Жертва 1287-ая

            Жертва тысяча двести пятьдесят пятая была моей первой… среди тысяча двести пятьдесят пятых. Ничего особенного. Вся как июльский ветер и нелепая до жути: и кривая и косая. То была не девушка, а какое-то на нее подобие. В своих кругах мы звали ее чертенком. Оказалось, черт — ее муж. Однако, его и винить не за что: это ведь я ему указал, как и что говорить, что трогать и делать. Она оказалась беременна и держала это втайне пару месяцев. Немного жаль, что на мою долю подвернулось меньше работы, чем я бы хотел. Результат того, конечно, стоил. Я бы заимел такого напарника, если бы он заимел свои мозги или не заимел малолетку. Никто не захочет видеть на месте своего товарища морального урода. Жертва тысяча двести шестьдесят первая. Пишу со слезами на глазах (во-первых, я очень сонный. Во-вторых, я смеюсь. В-третьих, я люблю лишний раз поговорить о себе). В конце концов, церковь сгорела. Впрочем, всегда такое бывает, когда злятся люди. Жертва тысяча двести восемьдесят вторая — настоящая лентяйка, каких только поискать! Разговоры вела отменно. Жертва тысяча двести восемьдесят шестая — самый гордый человек, которого я знаю. Старые священники так падки на молодых девушек и деньги! Даже я не такой отвратительный. Моя демоническая исповедь — дар богов. Воистину богов. Я не стану распинаться, только скажу, что нет ничего хуже, чем человеческие отродья, а хуже человекоподобных бывает только одно существо — человек. Он ранит сильнее всего. Он знает, куда бить. Он искренен. Они… люди. Совершенны. И совершенно жалки. Избегайте их. Иначе вы попадаете под прицел их искренности. Я не буду замаливать свои грехи. Но я буду биться до последнего, чтобы никто из этого мира не посмел встать на моем пути. Я прогрызу глотки собакам и буду быстрее гепардов. Нет ничего, чего я не смог бы добиться. Нет ни одного такого дела, которое я бы не смог совершить. Нет никого, кто мог бы меня сломить.

Жертва тысяча двести восемьдесят седьмая.

***

      Я проснулся. Умылся. Солнце встало позднее меня. Оно никогда не посмеет быть меня лучше, солнечнее, ярче и первее. Я бужу Мэйбл. Готовлю завтрак, расставляю бежевые тарелки на белую вязаную скатерть. Деревянный стол начал отдавать особым душистым запахом — настолько сегодня жаркая была погода. На улице май. Я могу думать о чем угодно, однако трели соловьев перебивают мои мысли, и рубку дров я продолжаю в смиренном молчании с миром и с собой. Природа подала мне руку помощи, наградила меня свежим ветром. Я подставляю лицо под порывы, открываю глаза. Я прихожу в храм пораньше, минут за двадцать до литургии. Подходя к алтарю, я снова вижу перед своими глазами Бога. Это мое предназначение. Я проснулся. Умылся холодной водой. Солнце снова меня догоняет. Бужу Мэйбл. Готовлю завтрак. На улице май. Я не думаю ни о чем и даже не стараюсь — не выспался. Прихожу в храм как всегда пораньше, минут за двадцать до литургии. Подхожу к алтарю. …Не думаю. Прихожу в храм рано. Эта рутина греет мое сердце, пусть по мне и не скажешь. Под песни птиц открываю тяжелые двери. Мой взгляд опускает к полу. — Здравствуй, рыцарь. Странный голос — не то тенор, не то бас — эхом отдается по потолку и полу. Я машинально здороваюсь в ответ. — Здравствуй. Стоит только мне сделать пару шагов, руки мои невольно вскидываются, и я пискляво вскрикиваю. -…! — Извиняюсь за вмешательство в ваши планы, Диппер. Меня зовут Билл. Билл Шифр. Пресвитер. Новый священник. Билл протягивает мне руку, чтобы закрепить наше знакомство, а я весь скуксился и насупился. В конце концов, мы пожимаем друг другу ладони и я, прочистив горло, говорю: — Разве не должны были нас предупредить заранее? — Не должны. — Разве же не должны… — Но ведь не предупредили? Вопрос исчерпан. Я стою перед тобой. Не волнуйся, я отлично знаю, что делаю. Билл — красивый мужчина, и говорит так же. Его улыбка очень хитра, но умные люди часто имеют свою особенную подковырку. Я неловко улыбаюсь. Время от времени я на него поглядываю. Он насвистывает себе под нос: «…где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них…». А я снова корчусь. Какой в храме сегодня стоит пряный и резкий аромат… Звон колоколов, распятие, песнопения. Все вроде как донельзя обычное, но я замечаю лицо Билла, которое, кажется, игнорируется остальными: ехидное и глуповатое, смешное. Это так нелепо! Нелепы его движения, слова с его особой интонацией, и в целом я растерян новым священником. Заслуживает ли он нести мессу? Снова задумываюсь. Антипатия к новому священнику даёт о себе знать: после литургии он смотрит на меня, словно чего-то выжидает, и хмыкает себе под нос, ухмыляется. Я отвожу взгляд. Почему-то водить дружбу с таким, как он, стало для меня самой настоящей пыткой: подобные ему харизматики часто обладают тяжёлым характером. А я человек простой. Подправляю застёжку на куцых сапогах, читаю тексты допоздна и ложусь спать под угуканье сов. Ни о чем не думаю. Только чувствую тревогу, накрывающую сердце. ***       Сладкое и сонное дыхание девушки прерывается тяжелым вздохом Билла. Христианка вскакивает так, что кровать пружинит и она, прикрывая нагое тело одеялом, ошарашенно смотрит на Билла. — Ты кто? — Тот, с кем ты провела эту ночь. Забыла? Девушка просидела без слов двадцать секунд и принялась расчесывать свои волосы пальцами скорее не для того, чтобы привести себя в порядок с утра пораньше, а для того, чтобы успокоить свои нервы. Билл еще раз скользит взглядом по впалым щекам, осунувшемуся лицу и мешкам под глазами. Ее зовут… что-то на Р. У нее два ребенка и нет мужа. Зато от заката до рассвета с ней был демон, — значит у нее все хорошо, — значит сейчас она не так несчастна, как обычно. Билл собирается и надевает свои высокие черные сапоги. Он снова смотрит на нее, и она в этот миг грустнее, чем в прошлый. — Вот. Он достает из кармана помятые купюры и протягивает их девушке. Довольно унизительно. Она, вообще-то, подразумевала, что это была взаимопомощь, а не благотворительность. Но деньги берет. — Я на правах...? — Все таки решила добавить незнакомка. Билл ее быстро остановил: — Лишним не будет. — И все-таки… Билл наклоняется чуть ближе, чтобы девушка расслышала, ибо сам говорит тихо. — Ничего из того, о чем ты подумала. Купи детишкам хлеб, мужу — две гвоздики. Договор? Ее не задевают слова ни о детях ни о муже и она устало потирает лоб: — Договор. Билл сам не знает, почему был так милостив сегодня. Он — самый добрый демон, каких только поискать. На деле ее слова про взаимопомощь отчасти были правдой. Он хотел ее искусить, однако понял, что хуже ей быть уже не может. Даже убийство оказалось бы для нее спасением. А напоминание того, что она обнищалая и никому не нужная вдова в виде каких-то бумажек должно было ударить по ее морали, если от той остались части. Но Билл не до конца согласен с этим. Не до конца себе верит. А так быть не должно. Он приходит в церковь, встречается там с Диппером и уходит. А недавно Билл застал забавную сцену того, как Пайнсы дерутся друг с другом в шутку. Удивительно: на лице Диппера может быть не только подобие улыбки, а ее настоящее проявление. Билл заставляет себя не задерживаться и быстро оказывается пьяным. Быстро берет случайную девушку за руку, что-то шепчет ей на ухо. Они моментально близки. Но никто и ничто никогда не познает боль и близость с таким, как Билл. С демоном. С бесчестной пародией человека. С падшим ангелом. С бывшим человеком.