Пирожные

Никогда ещё Фурине не приходилось самой идти за пирожными. Они, как и всё, в чём она нуждалась, хлопотами идеально вышколенных горничных появлялись словно из ниоткуда — свежие, изысканные, безупречно сервированные. Достаточно было изъявить свою волю, или просто позвонить в колокольчик.  И уж тем более никогда не приходилось делать это ночью. После самого страшного в её жизни суда и случившегося вслед за этим потопа жизнь разделилась на "до" и "после". Раскололась надвое, так, что обратно уже и не склеить, пролилась водой и слезами сквозь пальцы. Суета и суматоха огромных, непредставимых изменений в её жизни, выверенной и отлаженной за пятьсот лет до мельчайших деталей настолько, что позавидовали бы создатели самых дорогих и точных в Фонтейне часов, закрутила Фурину таким вихрем, что первые несколько недель оставили в памяти вместо чёткой последовательности событий лишь многоцветное размазанное пятно, да ощущение какой-то дикой, сюрреалистичной фантасмагории. Островками в этой каше воспоминаний всплывали самые яркие из них. Вот она плачет, забравшись с ногами на диван в кабинете Нёвиллета, не способная вымолвить ни слова и до обморока боясь его осуждения и того, что он не поймёт и не простит, пока сидящая рядом Люмин в деталях описывает всё то, чему стала свидетелем, оказавшись в мире её воспоминаний, а притихшая, непривычно молчаливая Паймон держит Фурину за руку и гладит её пальцы в неловкой, но такой по-детски искренней попытке поддержать и утешить, сама при этом дрожа и всхлипывая. Вот Нёвиллет молча подходит к ней, и она вся сжимается от страха, зажмурившись, не в силах даже поднять на него глаза. Вот он встаёт перед ней на колени и обнимает — с огромным теплом, благодарностью и бесконечным уважением; крепко, но при этом удивительно бережно, будто хрупкую драгоценность. Вот она, уже со слезами облегчения, обнимает его в ответ — а спустя буквально минуты, захлёбываясь рыданиями, воет от горя и отчаяния, прижимая к груди диванную подушку и слушая его рассказ о том, как Фокалорс, её невинное зеркальное "я", принесла себя в жертву ради того, чтобы продолжал жить Фонтейн, искупая чужой, доставшийся ей по наследству грех... Вот Паймон в голос плачет на руках у Люмин, а Нёвиллет скорбно молчит, и за окном сплошной стеной идёт дождь. Вот она, совершенно измученная и опустошённая, не в силах ни встать, ни заснуть, лежит всё на том же диване, — и, хотя за окном глубокая ночь, Люмин по-прежнему рядом; держит голову Фурины у себя на коленях и что-то успокаивающе шепчет, гладя её волосы и позволяя держаться за свою руку до самого утра, когда их обеих накрывает, наконец, избавлением такой долгожданный сон. Вот её последнее выступление, в котором она официально отрекается от роли архонта и снимает с себя все полномочия, передавая их Нёвиллету и становясь просто Фуриной. Вот она собирает вещи и покидает место, где жила на протяжении пятисот бесконечно долгих лет. И хотя здесь на её долю выпало бесчисленное множество страданий, уходить всё равно грустно. Её последняя трапеза здесь... Последний взгляд вокруг. Вот она впервые заходит в свой новый дом. Неловко и неумело пытается устроить всё, расставить и разложить вещи по своим новым местам. Старательно, хоть и не очень ровно, застилает постель. Впервые пытается сообразить себе какой-нибудь ужин. Впервые сама, без чьей-либо помощи, готовится ко сну. Впервые смотрит на себя в зеркало и видит там не высшее божество Фонтейна, а саму себя, которой она совершенно разучилась быть. И несмотря на то, что в мечтах она представляла себе этот момент много, много раз, несмотря на то, что её самое сокровенное желание, наконец, исполнилось — Фурина не может радоваться. А вместо этого она прижимается лбом к стеклянной поверхности, обнимает зеркало, и тихо, горько плачет... Когда напряжение и волнения этих первых недель в совершенно новой, непривычной обстановке пошли на убыль, и жизнь начала постепенно входить в колею, Фурина расклеилась. Стоило окончательно прийти осознанию того, что ей больше не нужно бороться, заставлять себя, бесконечно терпеть эту пытку, завязывая себя в узел снова и снова, что не нужно больше играть ставшую ненавистной уже роль и держать себя сжатой в кулак, как измученный организм дал, наконец, волю бесконечной усталости, что была её спутником все эти столетия, и откровенно пошёл в разнос. Фурина спала большую часть суток, а всё оставшееся время просто без сил лежала, глядя в потолок, чувствуя себя до крайности разбитой — и лишь иногда, когда голод становился совсем уж невыносимым, выползала в ближайший магазин и покупала что-нибудь на вынос, или готовила самое простое, что только могла. И по-прежнему чувствовала себя очень тоскливо. Нёвиллет, будучи теперь уже не просто юдексом, а, по сути, правителем целой нации, дневал и ночевал во дворце Мермония, с огромным трудом выкраивая изредка считанные минуты, чтобы проведать её; неразлучные Люмин и Паймон покинули Фонтейн, отправившись на юг, в Натлан. Других друзей у Фурины не было. Сегодня чувство одиночества было настолько сильным, что едва получилось заснуть. Сон был поверхностным и беспокойным, и проспала она всего несколько часов, проснувшись посреди ночи. Отчаяние и одиночество накатывали тяжёлой волной, острыми когтями драли душу. Не помогало ни завернуться в одеяло, представляя, будто это объятия кого-то, кто её очень любит, ни попытки отвлечься на чтение нового романа от издательского дома Яэ, ни кроссворд в "Паровой птице". Фурина лежала, обняв подушку, и тихо говорила сама с собой; сама себе на что-то жаловалась, шептала себе какие-то утешительные, добрые слова... Привычка, бывшая её спутником на протяжении сотен лет. Но даже это уже не помогало. Потому что раньше, какой бы одинокой она себя не ощущала, где-то рядом всегда чувствовалось незримое присутствие той, другой; её зеркальное "я" была неподалёку, любила и верила в неё. Теперь же... Теперь Фурина осталась совершенно одна, и чувствовала себя маленьким, несчастным, никому не нужным ребёнком — бесконечно усталым, и бесконечно же, непоправимо сломанным. Ночь тянулась чёрной, ядовитой патокой. Оставаться в постели было невыносимо. Отчаянно хотелось почувствовать что-то хорошее; сидя на краешке кровати, Фурина пыталась найти внутри себя хотя бы одно желание, хоть что-нибудь, что могло её сейчас порадовать. Наконец она встала и принялась одеваться: единственным, что всегда помогало в такие моменты, и чего сейчас хотелось, были пирожные. Совсем недавно не так далеко от её дома как раз открылась круглосуточная кофейня, и девушка с отчаянием утопающего схватилась за это единственное светлое чувство, которое у неё сейчас было. На улице было свежо и сыро; не так давно прошёл дождь, и звёзды отражались в разбросанных по мостовой лужах. Фурина вдохнула прохладный воздух и, обняв себя за плечи, медленно побрела по улице. Каждый камень под ногами, казалось, выл от тоски, и единственное, что она могла сейчас — это изо всех сил, во всех возможных подробностях, представлять, как купит сейчас себе все вкусности, какие только захочет, и придёт домой, и сделает себе горячее какао, и зажжёт свечку, заберётся с ногами в кресло, уютно закутавшись в одеяло, возьмёт любимую ложку... Думать об этом было тепло и приятно. Получив от продавца коробку с пирожными и бережно неся её в руках, Фурина отправилась в обратный путь. На её лице даже появилась лёгкая улыбка, жизнь уже не казалась такой тяжёлой и несправедливой штукой, хотелось прийти домой побыстрее... Именно это и сыграло с ней злую шутку: буквально за несколько шагов до порога нога её подвернулась на скользкой брусчатке, и девушка с размаху грохнулась на мокрые камни мостовой, в кровь разбив коленки. И пирожные, её пирожные, о которых она так мечтала, которые так любила и какао с которыми так ждала, единственное, что могло её сейчас порадовать, рассыпались вокруг из раскрывшейся коробки, попадали в лужу... Так обидно Фурине не было никогда в жизни. Сидя посреди пустой улицы, не в состоянии даже подняться на ноги, она не выдержала, и неудержимо разрыдалась. После того, как удалось, наконец, встать и доковылять до входа в дом, сил не было ни на что. Содрав с себя одежду и бросив её мокрой, бесформенной кучей прямо у двери, Фурина доплелась до кровати и рухнула на неё, оставляя на простынях пятна крови из разбитых коленей и не пытаясь даже как-то её остановить. Слёзы душили, текли бесконечным потоком. Она не знала, сколько времени прошло, пока не удалось провалиться, наконец, в сон. Ей снилось море. Бескрайнее, пахнущее солью и свежестью, бесконечно глубокое и бесконечно спокойное; могучая спящая сила, равной которой нет на планете. Бескрайний пляж простирался по обе стороны, насколько хватало взгляда; тихо что-то шептали волны. А надо всем этим — было небо. Оно начиналось где-то за её головой и исчезало в море за горизонтом, умиротворённое и совершенно неподвижное. Сев на горячий песок, зарыв в него ноги и обняв колени, Фурина смотрела в прозрачную синеву, по которой плыли лёгкие, невесомые облака, и вся её боль, обида и разочарование уходили, растворялись постепенно в этом необъятном просторе. Она думала о том, что и море, и небо движутся, постоянно текут — но никогда не кончаются. И что бы ни случилось, они всегда с ней. Небо и море не подвержены беспокойству и заботам: они просто есть, мудрые и понимающие. Они никогда не оставят, никогда не осудят. Что бы ни случилось, у неё всегда будет это богатство. И ещё целый удивительно красивый мир в придачу. Душа наполнялась от этой мысли таким восторгом, что хотелось взмыть в это бескрайнее синее лёгкой, стремительной птицей. А потом чьи-то мягкие, тёплые руки накрыли её глаза. Страшно не было. Каким-то удивительным образом всё ощущалось естественным, правильным; и этот жест таинственного незнакомца был настолько деликатным и бережным, что Фурина даже не подумала испугаться. Когда же она развернулась, ноги стали ватными: перед ней стояла Фокалорс. Улыбаясь с такой любовью, такой радостью и такой пронзительной нежностью, что единственное, что на что хватило сил — это тихо ахнуть и броситься ей на шею, зажмурившись и обняв — так крепко, как Фурина только могла. И почувствовать в ответ объятия своей зеркальной "я" — тёплые, настоящие... Живые. — Я так горжусь тобой, девочка моя... Ты такая сильная... Ты всё выдержала, ты справилась... Прости, что заставила тебя пройти через всё это... — шептала богиня, а её изящные руки гладили, гладили Фурину по голове и плечам, пока та, прижавшись, обнимала её, забыв, как дышать. В сердце её разливалось такое счастье, что, казалось, ещё немного — и станет невозможно вместить, удержать его внутри. Так они стояли, прильнув друг к другу, пока, наконец, не отстранились и, держась за руки, не встретились взглядами. — ...Как?.. — Единственное, что смогла выдавить из себя Фурина, глядя в глаза, которые уже не надеялась снова увидеть. Слёз не было — была лишь тихая, светлая радость. Но, несмотря на это, горло всё равно предательски сжималось, и говорить было до крайности трудно. — Ты ведь уже поняла, что небо и море бесконечны, не так ли? — Её отражение улыбнулось. — Так же бесконечна и Вселенная. В ней никто и никогда не исчезает бесследно. Она состоит из бессчётного множества миров; некоторые отличаются друг от друга совсем незначительно, какие-то являются полной противоположностью друг друга... А есть и такие, что являются частями одного целого. Как мы с тобой. И пусть у нас нет больше возможности встретиться в реальности — ты всегда сможешь найти меня здесь. В твоём сне. И _этот_ сон, как и этот мир, — богиня обвела рукой окружающие их море и пляж, — абсолютно реален. Со временем ты научишься попадать сюда по своему желанию. И мы много, много раз ещё увидимся, и обо всём поговорим. Набежала и с шелестом рассыпалась по песку волна. Тёплый ветерок шевелил волосы. Фурина смотрела в глаза своей второй половины, впитывала то, что она говорила, её образ, её взгляд, её прикосновения, — и что-то внутри оживало, тянулось к солнцу, вставало на место. И по мере того, как это происходило, уходил страх, и одиночество, и тоска; уходила боль, терзавшая её душу на протяжении пятисот лет. То, что казалось безнадёжно разбитым и искалеченным, становилось целым — и впервые за долгое, долгое время она улыбалась: искренне, открыто, по-настоящему. Улыбалась — и встречала такую же улыбку. Время летело незаметно. — Теперь тебе пора. — Фокалорс легко поцеловала её в лоб и поправила сбившуюся чёлку. — До свидания, Фурина. Исполни мою мечту: будь человеком и живи счастливо. — Богиня с благодарностью сжала её пальцы и, выпустив их из рук, отступила на шаг. — Я буду с нетерпением ждать нашей следующей встречи — не сомневайся, она обязательно произойдёт. И тогда ты расскажешь мне всё-всё-всё, что успеет за это время с тобой приключиться, а я... — она улыбнулась. — Я постараюсь научиться делать твои любимые пирожные. Фурина спала. Спала, трогательно обнимая подушку, и улыбалась умиротворённо и безмятежно. Сегодня она проснётся другой. Она изо всех сил будет учиться жить — радостно встречая каждый новый день и друзей, которых пошлёт ей судьба. Будет петь и танцевать, наполняя мир вокруг себя красотой, светом, добротой, любовью и радостью. Делая его лучше. И обязательно, обязательно будет счастлива.