Ясное синее небо.

На сегодня обещали проливной дождь. Скарамучча поднял потухшие синие глаза к сияющему небу — оно было совершенно чистым. Лишь вдалеке, у самой черты, где водная гладь сливается с ночной синевой, медленно плыли серые клочья облаков, уносимые тёплым бризом. Синоптики ошиблись, но так было даже лучше. Он наблюдал за безмятежностью небес с самой полуночи. Их опасная бесконечность была неизменно прекрасна: завораживали причудливые россыпи звёзд и острый серебряный месяц, чей свет ниспадал на безмолвную землю. Изумительной казалась и эта удушающая ночная тишина, нарушаемая лишь мерным плеском солёных волн. Стоял конец августа. Вода была тёплой. Юноша с улыбкой зажмурился, когда волны ласково коснулись его озябших пальцев. Хотелось войти в самую глубь темно-синей глади, погрузиться в неё с головой и позволить мягкому течению унести прочь все терзающие душу тревоги. Сказитель опустился спиной на песок и раскинул руки в стороны. Океанский бриз нежно коснулся бледных щёк, будто робко справляясь о его чувствах. В ответ юноша лишь шумно вздохнул и прикрыл глаза, исполненный долгожданного спокойствия. Вдруг он ощутил прикосновения тонких, длинных пальцев — до боли родных и любимых. Они невесомо очерчивали изгибы его плеч, шеи и дрожащих пересохших губ. Скарамуччу захлестнуло искреннее счастье, и он позволил уставшему разуму на мгновение погрузиться в это обманчивое забытьё. Но реальность грубо врывается в видение: пробудившийся разум дал Сказителю резкий толчок. Жадный, судорожный вдох солёного воздуха — и он подскочил на месте. Отмахнувшись от преследующих его фантомов, он сел, обняв колени, и устремил тяжёлый взгляд к линии горизонта. Клочья облаков вдалеке окончательно растворились, не оставив после себя и следа. Теперь небо казалось по-настоящему чистым — пронзительным и безучастным. В груди гулко билось опустошённое сердце. Боль опутывала его, точно иссохший терновый венец; она разрасталась долгие недели, пуская всё новые колючие ветви, но юноша стойко сносил эти муки, не позволяя себе дать предательскую слабину. Ведь он когда-то обещал ему быть сильным. Вдруг в сознание Скарамуччи прокрадывается мысль — случайное воспоминание, всплывшее из глубин измученного разума. Он достаёт из кармана брюк фотоленту: три снимка, сделанных когда-то по дешёвке в фотобудке торгового центра. Он совсем позабыл об этой вещице, которую прежде хранил особенно бережно. Эти простые кадры — их последнее общее воспоминание. Скарамуччи и его Чайльда. Он помнит, как корил Тарталью за расточительность, как возмущался этой глупой детской забаве и отчаянно ей противился. Но Чайльд улыбался так искренне и счастливо, что мальчишка просто не смог устоять и поддался его уговорам. В углу фотоленты остались их небрежные подписи. По той, что принадлежала его Тарталье, он с нежностью проводит кончиками пальцев, будто пытаясь нащупать тепло чужой руки. — Ты ведь говорил, что никогда не разобьёшь мне сердце, — едва слышно шепчет он в пустоту. — Даже не попытался сдержать обещание, Чайльд? Сказитель замечает, как на бумаге расплывается небольшое прозрачное пятно. Костяшками пальцев он касается собственной щеки и замирает – её пересекает горячая слеза. Юноша никогда не плакал прежде, пока не встретил своего Чайльда. Лишь рядом с ним он позволял себе дать волю сокрытым в душе мучительным чувствам, уткнувшись в тёплое плечо и прорыдав несколько долгих часов. Тарталья же бережно хранил его эмоции. — Брось, вернись ко мне. Я знаю, тебе многое не нравилось и вызывало беспокойство, Чайльд, но мы можем это исправить. — Из груди рвался крик, но с губ срывался лишь прерывистый шёпот. Скарамучча с нежностью прижал к груди фотоленту и поднял глаза к сияющему небу. В школьном лагере он когда-то услышал от вожатой, что каждая ушедшая душа, возносясь, заполняет собой частичку небесного свода. Теперь он искал Тарталью среди ярких звёзд, украшающих ночную синеву. — Ты ведь рядом, правда? — Сказитель надеялся, и только эта надежда приносила ему утешение. В тихом плеске солёные волны шептали ему свое сочувствие, и он невольно обратил взгляд к водной глади. Вдалеке, на водной ряби, покачивался красный буек. Ком застрял у Скарамуччи в горле: недалеко от этого яркого буйка, всего несколько метров, месяцем ранее утонул его Чайльд. Тот день дышал совершенным спокойствием: ласковый бриз, слепящее солнце и тёплый океан, удивительно яркий в своей безмятежности. Сказитель тогда сравнил синеву волн с глазами Тартальи — чарующую, глубокую и дарующую странное умиротворение. Он до сих пор помнит, как Чайльд в ответ смущённо улыбнулся. — Если я — океан, то ты должен стать моими бескрайними небесами, — Тарталья тогда с нежностью поцеловал его в лоб. То был последний поцелуй возлюбленного, который мальчишке довелось ощутить. — У тебя изумительно синие глаза. В них — всё ясное летнее небо. — Океан и небо всегда неразлучны, Чайльд. Обещаешь, что и мы будем? — Клянусь. Однако этой клятве не суждено было сбыться. Море, которым они так восхищались, забрало его жизнь всего через пятнадцать минут. Память милосердно стёрла причину, по которой Тарталья скрылся под водой. Сказитель помнил лишь финал: стоя на коленях перед холодным, неподвижным телом, он чувствовал, как привычный мир рассыпается в прах. Звуки, образы, случайные прикосновения — всё слилось в одну оглушительную, отвратительную симфонию. Заткнув уши ладонями, он уткнулся лицом в песок, изнемогая от желания закричать так громко, чтобы содрогнулись небеса. Тёплый бриз вновь коснулся его щек. Природа искренне интересовалась его состоянием и будто пыталась утешить. Скарамучча горько усмехнулся, отмахиваясь от тщетных попыток. — Я не хочу быть счастливым без него. Ветер, будто поняв, послушно затих. Но вопреки стихии, навязчивые мысли Сказителя лишь становились громче. «Обрети вечный покой. Возьми его за руку. Покинь это место, полное бесконечного отчаяния.» Он сжал пальцы в карманах брюк, не пытаясь больше противиться В лунном сиянии холодным блеском отливали лезвия — подарок его Тартальи. Скарамучча лишь однажды в шутку обронил, что ему не помешал бы новый набор карандашей и что-то острое, чтобы их затачивать, а Чайльд запомнил. Его Чайльд всегда был до боли внимателен даже к самым мимолётным и глупым его желаниям. — Я помню, как удивился тогда твоему подарку. Густая алая кровь медленно пропитывает песок. Дрожащие, испачканные пальцы оставляют бурые пятна на фотоленте, пачкая их смеющиеся лица. Когда-то, признаваясь Тарталье в любви, Сказитель искренне клялся, что навсегда покончит со своим пагубным, отвратительным увлечением. Но сейчас он не собирался винить себя за слабость. В конце концов, Чайльд тоже не сдержал свою главную клятву. На губах юноши заиграла слабая улыбка. Странный, бесконечный покой наконец начал овладевать его израненным, трепещущим от боли сердцем. Скарамучча бережно прижал к груди фотоленту. Больше всего на свете ему хотелось закрыть глаза и провалиться в нескончаемый сон, чтобы вновь раствориться в ласке любимых рук, но он продолжал неотрывно смотреть на дрожащую водную гладь. Спустя время в лунном свете, пляшущем на гребнях волн, ему почудился знакомый силуэт. Образ был полон той самой родной беспечности, а на лице сияла искренняя, счастливая улыбка. — Чайльд?.. — мальчишка испуганно зажмурился, принимая видение за жестокую игру измученного горем и усталостью разума. Но когда он вновь открыл глаза, фантом не исчез. Грудь Сказителя поднялась в облегчённом вздохе. Его Тарталья был здесь. Он был совсем рядом. — Подожди меня. Робко улыбнувшись, он крепче сжал в кулаке фотоленту и сделал первый шаг в глубину. Податливая вода мягко обняла его лодыжки, словно приглашая за собой. — Не уходи снова. Скарамучча шёл вперед под тихий, усыпляющий плеск волн. Океан постепенно, дюйм за дюймом, забирал его в свои объятия. Реальность отозвалась лишь тогда, когда вода стремительным потоком хлынула в лёгкие, а удушье ледяными пальцами сдавило горло. Но было уже поздно: измученное, обессиленное тело неумолимо тянуло ко дну, и уставший разум окончательно затопило бесконечное спокойствие. Он обнял своего Тарталью — так крепко, как только позволяли непослушные руки, и с безграничной, отчаянной нежностью. Почувствовав ответное тепло и умиротворённо, почти застенчиво улыбнувшись, он закрыл глаза — изумительно синие, точно ясное летнее небо. «Скоро мы вновь встретимся». Это был конец августа. На тихой ряби качалась дешёвая фотолента с тремя снимками, храня в себе последние крупицы памяти о двух некогда счастливых людях.