Мысли и чувства

В голове крутится не одна фраза, полностью погружая в себя, от чего мигрень невольно напоминает о себе. Антону вовсе не нравится его меланхолия, мешающая ходить на работу, и жить эту жизнь. Осознание всей беспомощности пугает, заставляет содрогаться от мыслей о будущем и настоящем, а прошлое само игнорируется в его сознании, хоть в уголках памяти оно всё так же мелькает, сбивая с пути. Пытаясь хоть как-то исправить данное положение, что мешало функционировать, прогулки стали дольше, а общение более энергичным и бурным, откуда у Шастуна столько сил на такие развлечения, он и сам ответить не в состоянии. Оставаться наедине и думать о вечном так же глупо, по его мнению, как спорить с самым глупым человеком, который упорно будет доказывать тебе, что мы живем в симуляции. Не то, чтобы это была существенная глупость, так только кажется Антону, который не привык утруждать себя мыслями о сути бытия и вселенских заговорах. Последние события, которые даже не хочется вспоминать, заставляют голову гудеть, а руки уже тряслись от стресса. Когда настолько всё не имеет значения, что становится плохо, не на что обратить свой взгляд или подумать о чем либо приятном, ни один человек не кажется Антону достойным его важной компании, хоть один из его, как таковых, друзей упорно старается привлечь внимание. Понятное дело, что под «важной компанией» парень имеет вовсе не свою высокую самооценку, а скорее полное желание изолироваться, несмотря на все свои ловкие разговоры и знакомства. Объяснить такое поведение невозможно, и стараться даже не стоит, в какой-то момент ты перестаешь замечать себя и всё вокруг. Нет времени на самоанализ. – Антон, как насчет прогулки? Или может ко мне? А может поедем в другой город? – Арсений безудержно подпрыгивает на месте, от чего был похож на щенка, который готов было выбраться из своего дома и побежать куда-нибудь вдаль на поиски заветной косточки. Антона даже это веселило, и он часто соглашается на авантюры своего друга. Рядом с ним забывались любые страдания, которые до этого так тревожили сознание, как и грудную клетку, теперь вместо неприятной вмятины, сердце странным образом начинает биться сильнее, то ли от адреналина, что скачет рядом с Арсением каждый раз, то ли от новых чувств, о которых подумать даже страшно. – Сходим в бар? – и Попов соглашается, вмиг успокаивает свою экстравертную сущность, и галантно выводит Шастуна с квартиры, притворяясь его личным проводником в лучший свет, а отрицать этого и нет смысла. Притворства на деле никакого нет, но Антон в этом признаваться не планирует. Он мало думает о своих чувствах к друзьям, только Арсений заставляет на секунду остановиться и взглянуть на него еще один раз, хоть надобности и нет. Заведение, в которое они зашли, тут же ощущая прилив тепла после зимней небольшой прогулки от дома до бара, было слегка затемненным, создавая эффект поздней ночи, вокруг было несколько канделябров со свечами, длинные колоны, что заставляли почувствовать себя в высшем свете, круглые столики, со стульями, на которых мирно лежали красные подушечки. Принюхавшись, можно было почувствовать запах алкоголя, табака и пряностей, что так манили к себе, от чего Антон мигом оказался возле барной стойки с алкоголем, на мгновение позабыв о друге. Играла живая музыка, корнетист с трубачом словно общались друг с другом мелодиями, а барабан заставлял сердце биться в такт с палочками, от чего в теле образовывался некий комок, что казался даже приятным. Голос мужчины, одетого в черный костюм, звучал настолько гармонично со сложившийся обстановкой, что глаза блаженно прикрывались, лишь бы почувствовать всю музыку сполна. – Что будешь заказывать, приятель? – голос бармена тут же возвращает в реальность, и Шастун поворачивается на зов, слегка нелепо глядя на рабочего. – Я? Я не знаю, я тут впервые. – и как по щелчку пальца, Антон чувствует чье-то касание в районе плеч, от чего пугливо оборачивается назад, вызывая у Арсения немного виноватую улыбку. При теплом свете он казался довольно красивым, тень покрывала его шею, оставляя маленький светлый кусочек, и несколько частей лица, нос был слегка покрасневший, а глаза сверкали, отражая все огоньки свеч, от чего отвести взгляд стало крайне сложно. – Антон? Ты слышишь меня? – повертев головой Шастун всё же отворачивается обратно к барной стойке, замечая перед собой меню. Особо много блюд там и не было, только десерты и несколько стейков, которые были, как таковой, фишкой заведения. Но запах вкусностей побеждали всю любовь к мясу. – Можно мне 50 грамм коньяка и это пирожное. – показав пальцем на блюдо, бармен только кивает, а Антон утыкается взглядом в столешницу, задумываясь. Когда мир успел обрести такие серые оттенки? Почему происходят столько неприятных вещей, почему грудь каждый раз болит при любых, даже неважных, мыслях, заставляя тревожиться. Чем бы не занимался Шастун, он чувствовал это тянущее, сильное волнение, от этого ощущения хотелось расплакаться как дитя, но и слез словно больше не было в арсенале его чувств. Одиночество в то же мгновение поглотило, музыку больше не было слышно, рядом никого нет, и этот страх был сильнее любого другого. Умереть в одиночестве, жить в одиночестве, это приговор? Судьба? Выбор? Ответа и нет вовсе, а значит думать об этом будет философия, есть ли в этом смысл? – Антон? – слышать свое имя в десятый раз оказывается самым невыносимым. Злость тут же заполняет всё пространство. – Да что Антон блять? Антон, Антон, Антон, Антон. – смотреть на Арсения страшно, в особенности, когда его рука больше не трясла его запястье, когда появилось ощущение пустоты вокруг себя, а потерять его теперь казалось страшнее любого одиночества. Но разве потеря его не будет как раз таки одиночеством? А как же его остальные друзья, знакомые, родители? Неужели их присутствие ничего не значит, но почему, не видя, не слыша, не чувствуя рядом с собой Попова становится так тошно и плохо? Поэтому в этот же момент Шастун испуганно поворачивается, замечая наконец самого Арсения, что никуда и не ушел, он стоит чуть дальше обычного, смотрит печальными глазами, и не знает что делать. Антон тоже не знает. – Ваш заказ. – слышан стук тарелки с бокалом, и обернуться на звук был скорее рефлекс чем истинное желание. – Прости, если я как-то отвлек тебя. – Попов говорит тихо, и несмотря на общую атмосферу с довольно таки громкой музыкой, его голос оказался оглушительней любого другого звука, вот такая комедия. – Нет, нет, я просто, – парень хватает капкейк с коньяком, и взглядом указывает на место совсем рядом. Это был кожаный диван с таким же столиком как и в других местах бара, как оказалось, там меньше всего света. – Извини, что я так резко среагировал, я так часто падаю в свои мысли. Антон отпивает алкоголь, слегка морщась. Он не говорит с людьми о том, что думает и как думает, но сейчас хотелось сказать столько, сколько бы он никогда не сказал. А Арсений только садится рядом, от чего они соприкасаются бедрами, не то, чтобы Шастун это заметил или уделил внимание, но отсаживаться вовсе не хотелось. Это была немая поддержка, которая так сильно влияла на Антона, что он невольно старался сесть ближе, даже не думая о том, какая может быть следующая реакция его друга. – Я устал скрывать это. Устал жить со странными, навязчивыми мыслями и идеями, я схожу с ума, Арс. Я тревожусь и не могу это контролировать, мне невыносимо так жить. Я хочу чувствовать спокойствие. – говорить о таком трудно и страшно, мысли спутываются, язык заплетается, а молчание Арсения только сильнее давит. – Почему ты не говоришь об этом? – такое искреннее удивление даже слегка позабавило, но и странного ничего в этом вопросе не было. – Потому что боюсь, что это глупость. Детская, наивная, беспричинная глупость. – десерт оказался не сильно приятным на вкус, но есть его было скорее поводом для того, чтобы не сказать большего. – Твои чувства это не глупость. Точно не глупость, ты имеешь право на эти эмоции. Я рядом с тобой, и ты можешь доверять мне. – а когда Антон чувствует как его приглашают в объятия, он тут же убирает с рук всё лишнее, лишь бы поскорее оказаться в тепле. Когда Попов обхватывает руками, гладит ладонями спину, глаза наполняются слезами, которые так давно были не подвластны. А после нескольких слезинок, что уже стекали по лицу, Шастун только сильнее вжался в Арсения, расплакавшись навзрыд. Чувства так сильно затуманили его разум, что только одна фраза промелькнула перед полной бурей: «Я, кажется, полюбил его сильнее любого другого». И теперь, когда эти слова прозвучали в голове, приходит осознание, настолько ясное, что даже закрытые глаза наполняются светом, а в животе приятно скручивало, от чего вмиг захотелось рассмеяться, словно Антон сейчас смотрит нелепую комедию. А когда его смех уже был слышен, Попов всё же выпускает парня из своих оков, слегка удивленно осматривая его лицо. И хоть было достаточно темно, блики от оставшихся слез и улыбка были так сильно видны, что Арсений не может сдержать себя. Когда перед ним человек, который так сильно раскрылся с другой стороны, желание показать свои чувства и мысли по этому поводу сильнее любых последствий. Поэтому, пока Антон находится в неких «конвульсиях», Попов только мягко целует его в щеку, от чего смех тут же прекращается. Но и это не отпугивает, а только сильнее манит к себе, от чего после первого мимолетного поцелуя, следует второй. Оставляя следы губ на лице Шастуна кажется игрой, и теперь тот кажется статуей, которая даже пальцами ног побаивается шевелить, стараясь не спугнуть. Арсений не решается перейти к губам возлюбленного, только смотрит на них с сомнениями и с неприкрытым желанием. – Целуй. – отрешенно говорит Антон, а того упрашивать не надо, когда согласие дано, поцелуй кажется всё более уместным. Чувствовать прикосновение губ ощущается как главная победа, поэтому Шастун тянется вперед, обхватывая лицо Арсения, оттягивая его нижнюю губу, таким образом выражая свои открывшиеся чувства, что так сильно поглотили его в те же секунды. Поцелуй выходит не сильно длинным, немного детским, но настолько необходимым, что и на людей вокруг было плевать. – “Weaving romances...making believe they're true. Give me your lips for just a moment And my imagination will make that moment live. Give me what you alone could give A kiss to build a dream on.” * – только пропел мужчина, после чего последовали звонкие аплодисменты. Антон перестает на них обращать внимания, когда его целуют вновь.