках лаваша. Она наблюдает за этим, закинув руку мне на плечо, другая рука придерживает коробку томатного сока. Мы мерзко хихикаем, я убираю кадр себе в бумажник, который уже вспух от подобных квадратиков больше, чем от купюр и карт. Как же с ней легко, когда она шутит. Меня сносит этой легкой волной моментально и я уже ни о чём не беспокоюсь, кроме того, что слишком расслаблюсь и стану слишком честной. Скрывать и врать в таком состоянии невероятно больно и любая мысль о нахлынувших чувствах, которые нельзя высказать, запирает дыхание.       — Не, ну мы правда как парочка, ладно, не алкоголиков, хорошо, просто как парочка, просто посмотри на нас, — она хихикает и кивает на выпуклое зеркало у касс и начинает корчить в него лицо, пародируя попсовые снимки в духе хэштегов «я_и_моя_зая», всё ещё приобнимая меня рукой. Я паникую от её слов и пытаюсь посмеиваться в ответ, неловко сгружая две бутылки на прилавок, где уже стоит её сок. Девушка за кассой тоже смеётся и смотрит на меня слишком понимающе, так, что мне хочется провалиться под землю, а вместо этого приходится выуживать из бумажника купюры, рассованные вперемешку с карточками и никак не желающие с ними расставаться.       Наконец, мы выходим из магазина с пакетом и опять под общим пледом добегаем до подъезда — она старается наступать на собственные следы. Титаническими усилиями открыв дверь, проносимся до лифта, который держит для нас какой-то мужчина, зная, что мы состаримся в ожидании, если сейчас он поедет куда-то в двадцатые этажи, потому что сегодня работает только один лифт. Я благодарю судьбу, что мы едем в молчании. Мужчина нажал на восемнадцатый, значит я успею хоть как-то перезагрузиться. Облокачиваюсь на поручни и закрываю глаза, ожидая, когда буря внутри меня уляжется хотя бы до шторма в девятку по шкале Бофорта. Лифт тренькает, я открываю глаза и отшатываюсь, чуть не вскрикнув, ударяясь затылком об обшивку лифта — прямо передо мной её лицо, с пародийно-заинтересованным выражением. На фоне двери лифта закрываются за вышедшим мужчиной.       — Ты сегодня смурная какая-то, — говорит она, настолько серьезно, без её обычной игры интонаций, что мне становится зябко от страха.       Эта фраза как будто не требует ответа, и потому я не отвечаю, просто жду когда лифт доедет, когда мы выйдем, когда я открою дверь, чувствуя её взгляд на своих руках, чутко шатающих заедающий ключ. Я стаскиваю кроссовки и сразу выныриваю из-под пледа, всё ещё укрывающего нас обоих, прохожу на кухню чтобы открыть бутылки. Хорошо, что я недавно купила нож сомелье — ковыряться со штопором я бы сейчас не вынесла и просто снесла бы, чего доброго, горлышко об решётку лоджии. Она держится поодаль, как будто впервые пытаясь подхватить моё настроение, вместо того чтобы вести самой, и ей это настолько непривычно, что я спиной чувствую её неловкость. Она в итоге не говорит ничего, просто берет своё вино, пока я открываю порто, и выходит на лоджию, оставляя дверь открытой, садится на собаку — ждёт меня.       Я сажусь напротив, на пол, отставляя бутылку и стискивая в руках тюленя. Она смотрит чисто и внимательно, безошибочно определив, что меня что-то серьезно раздавило и мы не вернёмся к нашей обычной болтовне пока я что-нибудь не навру — она просто не позволит. А я не могу врать, я не чувствую тела.       — Ты мне нравишься.       Слова вылетают хрипло, словно первые за весь день. Вокруг её головы в темно-серой пустоте кружатся крупные хлопья снега, подсвеченные снизу густым оранжевым — это включили уличное освещение, и теперь это выглядит как хлопья сажи от костра.       — Ты мне… тоже?       Я почти не слышу слов, зато теперь чувствую жар от её руки на моей щеке слева и начинаю оживать, держась за это ощущение, как за якорь, вцепляюсь пальцами в плюшевые ласты вместо того чтобы обнять её — так уж я устроена, мне сперва нужно сто раз спросить.       — Можно, я тебя поцелую?       — Хочешь, чтобы я тебя поцеловала?       — Нет, я сказала это я… Черт, неважно, бож, как это тупо ахах…       Я замолкаю и смотрю на её губы, её рука притягивает меня ближе. Господи, поцелуй с ней — как наши разговоры, такой же поток эмоций в общем дыхании, только горячее, но я уже не боюсь этого тепла, потому что больше не нужно скрывать, что я его чувствую, и от себя, и от неё. Я растворяюсь в ощущениях, зарываюсь руками в её волосы, пытаюсь притянуть поближе, но чертов толстый тюлень — она смеётся в мои губы, вышвыривает игрушку подальше и притягивает меня к себе в объятья, слегка беспардонно опустив руки на мою задницу. Ладно, она и правда подмёрзла на кафеле, грей.       — Вкусный портвейн, — она тихо смеётся в изгиб моей шеи, привлекая меня ближе, вынуждая сесть на её бедра.       — Я и глотка не успела отпить, — говорю я и прячу лицо в её волосах. Я неприлично счастлива, но всё ещё ужасно напряжена, потому что не все вопросы спросила, — что… Кто мы теперь? Как мы…       — Понятия не имею.       Она поднимает ко мне лицо с выражением самого честного на свете трикстера. Я опускаю плечи.       — Понятия не имею, — эхом повторяю я, расслабляюсь и почти зло впиваюсь в её губы. Пока её хаотичная природа благоволит мне, я впитаю столько этой жизни, этого жара, сколько смогу.