hie buddy

Подсвеченное. Именно так оно было с утра, когда ты встал. Конечно, всё болело, это был день, он как вчера, только сегодня. Ты, в хорошем, сегодня, ты, ушедший завтра. Он, сбежавший год назад. Скорее, покинувший. Может быть, И лупило. Постукивание. Бла-бла-бла. Ты опустил ступни на пол, и это холодно. Ломило. Ты мог, конечно, размяться. Хруст пальцев. Сломанное. Но ты этого не сделал, он вниз, и это долгое. Затяжное. Бессмысленное. Вены. Белое. Светилось. И тебя угнетало. Это твоё тело, ты то же, что вчера, но уже не. Как раньше. Он говорил, что — Мне больно И ты этого не понимал. Нет, ты, конечно, понимал, но, возможно, не хотел верить. Ты говорил: — Всё будет нормально, тебе просто необходимо это перетерпеть. И ты не сказал дружище, потому что знал, что Это его фирменное Когда он писал тебе записки, и медсестры передавали тебе их с продуктами, и ты открывал пакет своими дрожащими потными пальцами, и ты видел Замученное, ещё старающееся поддержать. Ещё верящее. Привет, дружище. Привет, дружище. Привет Приве Прив При Пр П И на этом всё. Он больше этого не скажет. И, может, поэтому тебе стало так больно, снова. По большей части, тебе не хотелось думать о. Страданиях. О его страданиях. Это ведь твоё собственное, он здесь, он вне, он вокруг, он в, только теперь в или с. Другими. Тебе сказали, что он умер. По телефону. Тебе позвонили, и по окончании ты расплакался. Серое, а вот проступало, немного. Сизое. Голубоватое, над жёлтым, это линии домов. Но ты не на них, ты вверх, и даже без очков ты мог это видеть. Стоило поплакать, станет легче, но это было лишь начальное, а самое настало чуть позже, когда ты оказываешься в собственной постели, и от твоей кожи пахло, и твоё дыхание густое, спирт и рвота, и ты смотрел в пупырчатый потолок, и они косыми, растянутыми, растушеванными, почти что прозрачными, и ты понял, что Он был сегодня, он ушёл завтра. Он хорош сегодня, он мёртв завтра. Он мёртв сегодня, он мёртв завтра, он мёртв всегда. И, может, поэтому ты перестал. Балконная дверь открыта, и оттуда шум. Клубками. Пыльные. Зубы крошились, и жуя, находились почерневшие куски. И они постепенно, а когда обнаруживалось последнее, на месте пребывание ничего. Полость. Глупая лунка. Так жизнь от него и избавилась. И новое ничего не вырастит, он был таким молодым, правда. Привет, дружище. Привет, Привет Приве Прив При Пр П Боль. Ты, конечно, знал, потому что он постоянно тебе говорил об этом, когда Ты его навещал. Он смотрел на тебя, и это уже не то. Он поменялся. Ты поменялся. Или вас никогда вместе и не существовало, только он и его боль, только ты и твоя беспомощность в отношении него. Она говорила, что он просил её помочь ему покончить с собой. Painkillers. Болеутоляющее. Убийца боли. Ты убиваешь боль, боль есть ты, боль есть твое тело, ты убиваешь себя, самоубийство это грех, найдешь любой православный сайт в интернете, самоубийц не хоронят на кладбище. Ты говорил себе, что ты хороший человек. Я хороший человек, я хороший человек. Я хороший человек. В конце концов, ты, конечно, ничего не смог с этим поделать, и он умер, как мученик, и его похоронили на кладбище. Это ноябрь, и ты стоял. Около церкви, и очень много. Ты старался не плакать и спрятать свой влажный. Ты на свои пальцы, ты сжимал, старался настолько сильно, чтобы это неприятное, душащее в горле не вышло наружу. Их слишком много, и тогда ты зашел, и он лежал там, и у него закрыты. И он такой спокойный. Он спал с открытым ртом, обычно, на спине или животе, и он храпел, и ты иногда просыпался ввиду этого, и ты шутил над этим, и он шутил над тобой в ответ, называя тебя чертовым мудаком. И ты шутил над его болью, потому что не хотел признавать, что он пребывал в стадии. Постепенного, ускоряющегося умирания. И он смотрел на тебя. У него глаза навыкате, и кожа желтая. У него щетина, вокруг живота обернуто, простынь потная и податливая, он смотрел на тебя, и там над бровями глубоко. И он открыл рот и сказал тебе идти нахуй. Ты говорил, что с ним будет всё хорошо. Нет, ты ничего не сказал. Ты собрал свои вещи, попрощался с ней и ушел и там уже, где голубое, такое яркое и ненатуральное, ты понял, что, возможно, ничего уже и не будет. Ничего не исправится. Ты готов, боль, он готов, боль. В конце концов, боль его и убила. Как же несправедливо, не подумал ты, потому что, собственно, ты не верил, что Его нет Или он вообще когда-то был. Эти фотографии с поездки в Испанию, он не знал языка, и ты тоже, и ваш коллега выступал в роли посредника. Эта поезда между городами, и вы пили. И он одного с тобой роста, и его плечо к твоему. И звон. Бутылки стукались. Стаканы плевались. Чем-то. Ты не помнил, а, собственно, может, это уже не важно. Цыгане украли его фотоаппарат. Он матерился. Это canon. Он не пользовался им. Пользовался ты. Некоторые еще как. На диске. Память. Ты есть память о нем, твой мозг есть набор и переплетение. Куб с гранями. Грани стареют, кости рушатся. Постепенное расщепление. Угасание. Ты не есть то. Что раньше. Ты не есть. Ты не. Ты. Реверс казался тебе забавной штукой. Ты обнимаешь его, а потом вы. Отдаляетесь. И улыбки с ваших лиц сползают. Слезают. В детстве ты мазал руки клеем и снимал его с ладоней. Легкая. Щипала, боль. Твои воспоминания о нем снимал с коры головного мозга прогрессирующий алкоголизм. Какое-то психическое расстройство, шиза косит наши ряды, это он так говорил тебе. После нового года он пьяный прижался к твоему лбу и заплакал. Ты обнимал его за шею. Ты не пил, потому что должен был держаться ради. У тебя было это твердое, но одновременно и такое хрупкое. Раздавить пальцами. Горькие дорожки. Он сказал, что не переживет, если ты покончишь с собой. Он не был сентиментальным человеком. Он не плакал, когда был трезвым. Он пошёл топиться на базе отдыха, когда был пьяным, и ты нашел его в камышах, влажное, лето 2017-го года, ты в шлепанцах и боксерах, его майка на тебе, он лежал на животе и не двигался, волосы, вода, самое начало, мелкое, ты боялся, что он умер, охранник помог довести его до вашего домика. Черное на белом. Размазалось. Он стонал. Ты сидел на краю кровати и смотрел на свои бедра. Ты слышал, как он дышал. Вверх-вниз, его грудная клетка. Ты успокаивался. Ты успокоился. Снаружи это бревна, и занозы в пальцах, если провести. После этого оно начинало гнить, и ты чувствовал это, когда вы уезжали. Она была расстроена, когда ты сказал ей об этом. Она думала, что он изменяет ей. Ты знал, что он изменяет ей. Он говорил, что никогда ее не любил. Не пахло. У тебя в комнате стоял белый, он слева, от тебя, ты прямо, середина, напротив него, это твое кресло, а ты на диване, диван разложен. И все еще живое. Возможно. Застрелил существование, это был твой акт милосердия, твоя последняя воля, твое желание все изменить и все исправить, идти дальше, походка, развязанные шнурки, я иду вперед, а на губах потеет легкая пьяная улыбка. По пробуждении оланзапин делал тебя никем. Ты есть то, что было до твоего рождения. Опечатки. Ломаные отрезки. Точки на концах. Бесконечное множество непонятных точек между двумя числами. Множество, входящее в множество. Так много всего. И так мало в конце, когда все же оно покинуло тебя, и ты остался наедине со своим отражением в зеркале. Если это ты, то тебе не хотелось больше быть. Не ты. Это не есть, потому что тебе больно. — мне больно, — он говорил, и ты пытался отшутиться. — мне больно, — ты говорил ему. Ты говоришь ему. Ты продолжаешь говорить ему. Он бы, конечно, нашел решение. Он же врач. Он же был. Он же такой — великий талантливый — никчемный жалкий погибающий гниющий немощный Он, сегодня, ты, завтра и всегда. Ты не остался на поминки. Ты стоял в долгой процессии. Ты поцеловал его в лоб перед тем. Как его там, оставили. Они закрыли гроб, и далее только. Шумное. Это земля, а там трава, и такое зеленое. Ты обернулся, туда, где стояла твоя машина. Ты не смог сдержаться, и оно все же потекло. Никто не обратил внимания. Или обратил, но не сказал ничего насчет. Ты был благодарен. Никто не поможет. С этим справиться только, ты, сам, всегда, один. В трудной ситуации всегда остаешься один, это тебе сказал кто-то, когда-то, и это было давно. Он не был хорошим человеком, он не был плохим человеком, он прятал пустые бутылки из-под коньяка на балконе, он слушал шансон после работы, развалившись на диване, он любил исторические документальные фильмы, эти красные диски в потертых картонных коробках, он смотрел бои без правил, он любил рыбалку, но только как зритель, он предпочитал сидеть и медленно напиваться, чтобы к концу не быть окончательно. И ты никогда не осуждал его за это. Он не любил гулять, он ходил быстро, слишком быстро, чтобы ты успевал за ним, он был, он все еще есть, он любил много есть, он ел чрезвычайно много, особенно будучи пьяным, он любил звонить своим друзьям по телефону и долго-долго говорить дружище, как дела, привет, дружище, але, дружище, у него было особенное чувство юмора, которое он приобрел в студенческие годы, его смех раздражал тебя, но заставлял смеяться еще больше, он был веселым, жизнерадостным, неунывающим человеком для всех, он был незаменимым для тебя, ты ненавидел его за его безразличие, за его холодность, за его ехидство, за его сарказм, за его подколы, за его обличающие слова. Он был прав во всем, ты знал это. Опять-таки, ты не хотел этого признавать. Но какая разница теперь. Он мертв сегодня, ты жив завтра. Он закончил, ты продолжаешь продолжать. Это поможет, где-то впоследствии. Он же надеялся. Он перенес четыре химиотерапии. Он умер после четвертой операции. Это было шестнадцатого ноября. Ты всегда любил четные числа. Ты всегда верил, что они приносят тебе удачу. Должен оставить себя в покое. Так много шуршащего. Это серебряное, и оно блестело. Всю неделю дождь, и сегодня, до сих пор. Может быть, завтра тоже. Может быть, это будет всегда. Может, он все же позвонит тебе в домофон, и ты бросишься к нему со всех ног, твои руки на его спине, и ты носом ему в шею. Он скажет что — дружище привет И ты скажешь что Ты любил его Ты любишь его Ты дорожил им Ты дорожишь им Несмотря на все он есть и он правильный Привет дружище Я не успел позвонить тебе и я не думал что ты тогда что ты не проснешься Привет дружище Привет дружище Привет Приве Прив При Пр П А пока ты смотрел оно полностью заполнило такое яркое такое светлое такое доброе и оно продолжало до тех пор пока не Выцвело полностью.