Все будет

Получилось тупо. «Тупо» было само по себе нонсенсом, потому что обычно у них бывало либо бредово, конченно и попросту наглухо ебануто, — либо к ситуации также примешивался легкий налет личностной трагедии, и тогда уже было не до измерения степени идиотизма. А тут... Ну, вот. Миха стоял и курил на крыльце у больнички — несмотря на то, что ему было категорически нельзя; Андрей стратегически подкрался сбоку и проформы ради шлепнул его по запястью. — Тебе вредно. Миха вяло огрызнулся. — Ну шо ты. Как бабка подъездная, — но недокуренную сигарету послушно притушил и размазал пепел по стенке возле урны. Постояли, помолчали. — Ну чо там? — наконец поинтересовался Андрей, буднично, чтобы не нагнетать атмосферу лишний раз. — Ничо там. Поехали домой. — Жить будем? Миха скривился. — Будем, — недовольно признал он. — Говорю те, морока одна. Вот это все. Проверяться, колеса какие-то новые жрать. Как будто меняется чего, а? Тьфу. В такси Миха прикорнул у него на плече, и всю дорогу его отросшие волосы лезли Андрею в лицо, но Андрей стоически терпел, закинув руку Михе на плечо. Плановые осмотры ему нравились еще меньше, чем Горшку, но все-таки были необходимым злом: следить за Михиным состоянием, и без того крайне шатким после девятой клинички, в списке приоритетов стояло явно выше скачущей тревоги из-за сдачи очередных анализов. У двери квартиры Андрей намеренно долго шарился по карманам, показательно искал ключи, потому что зайти внутрь означало неминуемо начать лютый срач. И в самом деле, стоило только щелкнуть замку, как Миха стряхнул с ног старые кеды, сполоснул руки после больницы, рухнул в кровать с ноутбуком, и уже через минуту Андрей предсказуемо услышал из комнаты агрессивное: — Князь, блядь! Это че за хуйня?! Он тяжело вздохнул. Надо было все-таки поговорить. Агата давно настаивала, но... В общем. Все-таки. Миха сидел перед монитором закрыв лицо руками, ссутулив плечи, а на экране — конечно же, был открыт тот ебучий пост. — Мишут, — Андрей аккуратно убрал ноут в сторону и опустился рядом. — Ну чего ты. — Вчера же тур обсуждали. Вот прям вчера нахуй. Все решили. Это что такое опять? Сколько можно? Андрей пожал плечами. — Потом скатаюсь. Так решил. — Ты че мне, в няньки заделался?! — прошипел Миха. — Нахуя, ну вот нахуя? Третий раз переносы устраиваешь, ты че творишь вообще? Да а че он творил. Этот пост Андрей писал на ходу, пока Мишку на КТ гоняли; вроде, и выписались уже три месяца как, и здоровье у Горшка потихоньку восстанавливалось, а все равно стало стремно до опизденения — куда там в тур уезжать? Просто понял, что ни Миху отпустить, ни сам уехать не сможет; черканул по-быстренькому Вахтангу и сдвинул все концерты к хуям на неопределенный срок. Неустойки, конечно, выходили — пиздец, но через две недели Андрей все равно бы никуда не свалил ни в жизни, так что в целом это ничего не меняло. — Решил так. С тобой останусь. С туром потом разрулим. — Чего ты исполняешь, Князь? Ты прописаться что ли здесь собрался? — А если и собрался? Миха снова обмяк. — Пиздишь же. — Когда я тебе пиздел? — Андрей начал вскипать. — Что ты несешь? Сказал — останусь, значит, решил так. Насовсем останусь, если пустишь. По турам ездить буду. А потом возвращаться. Усек? — Так и представляю, то-то Агатка в восторге будет, да? — ядовито поинтересовался Миха. — А Агатка знает, — твердо отрезал Андрей. — Она и предложила, что так лучше будет. С ней мы сами разберемся, без особо одаренных. Миха явно расстроился: поджал обиженно губы и сверкнул глазищами. — Ага, конечно. — Ну, Мих. Андрей покачал головой. Положил руку ему на запястье, сжал успокаивающе. — Давай нормально поговорим, а? Про вот это все. Про то, как мы дальше. — А что дальше, Андрюх, е-мое? Ты свой выбор еще тогда сделал. У меня своя дорожка, у тебя своя, так? Группа тебе не нужна, со мной ты носишься, потому что пасешь, чтоб я снова не подсел. Вот и езжай уже, куда собирался, это все равно вопрос времени. А я не совсем дебил, не сорвусь. У Муси поживу с Лехой. Все путем будет. — Да как ты заебал, — Андрей закатил глаза. — То есть Лехе можно, а мне нельзя? — Сам заебал, — буркнул Миха в ответ. — Иди уже, надоел. — Да не хочу я, ты слышишь меня или нет? Не уйду никуда! — Вот этого и не понимаю! Почему, Князь?! — Да потому что, Миш. Андрей задумался. Сложно все это было. — Послушаешь меня? Нормально только. Пожалуйста. Миха опустил взгляд и тяжело сказал: — Ну давай. Думалось про это проще, чем говорилось. С Агаткой, впрочем, и говорилось нормально — не слишком приятно и как-то даже стыдно (перед ней, конечно, не за их с Мишкой связь), но все-таки успокаивающе и легко, как камень с души сбросить. А вот самому Михе это, в глаза задвигать... Хоть бы понял. Начал Андрей явно неудачно. — Ты пока в реанимации был, я чуть не ебнулся. Миха вздрогнул, как от удара. — Ну, бля, извините, — окрысился он. — Да не, не, не, — Андрей махнул рукой. — Я не к тому. Миш. Ты понимаешь, что такое, как у нас, оно раз в жизни бывает? — Я-то понимаю, в отличие от... — пробормотал Миха. — Ну и? — И я чуть с ума не сошел, когда понял, что все может просто... Вот так закончиться. Ты представлял когда-нибудь, как бы хуево вышло, если б мы правда больше не встретились, если б после того раза на «Окнах» никогда снова не поговорили? Вот наша история, все, что между нами было — и проебать все так глупее некуда? Миха понурился. Представлял, значит. Андрей продолжил: — Мы ж задвигали друг другу тогда... Ну, хуйню собачью, Мих. Вообще ж не то обсуждать надо было. Хотелось, да не получалось. И тогда вышло бы, что я даже попрощаться правильно не смог, и что последнее, что мы друг другу сказали... — Ааааа, — тут же ощерился Миха, как будто ему сразу стало все понятно. — Вона что. Не попрощался нормально? Теперь готовишься, чтоб в следующий раз успеть? Андрей влепил ему подзатыльник — не больно, зато от всей души. — Вымыть бы тебе рот твой с мылом, Миха. Чтоб чушь такую не порол. Я тебе — от всего сердца, а ты... Миха слабо усмехнулся, и почему-то от этой шутливой грызни стало легче: может, Андрей сегодня косячил в плане мыслеизложения, но Миша также сомнительно справлялся со смысловой интерпретацией, и так вот они осторожно, неловко, потихоньку — но все же вместе пробирались через перипетии душеспасительных разговоров. — А я как всегда, — Миша хмыкнул и привалился к Андрееву боку. — Не всегда, — Андрей не согласился. — Иногда только. По плохим дням. — По понедельникам, вторникам, средам... — бодро принялся перечислять Миша, и несмотря на то, что это было слишком очевидным маневром, чтобы разрядить обстановку, Андрей все равно с благодарностью подхватил. — И воскресеньям. Родной, так пятница же, выбиваемся из графика. Миха хохотнул — и, все-таки, расслабился. — Давай уже, блин. Заканчивай мысль. Андрей стиснул зубы. Заканчивать-то заканчивать, это да, это надо было. Ему самому уже смертельно надоедало ходить вокруг да около, а Миха, в конце концов, заслуживал искренности; да и набегаться друг от друга за все эти годы успели. Но то, что в теории было очевидным решением, к практике прикладывалась ну с ооочень большим трудом. Не удержавшись, он ткнулся сухими губами Михе губами в макушку, будто напоследок, прикрыл глаза, — и наконец-то заговорил о том, что и так и сяк во все стороны уже искрутил в голове за последние месяцы. — Мих. То, что у нас с тобой — это особая связь, такое ж не случается почти. Я всегда это знал, а тут как будто заново осознал. По-моему, вот, если ты нашел _своего_ человека, это... Ну, вообще, невероятная удача. Я думаю, немногим так везет. А я тебя нашел. Врубаешься, о чем я? Миша осторожно кивнул. — И когда летом, вот это все... Я почему-то очень четко понял, что это последний раз, и что больше шансов не будет. Что я могу тебя вот так потерять. Ну — веришь? — пересрался жутко. — Я тоже, — ответил Миха шепотом, будто секрет ему рассказывал. — И знаешь, че еще понял? — Че? — Когда люди, как мы, так друг с другом связаны... И друг для друга значат, ну, _все_, они вместе должны вообще всю жизнь быть. Миха проникновенно шмыгнул, соглашаясь, и Андрей приободрился. — И могут вообще во всех смыслах вместе быть? Вообще, Мишань, понимаешь же? Это как наваливается... И все — пиздец, не знаешь, как дальше жить-то, как было, когда этого не понимал. Да? Андрей прикусил губу, а Миха ощутимо напрягся. — Ты че, это, ты о чем, Андрюх, е-мае? — О том, — вздохнул Андрей. — Да. Сам знаешь. Ты не подумай, я это не к тому говорю, чтобы что-то... Такие вещи, они иногда бывают невзаимны, и это, типа, ну, нормально. Просто так случается. Я ж знаю, и ты тоже, что если люди чувствуют неодинаково, то... Миха тут же отпрянул и вскочил на ноги; зло вытаращился куда-то Андрею в лоб и возмущенно заорал: — Блядь, Князь, ты че несешь? «Князем» Андрей в Мишкиной речи становился в крайних случаях, и каждый раз не слишком позитивно — ну, или на камеру — а обычно он оставался Андрюхой, иногда — «Андро», или — проникновенным протяжным «Княже» на выдохе. Бесился Миха, хотя Андрей и старался сгладить все углы. — Сам все слышал, — невозмутимо отозвался Андрей. — Вот че ты имеешь в виду? — Что сказал, то и имею. Миха скривился, схватил его за грудки, тряхнул; Андрей тоже раздраженно поморщился. — Нормально ж говорили, блять, че ты полез с какой-то пидорской хуйней?! — Сам ты полез, — рявкнул Андрей, отпихивая Михину руку. — Я поговорить хотел, по-го-во-рить! Миха побагровел от ярости и чуть ли не завибрировал: — И че, поговорил, нахуй, поговорил?! Чего добился, е-мае? Унизить меня хотел? — Кого унизить, ты свихнулся, что ли? Я разобраться хотел, что между нами? — Нихуя между нами! — Горшок пнул прикроватную тумбочку, тут же пошатнулся, отшибив себе что-то, и выдал что-то уж совсем обидное: — Ты больной совсем? Андрей выпрямился, неторопливо поднялся. В лицо спокойно бросил: — Кто еще тут, Миша, больной. Намеренно толкнул плечом, проходя к выходу, и, грохнув дверью, вышел в коридор. Пока обувался, из комнаты не раздавалось ни звука: Миха, видимо, переваривал. Не то чтобы Андрей ожидал, что тот немедленно бросится ему на шею, но после Девятнадцатого Июля они оба носились друг с другом как хрустальные, и все-таки была надежда, что Миха его не бортанет, а поймет, как всегда понимал когда-то; и, в первую очередь, вобьет в свою бедовую голову, что он Андрею нужен. Перестанет сомневаться, про тур донимать не будет — едешь, не едешь, чего в квартире торчишь. Балу, в конце концов, спокойно с Иркой и Борисом в своей Америке жил, и сильно этого не скрывал — и Миша охуевал, конечно, но охуевал молча, и Шуре не задвигал ничего подобного. Андрей уже успел накинуть ветровку и зашнуровывал кроссовки, когда Миха вылетел из комнаты и повис у него на плече, зачастив: — Бля, погоди, ты куда, Андрей, е-мае, Андрюх, ты не это, не уходи, понимаешь, да, я ж не переживу... — тут же замотал головой и исправил сам себя, — ой, тьфу, я не буквально, понимаешь, да, я не хочу сраться по хуйне, понимаешь, да, — от волнения Миха начал путаться в словах и количество паразитов в его речи тут же скакнуло за немыслимый предел; Андрей знал, что если его не притормозить, то через минуту Горшок начнет нести уж совсем бессвязный набор слов, но Господи, как же не хотелось в этот раз и в этой ситуации брать на себя обязанность заземлять и успокаивать, после таких-то выкрутасов. И все же Андрей легонько сжал его за предплечье и остановил этот взбалмошный поток сознания, заметил: — Ты определись уже, чего тебе надо, а? Миха судорожно вздохнул, вцепившись в него еще крепче: — Да я... Андрюх, это, ты ж правильно сказал, такое, как у нас, оно раз в жизни бывает, шанс один на, на дохуя, короче, и это все... — он замахал свободной рукой, обозначая что-то абстрактное, — не может ж быть важнее _нас_, да? Наша связь, наша... Дружба, мы ж не можем все разрушить, потому что... Ты ж не злишься? Давай... Забудем просто, а, я не могу так, ну, проехали. Я полтора года без тебя... Не хочу опять, е-мае... Один. Из-за хуйни. Я орать больше не буду, я эт, обещаю. Это ж не встанет между нами? Больше всего Андрея поразило, что Миха _просил_. Просить он умел со скрипом, с неохотой, предпочитая больше свое выгрызать, а тут смотрел почти умоляюще и трясся весь. Вон как, задело, подумалось почти с сожалением. — Конечно, не встанет, — тут же смягчился он, чувствуя, как отступает гнев. — Не уйду. И... Ничего не случилось. День просто продолжился, Андрей посочинял похабные стишки после обеда с целью повеселить себя самого, Миха уткнулся в книжку, время от времени бубня себе под нос что-то невразумительное. Выпили чаю, Андрей отзвонился Агатке (та, видимо, что-то почувствовав, не стала донимать расспросами), и хоть неловкость никуда не исчезла, делать вид, что все было как всегда, отчего-то получалось. Только вечером Миха помялся в спальне, и, пока Андрей был в душе, тихонько свистнул подушку и одеяло и перелег в свою комнату. Добрую половину ночи неуверенно бродил где-то в коридоре, но так и не вернулся; Андрею тоже отчего-то не спалось. Одному было непривычно — они уже добрый месяц до этого дрыхли в одной кровати, как будто бы так и надо было, хотя получилось это и вправду почти случайно. Еще тогда, летом, когда даже сумки не распаковали, в одну из первых ночей, Андрей проснулся в холодном поту — потому что мозг, уставший от бдений в больнице, каждый раз генерировал одно и то же: Богословское, дачу эту ебучую, и Миху в гробу. Он тогда выпил водички (за раз проглотил пол-литра), умылся холодным, но отчего-то все равно подташнивало, и для успокоения души хотелось просто убедиться, что все в порядке. Андрей пришел к Михиной комнате, привалился к дверному косяку, и просто смотрел и смотрел, как тот дремлет, слушал, как дышит, и как смешно у Михи торчит выглядывающая из-под одеяла нога; пока вдруг не увидел, как в темноте блестят его глазищи и не услышал хриплый спросонья голос: — Ну шо ты там стоишь, пялишь, как я сплю. Как маньячина какой-то, ей богу, давай, иди сюда уже. И Андрей пошел. В ту ночь наконец уснул как убитый, потому что только тогда понял, насколько же сильно заебался. А на следующую ночь остался. Потом снова. А потом просто не ушел, целенаправленно. Миша не возражал — только если его протест не выражался в регулярном храпе на ухо и закинутыми на Князя ногами — и даже, вроде как, был очень даже за, судя по тому, с каким удовольствием он каждый раз заваливался рядом с Андреем, распаренный после ванной, и моментально вырубался (хотя раньше жаловался на бессонницу). Вот и поговорили. Последнее, чего Андрей хотел, так это того, чтобы после их пере-разговора недо-ссоры между ними возникла какая-то неловкость, но теперь, кажется, ее было не избежать. То, что раньше было нормальной обыденностью, теперь внезапно начало казаться двусмысленным и неудобным; раньше Андрей часто таскался к Михе с аптечкой и напоминал выпить лекарства, а теперь не получалось не задаваться вопросом, не воспримет ли тот чрезмерную заботу как ненужные приебки в конкретную сторону. Миха же, часто встававший по утрам раньше, обычно в такие дни ждал его на кухне и заваривал свой любимый чай; сегодня то ли демонстративно, то ли правда засомневавшись, принципиально выудил из шкафа только одну кружку и снова ушагал в комнату сидеть в одиночестве. Картина Репина — «Дохлебывай и уебывай», мрачно подумал сам про себя Андрей, размутив кофе в старой турке и задумчиво глядя в окно. Шарахались так друг друга три недели, даром что два взрослых человека. Князь вернулся к репетициям, Миха, помявшись, уехал к Ольке — отношений как таковых любовных между ними не оставалось уже давно, но Олька, женщина почти святая, о Михе пеклась по сей день, прогонять не прогоняла, да и с Сашкой видаться было надо. Андрей все чаще оставался у Агаты, заезжал к Алене даже разок, но как-то все не клеилось, а Агатка так вообще клевала мозг, чтобы он не бегал от ответственности за свои слова. Как будто это было дохуя его решение. Вообще говоря, она была права, конечно, ничего не сказать. Первому эта беготня, как ни странно, надоела Михе. Просто в один из вечеров Андрей вернулся в квартиру после студии, а Миха был там, чесал Андрееву чихую, которую прежде, вроде как, недолюбливал — когда только успел забрать-привезти — и пел под нос что-то из «Тодда». — О, Андрюх, — сказал он, когда скрипнула дверь. — Привет. Вот так легко. — Привет, — улыбнулся он в ответ. — Чего вы тут? Миша ответил невпопад. — Ты че это, обижаешься, что ли? Тебе неприятно, ну, тут, со мной? — Мне? — изумился Андрей. — Нет, конечно. Логику вопроса он не совсем понял, но то, что Миха в этой ситуации думал о его чувствах и тонкой душевной организации, даже как-то трогало. — Ну дак и мне, — нахмурился Горшок. — А че тогда эта, бегаешь? — Сам бегаешь, — цокнул Андрей. — Нет, ты. — Ручка от пизды, — он закатил глаза. — Охуеть вопрос. Миха угукнул и задумчиво покивал, как будто это был крайне дельный осмысленный ответ. — Ну раз ручка, блин, так иди сюда давай. И сразу стало проще. Утром выбрались погулять; говорили долго, без остановки, Миха купил себе шавуху в ларьке — и, несмотря на то, что ему была положена диета, Андрей только закатил глаза. Днем Миха почитал ему вслух, а вечером агрессивно зашел в комнату Андрея и взобрался на разложенный диван, отобрал одеяло и с наездом потребовал: — Ну?! — Палки гну, — опять срифмовал Андрей. — Хули спрашивать, ложись и спи.       Миха послушно лежал и спал, а Андрей полуночничал. Стоило бы, наверное, радоваться, что ситуация разрешилась малыми потерями, но почему-то получалось очень неискренне. В квартире было тихо, как в гробу, и за полчаса он только услышал, как за окном раз просигналил водитель на парковке. Хотелось позвонить Агатке, поговорить по душам, уж она-то явно знала бы, что сказать, но в четыре ночи будить ее было явно не в тему. Зато Шурик не спал. Конечно, у него-то день был в самом разгаре, часовые пояса, все дела; поднял трубку он меньше чем за минуту и тут же весело уставился в камеру. — Привет с родины, — салютнул Князь. — Здоро́во, — Балу даже завис на экране от радости. — Как жизнь? — Да... — Андрей неопределенно пожал плечами. — Хуйня какая-то, на самом деле. — Рассказывай. — Да Миха... — А, — участливо кивнул Шурик. — Конечно. Чего там наш бедовый? Андрей поджал губы: — Посрались. Балу прищурился и задумчиво наклонил голову. — Так, — медленно сказал он. — И? Впервой что ли? — Да там, — Андрей отмахнулся. — Такая ситуация... — Какая? — Да повод еще такой... Не знаю теперь, как его не обидеть, чтобы, я ж хуй знает, как в таких ситуациях. — Ооо, — с вселенским пониманием протянул Балу. — Оооооо. _Эта_ ситуация? — Ага, — признал Андрей. — Боюсь представить, что ты ему наговорил. — Ниче я ему не говорил, — Андрей возмутился. — Я просто прояснить хотел. Шурик закрыл ладонью лицо. — Ой, нахуя, ну вот нахуя... Помолчал и потом прибавил: — Ты его в это лицом не тыкай главное. Ему и так сложно, Андрюха, поверь. У тебя может быть какое угодно мнение, ты просто про него тоже думай, ладно? — А обо мне кто подумает? — он скептически поднял брови. У него почему-то возникало ощущение, что они говорили о совершенно разных вещах и попросту друг друга не понимали. — Ты уж извини, Андрюх... — покачал головой Шура. — Но в этой ситуации Гаврила в первую очередь пострадавший. Точнее, страдающий. Леха объявился назавтра. Притащил пакет с лекарствами и с продуктами, как будто они были несчастными голодающими, но Миха, как ни странно, на Лешку налетел с объятиями и весь засветился от благодарности. Потом, впрочем, прилип обратно к Андрею, потому что после их тактического примирения по соглашению сторон он, вроде, перестал морозиться; Леха взглянул на них смешливо, но никак не прокомментировал. — Когда к нам, Миш? Мама скучает. — Да мы тут с Андрюхой... — Миха неопределенно замахал руками и смутился. — А, ну если с Андрюхой, — он улыбнулся. — Тогда я скажу маме, что вы вместе будете. Когда-нибудь. Миша, видимо, споткнулся об «вместе», потому что от Андрея он тут же отодвинулся и взглянул на Леху, как на врага народа. — Че это «когда-нибудь»? Че «когда-нибудь», е-мое, я без него что, по-твоему... Ни в зуб ногой, ни в жопу пальцем? Леха удивленно рассмеялся и пожал плечами. — Ты что взъелся-то, как будто я тебе говна пожрать предложил? К тому же, на правду не обижаются. Ну и, вроде, все наладилось, конфликт был улажен, а все равно что-то тихонечко пошло по пизде. Как-то раз Мишка машинально возмутился по поводу куплета, написанного Князем к наброскам его мелодии. Тут же испугался, вскинулся встревоженно, будто хотел извиниться — этого еще не хватало — так его, видимо, их срач переебал и до сих пор не отпускал. Андрей думал ровно полсекунды, а потом толкнул Миху в плечо. Не сильно, но Миха все равно шатнулся в сторону. — Ты че? — Бокс, — просто ответил Андрей и перехватил его поперек груди, пытаясь завалить на ковер. У Михи тут же загорелись глаза, и он с азартом брыкнулся в ответ. Спарринги они не устраивали уже больше двух лет, сейчас — потому что Андрею Мишку иногда пальцем было страшно задеть, а до этого — потому что не общались попросту. Борьба, конечно, и тут была не прям борьба, потому что Андрей старался следить за Михиным состоянием, но было все равно по-юношески весело и безрассудно. В конце концов Миха перевернул его на спину — Андрей даже не поддавался — прижал собой к полу и навис сверху. Улыбался счастливо, дышал тяжело и крепко держал за предплечья, весь такой забавный, радостный, и Андрей смотрел на него и смотрел, и очень сильно хотелось, чтобы Миха расслабил руки, отпустил; чтобы схватить его, уронить на себя и... Миха, видимо, увидел что-то такое, написанное на его лице, потому что тут же перестал лыбиться и отпустил в самом деле, посмотрел как-то странно, слез с него, а потом встал, вышел из комнаты и хлопнул дверью. Спасибо, что из дома не убежал. Маялись хрен знает сколько. Миха взял за привычку следить за всеми бытовыми мелочами, хоть бы ничего не выглядело как-то не так. Доходило до абсурда, — вплоть до того, что он перестал пить из Андреевых кружек, вместо этого предпочитая мыть собственную каждый раз, хотя обычно попросту складировал грязные чашки в раковине в философской надежде, что как-нибудь само рассосется. А когда Андрей одним вечером загрузил в стирку все домашние вещи и машинально накинул Михину майку, то, увидев реакцию, всерьез обеспокоился его состоянием, потому что по Михе было видно, что еще чуть-чуть, — и его хватит нервный тик. Футболку он тут же потребовал снять и даже требовательно подергал за рукав; потом, когда понял, что пизданул, тут же вытаращил глаза от возмущения то ли на Князя, то ли на самого себя, сказал: — Блять, оставь. Потом тут же прибавил: — Блять, нет, — и когда Андрей, выгнув бровь, начал раздеваться, наконец выдал финальное: — Блять, да я не об этом, — и стратегически отчалил в ванную — видимо, сражаться со стиралкой — потому что несчастная машинка жалобно запищала почти сразу, выключаясь, а Миха вылетел обратно и швырнул охапку вещей на сушилку. Потом еще вышло совсем трагикомично. Андрей тогда вернулся домой со студии, застав Миху за силовыми подходами в попытке расшнуровать берцы — ну дурак, что с него взять — гулять выперся в «гадах» с непривычки, и сразу на три часа. — Ну, МихалЮрич, как успехи? — он весело поинтересовался, скидывая с ног легкие кроссовки, и Миха тоскливо вздохнул, подтверждая Князевы догадки. — Старый стал. Затекло все, е-мае. Эти, как их, лодыжки, опухли, как у деда столетнего, не снять нихуя. — Да, — поучительно заметил Андрей, — нехорошо, товарищ Горшенев, нехорошо. Присел рядом на корточки, — не задумавшись даже, само как-то получилось — дернул за узел, аккуратно стащил ботинок с Михиной ноги. Продавил большим пальцем ступню, где-то над пяткой, ногу согнул и разогнул в колене, разминая суставы, и только потом заметил, что Миха вылупился на него сверху вниз, только вена на лбу не выступила от напряжения. — Ты чо? — Андрей попробовал косить под дурачка. — А ты чо? — с полным осознанием собственной гениальности тут же парировал Миха. Диалог зашел в тупик. Со вторым ботинком Горшок промаялся уже сам следующие десять минут, и, хотя Андрей с бесспорным сочувствием наблюдал за тем, как ослабший Миха, согнувшись в три погибели, не может победить в схватке со шнурками, снова влезать в сие сакральное действо не решился. Мало ли. Вот раньше — раньше Миха в жизни бы не увидел в этом ничего предосудительного — как будто между ними вообще были какие-то границы! А теперь вон, задело, обидело; невесть что подумал. И смех, и грех, ей богу. Когда дошло до того, что Мишка шарахнулся от Андрея, стоило тому сесть рядом с ним на диван, Андрей взбесился окончательно. — Стоять, бля, — он схватил Миху за локоть и дернул обратно, не дав ему отодвинуться. — Ты еблан? Миха нахмурился и тут же поник. — Сам ты, че ты, это... Лицо у Михи стало такое несчастное, что Андрей решительно забил хуй на все дистанции, которые было необходимо держать. Навалился на него всем телом, обнял покрепче, прижал его голову к своему плечу и не выдержал, принялся успокаивать: — Ну что ты, реагируешь так зачем, да отнесись ты проще, что ж ты так... — и Миха наконец-то не стал вырываться, только тяжело вздохнул. — Забудь ты, забей. Все хорошо. — Да какой там хорошо, е-мае, — глухо ответил Мишка. — Какой «забей», когда я на каждый твой чих теперь думаю, типа, все, Андрюха теперь меня видеть не захочет, щас точно уйдет, понимаешь, да. — Я?! — со всей присущей ему интеллигентностью охуел Князь. — Нет, блин, я. — Куда ж я от тебя, еблана, денусь. Миха глухо рассмеялся и погладил его по спине. — Так и я, ну, никуда, е-мае. Никогда, понимаешь, да. — Понимаю, да, — автоматически откликнулся Андрей. — Сам еблан, — Миха сварливо ввинтил-таки обиженную реплику, но Андрей слышал, что на самом деле он не злился. Поэтому ничуточки не поверил. — Давай просто... Как раньше, лады? Забудем это все. Чтобы больше никаких непоняток. Сможешь? Гаденькое послевкусие от этой просьбы, конечно, осталось, но в целом Андрей хотел того же самого. Не забывать, конечно, — а чтоб все снова было хорошо, без всяких неудобств и лишних рамок, чтоб он снова мог руку закидывать Михе на плечи по ночам и слушать, как тот храпит на ухо, и все остальное. — Я-то смогу, — в общем, ответил Андрей. — А ты? Миха отчего-то надулся. — А чо я? Я ж тебе до этого никогда! Ничего! И не буду! Я б вообще не сказал ни в жизнь, ты, Андрюх, в некотором роде сам виноват, если что. — Чего не сказал? — не понял Андрей. — Ну _это самое_, — многозначительно пояснил Миха. — Мне ничего забывать не надо, я и так хорошо живу. А вот то шо ты там знаешь — вот если не будешь вспоминать, что знаешь, так совсем заебись будет. Андрей задумчиво моргнул. Картинка положительно не складывалась. Провал коммуникации крепчал. — Миш, — полюбопытствовал он. — А если я сейчас прям совсем не знаю, что я знаю? — Нихуя не понял, если честно, — отозвался Миша. — Я тоже. — Чо ты «тоже»? — вскипел Горшок. — Не надо было усложнять, так нет, тебе ж надо в голове покопаться, мозгоправ хренов. Интересно было? — Да что интересно-то сразу?! — Андрей тоже возмутился. — Я для себя в первую очередь сказал, я ж не ждал от тебя ничего. — Ждал, не ждал, — буркнул Миха. — А оно все равно вон как. Он помолчал с минуту, поковырял ногтем болячку на костяшке указательного пальца, а потом вдруг спросил задумчиво: — Андрюх, ты это, нам все это обсудить надо все-таки, да? Ну ты ж обижаешься, что так вышло, да? Я же вижу. Обижаются барышни за прялкой, подумал Андрей. Но шутить почему-то не хотелось, так что ответил он так же серьезно: — Надо, Мих, обсудить. Надо. К чему они, обсуждатели хуевы, могли в итоге прийти, представлять решительно не хотелось. Андрей мог начать психовать, Миха — начать перепсиховывать, и в конце концов коллективно было бы просрано все то, что они так бережно и трепетно старались восстановить последние полгода. С чего начинать философский спич тоже было неясно: как-то аккуратно подвести к теме было вряд ли возможно (Михаил, а вы случайно не помните эпос про то, как в стогу влюбленные лежали, друг друга... Так вот...), а прыгать с места в карьер — попросту неуважительно к Мишкиным слабым нервам и еще более слабому сердцу. Однако Миха удивил. Почесал рассеянно лоб и взял инициативу в свои руки, что с ним случалось крайне редко, потому что разговоры по душам Миха терпеть не мог и заводил их самостоятельно раз в десятилетие. — Ну, ты не обижайся, лады? Я тебе смотри, что объясню, ты только послушай. Я ж не из этих... Ты понимаешь, есть же вот вся эта пидорская хуйня, которая перья, блестки, трусы там всякие, не знаю, я вот этого не понимаю, ты если мужик, так тебе зачем как девке разодеваться надо. Рожу красить там, вот это все... Я имею в виду когда ну, не сценический там, грим, а прямо как у бабы, понимаешь, да? — Мих. Так любовь-то — она не в перьях и трусах. Это ж совсем другое. Миха весь затрясся от возбуждения и радостно закивал. — Дак а я о чем! Я просто как-то сидел и думал, типа, вот вселенная — она появилась после большого взрыва, и ты ж знаешь, что там частицы притягиваются? Вот мы когда-то с тобой были эти частицы, и когда наша галактика, вот это все появилось, мы во время взрыва там двумя частицами рядом были. А дальше там эволюция, все дела, а мы потому что рядом были в самом начале, то каждый раз, как наши частицы кем-то становились, их друг к другу опять притягивало. Сечешь тему? — Секу, — от всей души признался Андрей. — И вот ты типа был крокодил, а я, хуй знает, мамонт там. Ты гора, я камень, или трава, блять, просто каждый раз в одном месте. И это так заебись на самом деле, знать, что я с тобой вообще с самого сотворения мира был, ага? Ну вот. Я как-то Шурику это рассказал. Давно еще, лет семь назад. Может, десять. А он поржал и говорит типа, это, Гаврила, любовь... Я ему чуть ебало не набил. Вот будь это кто другой, не Шура, я б точно махаться полез. А так я с ним просто посрался, а он мне такой, Горшок, любовь она всякая бывает, мол, платоническая, дружеская, ты это сам себе какую-то хуйню надумал. У кого о чем болит. Ну я психанул и нахуй его послал. Не разговаривал наверное дня три, грузился ходил, я ж не из этих, а че, получается, реально сам надумал? Я ж тебя правда, ну, это, как друга. Я всегда знал. А потом забыли про это просто, я еще года два про это не вспоминал. Тогда уже вспомнил потом, и лежал, думал, а какая вообще разница, если мы с тобой уже всем на свете были? Просто в этот раз эти частицы, хуицы, короче, так вышло, сложились так, что ты не баба или я не баба. В общем, я все понял, что Шурик прав был. Я тогда упоролся, конечно, но я понял это не потому что упоролся, а потому что меня ж все равно к тебя притянет, кем бы я ни родился, а наркота — она все рамки твои убирает, все страхи стирает. Ты просто становишься сам с собой честный... И он дальше понес какую-то пургу про частицы, но Андрей уже не слушал, а сидел, прикрыв рукой глаза, и мысленно прокручивал в голове тот проклятый разговор: выходило, что Миха оскорбился вообще по другому поводу, и воспринял все как издевку совершенно с другого угла, и вообще, изъясниться у него получилось лучше, чем у самого Князя. — Миш, — сказал он в конце концов, перебив Горшка посередине фразы. — Я тебе вообще не о том говорил. Про невзаимность и все остальное. Ты меня не так понял. Миха удивился. — А о чем? Расскажи? Ну Андрей и рассказал. Обошлись, в итоге, без битой посуды и даже без скандалов: Миха сначала сидел, ошарашенно вытаращившись и перестав реагировать на всяческие внешние раздражители, а потом весь как-то странно обмяк и посерел, как будто из него этот разговор все силы выкачал. Битых полчаса спустя резко отмер, по новой удивился, видимо, успев забыть, о том, что был не один, и растерянно спросил: — А что ж мы теперь-то будем, Андрюх, а как теперь?.. Андрей пожал плечами. — Как захочешь, так и будем. Как я хочу, я тебе уже сказал. Миха умудрился покраснеть и побледнеть поочередно. — Чего это, как это, я ж никогда не собирался, на самом деле. Я ж не думал, что так может быть. Потому что ты слепой, подумалось Князю. На оба глаза. Не думал он. — Ну, захочешь дружбу дружить дальше — так и сделаем, — миролюбиво предложил Андрей. Миха замотал головой. — Захочешь потом что-нибудь — так я всегда... Миха подвинулся ближе, схватил его за коленку, просяще заглянул в глаза. — Так я ж не знаю, как это все — если с тобой... — Вот как узнаешь, — Андрей мягко убрал его руку, — тогда и будем — «это все». На Михином лице четко проступило возмущение. — Ну а как так-то, я ж тебе все объяснил, сам знаешь, что... Тебе чо, особое приглашение надо? Андрей улыбнулся. — Надо. Мих, мы с тобой что, раннее подрочество не пережили еще? Взрослые люди, честное слово, давай уже без загадок. Я подожду, сколько тебе надо времени подожду. Ты только четко определись и скажи, чего ты хочешь. Доволен Миха явно не был, а читать его получалось, как открытую книгу — так что все обидные перспективы в его голове Андрей мог визуализировать без труда; конечно, ему хотелось другого, по-другому и попроще. Но по-другому у них уже бывало, и каждый раз ничем хорошим не заканчивалось — в такие моменты Князь чувствовал себя умудренным опытом стариком, но все равно, пора было наконец остро стоящие вопросы разрешать по правилам. Мишка, видимо, этот настрой тоже безошибочно считал и неохотно кивнул. — Хочу, чтоб так, — протянул Андрею руку и трогательно склонил голову набок. — Посидеть просто, чтоб ты... Рядом. И мне тебя... Держать. Можно? Михе, как исторически сложилось, было можно все, о чем тот прекрасно знал. Не то чтобы это было много, но это был первый шаг, поэтому, конечно, Андрей согласился. Миха сел вплотную, обнял сзади и прижался щекой к его спине. Андрей включил телевизор и, стараясь не обращать внимания на неуместно затапливающее с головы до ног тепло, накрыл его руки своими.

***

Ну и все. Поначалу было просто тупо, а теперь выходило совсем с каким-то налетом неадекватности; Андрей бесился из-за незавершенности ситуации, а Миха явно маялся, но обороты не сдавал, только взял за правило кидать на него долгие, тяжелые взгляды, когда думал, что Андрей не видит. Под этими взглядами держать себя в руках было совсем уж неприятно, особенно теперь, когда Князь прекрасно знал, что Миха только того и хочет, чтоб он полез, наконец-то прекратил этот балаган и, как всегда, куда-то направил. Вот только в этот раз Андрей был не намерен направлять и объяснять, гадая, нравится там Михе или нет, не оскорбился ли он там снова обо что-то волей случая и не предпочитает ли что-нибудь другое. В основном, конечно, в Михиной голове Андрей прекрасно ориентировался без навигатора и спокойно умел определять его так сказать настроения, вот только такая сторона их отношений была неизведанной территорией, и бродить одному по ней никак не хотелось. А из Михи всегда получался отличный спутник, умевший светить фонарем даже в самые темные мысли, так что пробираться по этой дорожке Андрей хотел исключительно вместе, чтоб рука об руку. Не угадывать и не предполагать, а точно знать и слышать, чего Миха хочет, и быть уверенным, что между ними вообще имеется в виду; однако Миха молчал как партизан, стрелял глазами исподлобья и бесился, как скотина, когда Андрей в ответ на эти пантомимы просил: — Скажи, чего ты хочешь. Ну да, действительно, пока вслух не сказал — не считается, и тем не менее Андрей был твердо намерен Миху все-таки дожать. Пока не получалось, Миха переупрямивал чуточку сильнее: колбасило его после очередного облома, конечно, знатно, но стоял Горшок на своем уверенно, приходилось отдавать должное. — На улице — просто заебись, — прервал его мысль сам Миха, стащив с башки старые раздолбанные наушники и тут же заулыбался, как будто по меньшей мере сообщил новость года. — С хера ли без шапки? — поинтересовался Андрей вместо ответа. — Так тепло же, е-мае. А сам весь раскраснелся из-за холода и вымок от подтаявшего снега. Он вытряхнул из рук пакеты с продуктами, притащенные из магазина, переобулся и выразительно поднял брови. — Пошли хоть, пройдемся, Андрюх, ну. Они поперлись наружу, конечно, и там выяснилось, что на улице и правда чудесно. Шапку Миха все-таки натянул — сдался через каких-то пятнадцать минут, когда уши покраснели от мороза и начали жутко чесаться. Трижды чуть не наебнулись: светившее солнышко неумолимо заставляло подтаивать, а потом и схватываться льдом и без того размытые дороги. Мишка стратегически взял его под локоть и радостно хохотнул, когда Князь изобразил барышню под ручку с кавалером; Андрей в ответ только привалился ближе и позволил Михе вести вперед. Домой возвращались все так же сцепившись, пока не начали дурачиться, пытаясь друг друга перегнать на скользкой дороге. Миха остановился только в паре метров от подъезда, облокотился о стену, запыхавшийся от бега — и снова посмотрел на него из-под дрогнувших ресниц. Его перетряхнуло — то ли от мороза, то ли еще от чего-то неясного. Андрей подошел вплотную. Осторожно наклонился. Миха ткнулся носом в его нос и неуверенно улыбнулся, выглядело это как-то совсем по-юношески трогательно. Андрей опустил руку Михе на плечо; тот едва заметно придвинулся и приобнял его за пояс. — Тебе холодно? — зачем-то спросил Князь. Миха тихо отозвался: — Нет. Теперь тепло. Андрей от души фыркнул, выдыхая пар изо рта, растер ладонями раскрасневшиеся Мишкины щеки, почти коснулся скулы губами. Миха прикрыл глаза, неуверенно потянулся вперед. — Эта, я... И обломился, конечно. — Мих, — полюбопытствовал Князь. — Это вот ща чо за маневр? Миха возмущенно вскинулся, чуть не врезавшись Андрею в лоб. — Охуел, Андрюх? Андрей все равно потребовал, хоть и чувствовал, как потихоньку жрет разочарование от несостоявшихся в который раз обжиманий: — Скажи. — Ниче я тебе не скажу, — ожидаемо пихнул его Миха. — Что ты хочешь сделать? — Да пошел ты н... — Слушай, бля, — Андрей встряхнул его за плечи как следует, — мне уже эти шарады вот где. Я хочу знать, что ты хочешь. И буду делать только то, что четко озвучишь, я твои невербальные сигналы наугадывался на десять лет вперед. Красота и хрупкость момента тут же рухнули, Миха, естественно, четко озвучивать ничего не стал, а вместо этого агрессивно вырвался и стал шарить по карманам в поисках ключей от двери подъезда. Будет сложно, подумал Андрей. И тут же сам себе весело прибавил в голове: а когда у нас было по-другому? Ну а Миха того стоил. Миха вообще всего стоил. Прорвало его быстро — Миху, в плане, Андрей ставил на подольше; два дня спустя они сидели у балкона и с упоением разводили творческий беспорядок. Миха бренчал на старенькой гитаре нечто бессвязное и напевал какую-то белиберду на несуществующем языке; накидывал рыбу для новых песен, выглядел вполне себе довольным, и Андрей с теплотой разглядывал его лицо, умиротворенное и сосредоточенное. На самом деле, он Мишку во время всяческого музицирования давно таким не видел — последнее время, когда тот пытался сочинять, все неизменно заканчивалось одинаково: гитара отпинывалась куда подальше, страницы с пометками вырывались из тетради, а Миха после этого сидел и втыкал расстроенно еще добрых часа два. Не получалось, не шло. А сегодня вон, практически мурлыкал себе под нос, струны чуть ли не гладил любовно, — а Князь полулежал на полу и зарисовывал вурдалаков и русалок, закусив кончик языка, но в конечном итоге выходил все одно Миха. Здорово получалось. — Ну как тебе? — наконец спросил Миха, прекратив наигрывать. — Это про че? — поинтересовался Андрей. Миха пожал плечами. — Хотел про смерть, — Андрея передернуло. — А получилось про жизнь. — Если про жизнь, так лучше всего, Миш. Горшок довольно тряхнул волосами и взял еще какой-то мудреный аккорд. — Ну, нравится, е-мае? — Нравится, — Андрей честно кивнул. — Насмотреться на тебя не могу. — Ну ты скажешь тоже, — разрумянился Миша, — я ж это, блин, так. Хочешь... сыграть тебе, короче? — Спрашиваешь. — Заказывай тогда. — Что сам выберешь, — Андрей героически предпочел отдать решение на волю творца, потому что проверять, в настроении ли Миха для всяческих соплей, не очень-то хотелось. Миха махнул на него рукой, как на дурака. — Ну как сам, если я — тебе? Андрей вздохнул со смешком. — Ну тогда играй «Скалу». Горшок ожидаемо закатил глаза, и Андрей улыбнулся; но Миша вдруг прокашлялся, прочистил горло, и вправду завел шарманку: — С головы сорвааал... Вееетер... Мой колпак... И разулыбался в ответ. Андрей, конечно, запел с ним, а как иначе. Не то чтобы Миха первый раз в жизни «Скалу» пел, но тогда, еще с тура «Театра», это выглядело как издевка — хотя Андрей до сих пор так и не понял, было это насмешкой обиженного человека, или все-таки искренним порывом. С одной стороны, Миха в тот период крыл хуями всех, до кого мог дотянуться, но что-то все-таки заставляло сомневаться. Может, то, что Миха все же правда пытался наладить контакт между ними — неумело, некрасиво и крайне неудачно, чего греха таить — а может, то брошенное как-то раз в сторону, не в микрофон, безнадежное "я так скучаю", которое Андрею въелось в память и так и не выходило из головы все те полтора года. Но сейчас Миха пел без тени тогдашнего отчаяния, и не отворачивался, не делал вид, что ему феерически поебать — и это было хорошо. — ...Кого ты потеряла, — проорали они в унисон, — Когооо ты потеряяялааа... — и тут же расхохотались, и последний аккорд негармонично оборвался на крайней ноте, потому что Мишкины пальцы дернулись и соскочили с грифа. — Сильно, сильно, — шмыгнув носом, признал Андрей. И добавил уже без смеха: — Спасибо, Мих. Потому что он имел это в виду, и хотел сказать: я этот жест понимаю, знаю, что ты в него вкладываешь, и ценю. Миха на это состроил ехидную рожу: — Спасибом не отделаешься, — и протянул ему гитару. Андрей взял в руку Михин инструмент, тут же заржал с того, какое сравнение эта мысль навеяла, задумчиво покрутил колки. Пожевал губы, сомневаясь, а потом подумал: будь что будет. Пизды ему Миха вряд ли вломил бы за эдакий финт ушами, текст он знал наизусть, а мелодию — не прямо чтобы вон из рук плохо, и, пожалуй, мог восстановить по памяти. Он глубоко вдохнул, прежде чем взять первые ноты, и запел «Счастье». Миха неестественно застыл, сразу, как узнал песню. Андрей чуть не сбился с ритма, подумав: а ведь идея действительно хуевая, — но тут Миха вздрогнул, отмер и подался вперед, и его лихорадочно заблестевшие глаза забегали по лицу Андрея. Вряд ли Андреево нестройное исполнение было похоже на танцы с бубном или что-нибудь столь же впечатляющее, но Миха вцепился рукой ему в колено и посмотрел на него, как на восьмое чудо света. Так что как будто бы и без бубна вышло неплохо. Когда он допел, Миха зажмурился, сморгнул подступившие слезы и просипел: — Андрюха, блять... — Перегнул? — уточнил Андрей. — Я тебя вот прям щас это самое, — сообщил в ответ Миха. — Можно? — Это самое? — Хочу тебя поцеловать. Просто пиздец. Андрей закусил щеку, пытаясь сдержать великолепное ощущение, зачесавшееся за грудиной, или где там оно еще могло чесаться. — Тогда можно, — и отложил гитару в сторону. Миха протянул к Андрею руки и рухнул рядом на пол, торопливо забрался к нему на колени, схватил за плечи и врезался губами в губы. Они стукнулись зубами, Андрей больно прикусил язык, а Миха прижался изо всех сил, как будто хотел в него врасти с концами, так что аж дышать стало тяжело. — Тише, тише, родной, ну что ты, — забормотал Андрей. Миха дышал так быстро и рвано, как будто у него был приступ; Андрей осторожно взял в ладони его лицо. — Спокойнее надо, ладно? Миха надрывно прохрипел: — Как надо-то, блин? Андрей разгладил большим пальцем морщинки ему под глазом, и тепло ответил: — Вот так. И поцеловал его снова. Вдумчиво, медленно, не торопясь. Прямо как хотелось. Прихватил нижнюю губу, когда Миха приоткрыл рот, давая Андрею пространство для маневра, обнял за талию, подвинулся ближе. Миха жалобно ахнул и ответил как-то неожиданно робко по сравнению с предыдущим сокрушительным порывом, схватил Андрея за свободную руку, и Андрей почувствовал, как у Михи дрожали пальцы. Он почему-то ощущал себя круглым дураком, потому что башня напрочь съезжала от переполняющего изнутри восторга, а такое с ним было в последний раз в юности, еще лет в семнадцать, когда девчонок за училищем тискал. А тут и Мишка не был девчонкой, первой школьной зазнобой, и возраст был уже далеко не мальчишеский, а все равно — развозило, как непонятно кого. Особенно потому, что Миха, пусть и терялся, но проявлял бурную инициативу, и был такой теплый, живой и свой, как будто они это уже сто раз делали. То есть, конечно, у них пару раз случалось, что они по пьяни сосались в полубреду, но то было так давно и размыто, и вообще всегда замалчивалось и не вспоминалось после; словом, вряд ли считалось, а теперь — теперь все было по-настоящему, сознательно, Миха сидел у него на коленях и, кажется, плакал. — Блять, Андрюх, пизда, — охарактеризовал Миха ситуацию, но все равно получилось трогательно. — Не могу нахуй. Ты. Ебать. — Полностью поддерживаю, — ответил Князь прямо ему в губы, потому что отлепляться от Михи не хотелось совершенно. — Что ты, расклеился? — Да я... — Миха скрестил ноги у него за спиной, обнял своими ручищами и спрятал лицо у Князя между шеей и плечом. — Сука. Мы когда с тобой не общались... Мне снилось постоянно, как мы с тобой снова, ну, разговариваем, или поем, что снова вместе, понимаешь, да? И что вот так... Тоже. И я ж никогда не думал, что мы взаправду... Андрей сжал его плечи крепче, щекой улегся Михе на макушку, и почувствовал, что его тоже накрывает Михиной печалью. И возразил, чтобы не лезла гадость всякая в голову: — А мы — вот. Спасибо, что ты со мной.

***

Дальше надо было как-то поебаться. Ну, то есть, не то чтобы прям — «надо», особенно если было не надо Михе, которого горизонтальные плоскости порой не интересовали, но Миха напротив, наловчился на постоянной основе поедать его глазами еще более угрожающе, чем раньше, а еще распускать руки с приставкой недо-. Обнимал по ночам как-то особенно откровенно, с удовольствием зажимал у стенок, залезал ледяными ладонями под одежду, — но молчал, скотина, ничего конкретного не просил и, видимо, попросту пытался выпятить посильнее собственное упорство. Пару раз Андрей почти сдался, тоже ж не железный, но, когда Миха уже было начинал торжествовать и предпринимать попытки стянуть с Андрея майку, все-таки останавливался и зачастую сводил все обратно к чуть более невинным тисканьям. С той регулярностью, с которой приходилось бегать стоять под холодным душем на протяжении нескольких дней, Андрей начинал беспокоиться, чтобы не отморозить себе чего-нибудь ненароком, но отступать было уже некуда, тем более, что теперь этот спор стал своего рода соревнованием. Шли вровень. А еще Миха с радостью расширял площадь доступных ему территорий, чтобы шароебиться собственными наглыми конечностями по Князевым телесам, но стоило Андрею только попробовать сделать то же самое, как Миха тут же сворачивал лавочку и начинал морозиться. Андрей бы даже подумал, что Горшку эти поползновения глубоко индифферентны, если бы сам Горшок не смотрел на него голодным взглядом, как будто хотел сожрать целиком. — Ну и что это, нахуй, такое, — в конце концов не выдержал Андрей, когда в очередной раз Миха почти что в штаны ему залез, а сам не позволил даже снять свою сраную футболочку с Сидом Вишесом. Конечно, блять, с Сидом Вишесом. Миха в очередной раз отпихнул его руку. — А потому что не надо, е-мае. Не хочу. — А что «надо», что «хочу»?! Миха тут же заглох. — Отстань от меня. Андрей тяжело вздохнул. — Ладно, пойдем от обратного. А чего не надо-то? Глаза Миха закатил так, как будто ему приходилось разъяснять какие-то совершенно очевидные вещи. — Ну не надо и все. В воспитательных целях Андрей выгнул бровь и окинул Миху осуждающим взглядом. — Ну можно хоть узнать, почему? — А потому, — крайне нудно прогундел Миха в ответ. — Отожрался, блин, еще и старый как дед уже, все болит, весь разваливаюсь. Нихуя ты развлечение придумал, торчка немощного лапать. С какой-то стороны, это была победа. Во-первых, Мишка — феноменально — совершил ни много ни мало подвиг и поделился тем, что было на уме. Во-вторых, спустя столько лет они перестали избегать тему наркотиков и прямо начали говорить о проблеме, что было если не восьмым чудом света, то уж точно большим прорывом. Андрей все равно подбавил скептицизма в выражении лица. — Это вся проблема? — Тьфу. Ну да. — Ты хочешь?.. — Ничего не хочу, — рявкнул Миха и резко слез с дивана. Андрей попытался было встать следом, но организм тут же вероломно подогнал защемившую спину. И правда, старели, что ли... Когда следующим вечером Андрей выперся голым из душа, Миха лаконично послал его нахуй. Когда в тетрадке, практически ненароком оставленной открытой на обеденном столе, Михой обнаружились частушки непристойного содержания, он влепил Князю профилактический подзатыльник. Когда спустя неделю, распаренные, потные, грязные и отбившие жопы на близлежащем катке, они вернулись в квартиру, Миху, видимо, наконец озарило: пора. — Андрюх, — многозначительно начал он еще в лифте, дрожащими руками расстегивая куртку. — Тут такое дело... — А? — Тебя. — Чо? — Ничо, блять. Тебя. Хочу. Ты же это хотел услышать? Будешь сейчас выебываться — я тебя пришибу. Помыться, конечно, хотелось адски, но к моменту, когда Андрей запер за собой входную дверь, эта мысль очень удачно успела испариться. Миха споткнулся об разбросанные в прихожей ботинки, агрессивно выругался, потом разулыбался и утащил за собой в гостиную. Тут в памяти у Князя случился краткосрочный провал, а в следующий момент Миха уже горячечно целовал его лицо, а Андрей наугад хватал его везде где попало. А потом наконец пристроил руки и принялся с энтузиазмом наглаживать по внутренней стороне бедра, пока Миха не принялся подаваться навстречу. Тут Князь, конечно, слегка зассал, но это его никогда не останавливало — так что он четко понял: пора. Стянул с Михи его уебские бриджи вместе с трусами, напоследок еще раз прижался поцелуем к уголку губ, и ну, да, реально, впервые, наконец-то, охуеть — в трезвом сознании, здравом все и доброй памяти — потрогал Миху за член. Миха издал какой-то жалобный звук и замер. Не то чтобы Андрей был дохуя профессионалом в области дрочки другим мужикам и знал, как правильно надо, но то, как Миха моментально напрягся и застыл, явно было сигналом. Оставалось только понять, каким именно. — Миш, ты чего, Миш, — успокаивающе забормотал Андрей ему на ухо. — Что-то не так? Мне прекратить? — Ты шо, ебнулся?! — Миха поднял на него такой злой взгляд, что у Андрея сразу отлегло. — Да ты, это, ты... — Чего? — Да! — отчаявшись, рявкнул Миха. — Заебал, блядь, да! Андрей рассмеялся ему в шею и на пробу подвигал рукой. Миха втянул воздух ртом и вцепился пальцами ему в плечо, выругавшись сквозь зубы. А дальше как-то само пошло. И вовсе оказалось не страшно, и очень даже легко — легко было Михе делать хорошо, выбивать из него судорожные вздохи, трогать, гладить, целовать. Но ожидаемо это было совершенно крышесносяще, то, как Миху плавило от Андрея, для Андрея, из-за секса с Андреем, и его просто о ху еть как хотелось. — Какой ты красивый, Миш, я щас ебнусь окончательно, — понесло его где-то в перерывах между Михиными задушенными полувсхлипами, когда Андрей уткнулся носом в его мокрый от пота висок. Михе эти нежности предсказуемо не понравились, и он то ли смутившись, то ли выбесившись, отпихнул Андрея подальше. — Ой, шо началось-то, ты это прекращай. — Не прекращу, — Андрей улыбнулся. — Хуй тебе. — Это можно, — заржал Миха и боднул его куда-то в плечо. — Да ну серьезно, е-мае, хватит, у меня щас упадет все к чертям. — Не могу «хватит», — серьезно ответил Андрей, поглаживая его ровно по «Анархии» на груди. — Смотрю на тебя. И думаю, знаешь че я с тобой сделаю... — Чо? — все-таки заинтересовался Миха. — Все, — пресек он на корню все возможные зарождающиеся возражения, вывернул по-другому запястье и сжал Миху посильнее, чтоб неповадно было. Миха возмущенно дернулся и прикрыл рукой глаза, и Андрей, наверное, в первый раз за двадцать с лишним лет видел его таким обезоруженным. — Блять... — прошипел Миха и нервно закусил костяшку пальца. — Бля-я-я-яттььь, Андрюха... — А? — Тебе... Хорошо?.. мне просто охуенно. От Михиных интонаций аж перетряхнуло. И, конечно, Андрею тоже было просто невъебически. Киношки пиздели: первый (настоящий) секс выходил вообще не таким, как в фильмах, где герои элегантно валились в кровать, и все у них получалось идеально как по нотам, с первого раза, а оба понимали, что делать. Было неловко и немного глупо, Миха усиленно старался держать лицо и выглядеть дохуя уверенным, но все равно толкался локтями и запутался в ремнях, когда попытался вытряхнуть Андрея из штанов. Тут же расхохотался, как будто был пьяный до посинения (и это тоже было охуенно, потому что они не пили уже добрых четыре месяца), Андрей чуть не сбил рукой торшер возле дивана, и Миха почему-то счастливо разулыбался, глядя на это — и почему-то видеть его такого, растрепанного, раскрасневшегося и смеющегося было гораздо приятнее, чем если бы они реально с первого раза все делали без ошибок. То есть, понятно почему: потому что вместе с Михой пробираться через непонятки было правильно, и учиться, как надо, узнавать, как лучше и как больше хочется. — Знаешь, тоже, такой опыт, — клюнув Миху в щеку, Андрей сам чуть не задохнулся от переизбытка ощущений, притираясь куда-то к его бедру. — Не помню, когда себя так с кем-то чувствовал. Чтобы прям изнывать. — И... изнывать, — истерически икнул Миха. — Что за слово вообще? Прекрати, блин, я как будто Ренику передергиваю. Андрей прервался на долю секунды, а потом прыснул, как ненормальный, и принялся с затопившей его нежностью расцеловывать Михе лицо, мелко чмокая в щеки, в нос, в веко куда-то, а Миха, тоже задыхаясь от веселья, фальшиво возмущался: — Да, хватит, е-мае, перестань, ты меня сожрать, что ли, хочешь... Когда лежали, уже потом, после душа, и Миха робко гладил его по голове, Андрей, разморившись, засыпал с мыслью, что все наконец было на своих местах, — пока Миха не ткнул его неуверенно локтем под ребра, и не спросил: — Андрюш? — М? — лениво отозвался Князь. — Знаешь... Знаешь, че хочу? — Миха проникновенно задышал ему куда-то под кадык, выражая свои желания. Андрей через силу разлепил веки, удивившись; откуда у Михи еще оставалась энергия на какие-то подвиги. — Мишут, — хмыкнул он. — Ты уж извини, но мне уже сорокет стукнул, я так сразу опять не могу. Давай хотя бы через часик. — Да я не про то, — фыркнул Миха. — Я просто... Хочу вот так. Чтоб каждый день, понимаешь, да? Засыпать. Чтоб ты меня с кровати спихивал. Шуточки твои за обедом слушать. Рожу твою по утрам первым делом видеть, ну, чтоб, рядом. Андрей замер, не веря, что Миха правда это говорил. — Чай тебе твой ссаный делать. За собакой твоей чмошной говно убирать. — Я тоже, — просто ответил Андрей. — А еще... К Шурке съездить хочу. Ну, знаешь. Здоровье поправить... Рассказать ему. Про нас, понимаешь, да? Андрей тут же встрял: — Да я думаю, он в курсе. Миха стушевался и уткнулся лбом ему в ключицу, но, замешкавшись, объяснил: — Ну я хочу... Нормально. Чтоб честно было, объяснить все, по-настоящему? Понимаешь? — Понимаю. Потому что Андрей тоже хотел. — И Штаты эти. Увидеть хочу. С тобой, нормально, не как в тот раз. И это... Новый год. Я тринадцатый отмечал... Один совсем был. Все с кем-то были, а я один. Не могу больше один, когда мы это самое... — Андрей усмехнулся. — Чтоб понимаешь... Не расцепляться опять. Делать что-то охуенное, снова. Все вместе встречать. Чтоб было дальше что-то. Миха утих и сжал его руку под одеялом. Андрей обнял его крепче и просто ответил, (хотя голос все равно почему-то дрогнул): — Все будет, Мих. Все будет.